Свидетелем был Берлин.

"- Как больно, милая, как странно, Сроднясь в земле, сплетясь ветвями - Как больно, милая, как странно Раздваиваться под пилой. Не зарастет на сердце рана, Прольется чистыми слезами, Не зарастет на сердце рана - Прольется пламенной смолой. - Пока жива, с тобой я буду - Душа и кровь нераздвоимы, - Пока жива, с тобой я буду - Любовь и смерть всегда вдвоем..." Александр Кочетков "Баллада о прокуренном вагоне" (С любимыми не расставайтась!)

26 марта 1945 года - А помнишь, как мы с тобой познакомились? – нежным полушепотом спросил Вальтер у Клары, по-прежнему тесно прижимающейся к его груди. Три часа вдвоем, казалось, длились всего минут двадцать, но зато каких минут... Сколько было уже сказано нежно глубоких и искренно простых слов, сколько вздохов и поцелуев сорвалось с губ обоих... Сейчас они лежали, обнявшись, под тонким пледом. В комнату все быстрее вползали чернильными струйками сумерки, но ни одному, ни другой не хотелось электрического света. - Как не помнить, - ответила девушка, внезапно засмеявшись легко и звонко, как ребенок. – Я гостила у друзей покойного отца и отправилась на конную прогулку в ближайший подлесок. Спокойно ехала на своей Наяде по осеннему лесу, наслаждаясь, можно сказать, идиллической тишиной и одиночеством, как вдруг из кустов выскочил и перегородил мне дорогу роскошный вороной жеребец. Надо сказать, тебя на нем я заметила не сразу. Пока я знакомилась с Бураном (не надо было все-таки его продавать), а ты безуспешно пытался флиртовать со мной, твой разгоряченный спутник, видимо, устал слушать самоуверенную чушь своего хозяина, решил ускорить события и, пару раз взбрыкнув, заботливо сбросил тебя со своей спины. Помог, как мог, что говорить. На дворе тогда, вроде, стоял сентябрь тридцать четвертого года, не помнишь? Соня, присевшая было во время смеха, снова улеглась под бок к Вальтеру, ласково перебирая его волосы. Все действительно было так. Почти. Конечно, "дача друзей отца" на самом деле являлась конспиративной явкой советской разведки, а в том подлеске она вовсе не гуляла, но ожидала встречи со связником. Встреча, разумеется, сорвалась, но за новое неожиданное знакомство того дня ее шеф в Москве, кажется, готов был благодарить небеса. Случайно встретить в лесу будущего шефа внешней разведки Германии - это действительно походило на везение, которое немногим отличается от чуда. - Начало октября, - поправил начальник. – Да, пожалуй, Бурану я обязан по гроб жизни. Если бы не его горячность, ты, пожалуй, отшила бы меня через пару минут и ускакала, а так пришлось оказывать неизвестному нахалу первую помощь. - Перестань, я же не могла оставить такого бравого офицера истекать кровью. Её же натекло на пол-лица, а ты так вдохновенно изображал страдания... Хотя ссадина оказалась совсем небольшой. Да и к тому же, как показало время, эта встреча была нужна нам обоим. И хватит целоваться, я о другом. Кто, как не ты, открыл мне дорогу в ряды СД? - Я просто понял, что такая умная и очаровательная девушка может быть очень полезна в разведке, и подсказал к каким людям обратиться за помощью… - Но именно этим ты решительно помог мне, инженеру "с сомнительнм происхождением" и двумя годами стажировки за границей в прошлом, поступить на службу в самую пристижную организацию Рейха , - перебила мужчину Клара. - До сих пор не понимаю, как тебе это удалось, - усмехнулся в потолок Вальтер. - Было непросто, конечно, но твое имя либо моя убежденность всегда оказывали на офицеров просто волшебное действие. Потом правда, я слышала, было несколько возмущенных воззваний к тому штурмбаннфюреру, твоему однокашнику, который принял окончательное решение о моем зачислении, но потом всё улеглось, и я у вас прижилась. Как бы в доказательство этих слов, она повозилась и ещё уютнее прижалась к Вальтеру, положив голову ему на грудь. Он, улыбнувшись, провел рукой по ее рассыпавшимся белокурым прядям. - Прижилась... Но ведь не сразу. Помнишь, как мы встретились во второй раз? - Как такое забудется? – сказала Фюрстенберг, криво усмехнувшись. – Мой первый вечно угрюмый шеф, ничего не объяснив, отправил меня в салон "Китти", обмолвившись, что на месте будет ждать молодой хозяин заведения. Сказал только, где находится сам салон, и чтобы я, невзначай коснувшись плеча хозяина, попросилась на работу. Я была просто в шоке, когда увидела там тебя... - Ты не знаешь, какой шок испытал я. А когда ты к тому же попросила дать тебе работу в этом VIP-борделе, я просто потерял дар речи. Ты только представь с каким треском в этот момент обрушилось всё мое идеальное представление о тебе, все иллюзии и фантазии, где ты была непорочным ангелом. К счастью, твоё прикосновение к плечу привело мои мысли в порядок, и я понял, что к чему. Больше "Китти" тебе посещать не пришлось, я позаботился о переводе на приличное место. - Ага, к себе под крылышко. Какая же я все-таки была слепая... Все думала "шутит", "обычный рабочий флирт" и так далее. Вот, помнишь в тридцать восьмом году, когда мы ездили в Швейцарию, ты поспорил с мужчиной из соседнего номера, кто из вас дальше пронесёт свою жену на руках? - И я тогда выиграл, - почти горделиво ответил Вальтер. - Выиграл, выиграл. А помнишь, кто тогда лечил твою больную сорванную спину? – хитро глянув на шефа снизу вверх и блеснув в полутьме глазами, напомнила ему девушка. - Разумеется, моя фиктивная жена, - ласково отведя тонкую светлую прядь, щекотавшую ее губы, ответил Шелленберг с улыбкой. Но уже через мгновение он посерьёзнел, лицо как-то затвердело, словно подсохшая скульптура, и, перевернувшись на другой бок, Клара увидела, что в окне блеснул заметный в сгустившейся вечерней тьме свет фар. – Кажется, Штирлиц подъехал, - заметил Шелленберг рабочим, бесцветным голосом. - Так быстро? – почти испуганно обернулась к нему Клара. – Не может быть. Надо посмотреть. Но только она собиралась вскочить с кровати, Шелленберг снова притянул её в кольцо теплых спокойных рук. - Подожди, - прошептал Вальтер и приник нежным быстрым поцелуем к её губам. - Я сам встану, посмотрю, а ты пока одевайся. Уже время. Печально кивнув ему, девушка, завернувшись в простыню, подошла к шкафу, где она оставила одежду для поездки. «Влюблённые часов не наблюдают", - промелькнуло в голове Фюрстенберг, когда шеф твердым кивком от окна подтвердил ей свое предположение. Затем он широким шагом пересек комнату и включил резанувший по глазам свет. - "Как быстро пролетело время. И отчего-то я очень остро чувствую тоску по тому, что скоро оставлю здесь. В прошлый раз, когда я уезжала из Германии в Советский союз, возможно, навсегда, я ликовала, чуть ли не летала по комнатам в последние дни. А сейчас…» Пока Клара четко и бесстрастно приводила себя в порядок, Вальтер, быстро одевшись, спустился с ее чемоданом вниз. Послышалось хлопанье входной двери, голос штандартенфюрера, добродушные нотки приветствия шефа. И буквально через пять минут девушка, не осознающая, что она замерла у зеркала и настороженно прислушивается, различила звук снова открывшейся и закрывшейся двери. С этим резким хлопком будто что-то оборвалось внутри у Клары. Только сейчас на нее навалился весь чудовищный груз понимания, что всё. Что именно сегодня и сейчас она вот также хлопнет этой хорошо знакомой дверью особняка Шелленберга и, очень возможно, больше никогда не увидит мужчину, дороже которого для нее теперь ничего не было. Тяжелая едкая тоска залила душу Сони и, словно кислота, выела в ней впадину, которую хотелось чем-то заполнить, но девушка не знала чем. На лестнице послышались шаги, а через мгновение в комнате появился Вальтер. Он казался абсолютно спокойным, хотя и лишенным обычной хитроватой веселости. Облокотившись о дверной косяк, он заговорил: - Ну, что ж, тебе надо идти. Штирлица я попросил уложить твой багаж и немного подождать тебя в гостиной. Он уже получил все документы для вашей переправы через границу. Вы семейная пара. Он Отто Альтман, инженер автомобильного завода, а ты его фрау - Софи Альтман. Это всё, что тебе пока что необходимо знать. Остальное расскажет по дороге Штирлиц. Всё. Тебе пора. У вас мало времени. Штирлиц сейчас ведет сложную игру, ему нельзя надолго отлучаться из Берлина, а никому другому я тебя доверить не решусь. Ободряющая улыбка мужчины была как бы смазана, и из-под фальши уверенности проглядывала та же хрустко ледяная печаль, какая терзала Клару. Глаза шефа были недвижны, темны, огромны и, казалось, затягивали в бездонную, безнадежную пропасть отчаяния. Соня поняла, что он играет этот оптимизм, топча свою печаль, только ради нее. И тогда вдруг ее бурлящая февральской поземкой тоска схлынула, оставив только прозрачную стеклянную грусть. Плавно и спокойно встав с кровати, Клара подошла к своему шефу и обняла его, переливая, отдавая всю нежность, на которую она была способна. Уткнувшись носом в изгиб шеи Вальтера, девушка почувствовала, как его руки легли на её талию, а кислотно жгучая впадина в душе начала сужаться. - Обещай беречь себя по возможности, Вальтер, - попросила Фюрстенберг, - помни, что тебе в отличие от них есть к кому вернуться после... - Обещаю, - отстраняясь от девушки, он взял её лицо в свои теплые сухие ладони. – Если ты обещаешь мне не встревать ни в какие переделки и не искать рыцарских подвигов. А то я знаю тебя, Клара Фюрстенберг, ты можешь. - Могу. Определенно, - через силу улыбнулась она. Ощущая до боли, какую не может испытывать тело, щемящую тоску в сердце, Вальтер приник губами к губам Клары. Не было страсти в этом поцелуе, не было суеты. Он лишь передавал море невысказанных слов, которые ему хотелось сказать ей когда-то, но не хватило смелости, времени, нужного момента. - Я тебя люблю, - тихо и быстро прошептала Фюрстенберг, еле сдерживая слёзы. - Я тебя тоже очень люблю, моя милая Клара, - ответил ей Шелленберг размеренно и печально, уже не скрываясь. – Только не плачь. Я тебя умоляю, только не плачь. Ты знаешь, я становлюсь беспомощным, когда вижу женские слезы. А сейчас я должен быть вдвое сильней, ведь я буду один, без тебя. Ну, вот, всё. Мы же расстаёмся не навсегда, а лишь на время. - Мне остается надеяться только на это, - преодолевая комок слёз, так не вовремя вставший в горле, ответила девушка. - Всё будет так, как мы хотим. Стоит сделать все от нас зависящее, а потом просто набраться терпения, и будущее настанет, - улыбнулся мужчина. – И все же тебе пора. - Ты прав, - глубоко вдохнула и выдохнула она, стараясь унять этим дрожь во всём теле. - Пойдём, - развернувшись к лестнице, произнёс Вальтер. Они вместе спустились вниз как раз в тот момент, когда Макс снова открыл входную дверь. Поприветствовав коллегу, Клара, уже нисколько не смущаясь (на это не было сил), в последний раз обняла своего шефа. Кажется, в это объятие она пыталась запомнить его всего, заключить в свои пальцы, свои глаза, уши и нос: от надёжных, тведых плеч и спины до едва ощутимого запаха парфюма и мерного дыхания, от незначительного мягкого касания его губ к шее до рук, бережно, но крепко прижимающих ее к себе. - До свидания, герр Шелленберг, - наконец оторвавшись от шефа, сказала гауптштурмфюрер серьезно и официально, хотя голос ее подрагивал, как ослабшая струна. - До свидания, фройляйн. Удачного пути. Штирлиц, счастливой вам дороги. Срок командировки - сутки, ни часом позже, легенду для вашего большого друга Мюллера мы уже обговорили, - бесцветно и буднично попрощался Вальтер. - Я успею, бригадефюрер, - кивнул Макс и открыл дверь. Пропустив Клару вперёд, он вышел из дома Шелленберга и направился к машине. Девушка шла, как во сне, слепо и безучастно, медленно теребя в пальцах конец шарфика. Штирлиц краем глаза видел ее бледное лицо с глубокими влажными глазами, но пока решил, что ничего говорить не следует, сначала нужно увести ее. Он только слегка провел рукой по плечу Сони, утешая, и быстрее обычного усадил её в Мерседес на переднее сиденье, сам усевшись на водительское. Пока они не выехали на трассу, Софи даже не подняла взгляда, сидя в той же позе, в которую он ее посадил. Штирлиц краем глаза взглянул на ее безучастно опущенную голову и вздохнул. К несчастью, он прекрасно понимал её. Даже лишний взгляд на любимого человека, с которым суждено расстаться - ещё одна боль в сердце. А Сашенька тогда улыбалась... Ее толкали со всех сторон, маленькую, хрупкую, прижатую к ограде, лицо было все мокрое от слез, но глаза на нем сияли, как солнце в грибной дождь. Она знала, что я не хотел бы видеть ее безграничного горя, это сделало бы мою боль сильней в сто крат, но разве эта улыбка могла обмануть меня... И все же мы тогда не могли отвести глаз друг от друга, мучая себя еще больше, ведь разве можно было лишиться этой последней сладкой муки... Сашенька и сейчас стоит у меня перед глазами именно такая, с глазами-звездами и маленькой зажатой в руках меховой муфточкой...Нет, хорошо все-таки, что Клара и шеф не смотрели друг на друга в последний миг, у них уже было время на прощание, а у нас тогда - нет. Соня по-прежнему сидела недвижно, как статуя. Она ни о чем не думала да и не хотела думать, только чтобы не напомнить себе чем-то о свершившейся разлуке. При посадке в машину она не заметила, как выйдя на крыльцо, Шелленберг достал из брюк пачку сигарет, спички и закурил. Его руки до сих пор помнили бархат её кожи, а губы – изгибы её губ. Поистине чистый и хрустально хрупкий смех Софи ясно, словно она стояла рядом, звенел в его голове, но по прихоти памяти тут же сменялся в памяти на ее дрожащий голос и грустный взгляд чуть не плачущих глаз в чернильной полутьме спальни. Никотин, отравляя организм, притуплял ощущения Вальтера и успокаивал дрожь мышц, оставляя лишь покалывание в кончиках пальцев и безграничную пустоту тела, в котором удары сердца, казалось, отдавались втрое громче и чаще обычного. К тому времени, когда мужчина после продолжительных угрюмых раздумий зашёл в дом, Клара и Макс уже выехали из Берлина. Долгое время в машине стояла напряженная тишина, нарушаемая только звуком двигателя и шелестом шин. Изредка Максим поглядывал на девушку, которая, откинувшись на спинку сиденья, равнодушно смотрела в окно. Он всё пытался подобрать слова, чтобы хоть как-то приободрить её, утешить, но понимал, как глупо прозвучат банальные фразы типа: «Всё будет хорошо». Да даже вопрос: «Как ты?» будет нелеп. Потому что Штирлиц сам видел, что состояние напарницы отвратительное. Никакое. Пустое. Будто только что из груди вырвали кусок мышц и сосудов вместе с сердцем. Боли еще нет, но человек стоит с ужасом на лице, глядя на свежую рану и не понимает, как такое могло случится именно с ним и как он может видеть это, почему он не мертв до сих пор. А если представить на секунду, что такой человек не погибнет, а продолжит жить, то именно так чувствовала себя сейчас Соня. Она как будто не ощущала в теле привычного сердцебиения и стука пульса, до этого казавшегося таким естественным и неизменным. Наверное, мир сейчас был для нее серым и пыльным, словно в жутком медленном кошмаре, где вокруг тебя нет никого и ты сам себе кажешься пугающей тенью, призраком. Но молчать Кларе в таком состоянии тем более не стоило, опытный разведчик понимал это, как хороший психолог. Максим Максимович знал, что для девушки это может закончиться уходом в себя, отрешением от всего насущного, длительной депрессией, исход которой может быть самым плачевным... - Тебе тяжело уезжать сейчас, девочка, понимаю, но зато я здесь буду знать, что ты вне игры и в безопасности. И ему, поверь, тоже будет спокойней, если не придется каждую секунду опасаться за твою жизнь на том адском балу, который начинается теперь в Берлине, - наконец сказал Макс размеренным успокаивающим голосом, взвешивая каждое слово. - Я знаю, - судоржно вздохнула она, резким движением смахивая покатившуюся по щеке слезу. – Забавно выходит, если честно. Меня прислали на последние месяцы для работы в Рейх, именно чтобы помочь тебе, а выходит так, что я только мешала и тебе пришлось еще и эвакуировать меня. - Твоя "эвакуация" для меня куда приятней, чем постоянный страх ареста напарницы, поверь. Считай, что этой поездкой ты меня выручаешь. К тому же я давно хотел проехаться по живописной местности в компании прелестной фройляйн, - ответил Штирлиц, с лучистой улыбкой обернувшись к спутнице. И Клара непроизвольно ответила на нее. Одиночество, которое глодало изнутри её душу, начало рассасываться. Она чувствовала искреннее тепло и поддержку, исходящую от напарника, и девушка по внезапному желанию доверительно положила голову ему на плечо. Сейчас Штирлиц и только Штирлиц олицетворял для нее спокойствие и надежность. И искренним движением, в котором не было ничего романтического, прижавшись к нему она могла дать волю нервам, чтобы потом, через несколько минут, окончательно взяв себя в руки, идти по жизни дальше. Она уже точно знала, что так будет, хотя душа болела нестерпимо. В памяти мелькали воспоминания, связанные с Вальтером: тихий осенний лес и грива прекрасного жеребца, первая совместная работа, шутки и их слишком правдоподобная игра супругов в Швейцарии, тот кулон на приеме, прикосновения невзначай, многозначительные взгляды, объятия, признание в любви, ночи, полные ненасытных разговоров, поцелуи, улыбки, фразы, смех, понятный только им двоим… Пиджак Макса было жаль, но отстраниться у Клары не получилось. Слезы текли, не переставая. Так естественно и безболезненно, будто она никогда не знала состояния, в котором люди не плачут. Вся боль раненной высохшей души выходила с этой непривычной слабостью, с потоком очищающей солёной влаги. Штирлиц, закаменев плечом, даже не пытался успокоить свою напарницу. «Плачь, девочка, плачь.... Это освобождает твои заржавевшие чувства, очищает сердце от смертельного уныния. Станет легче. Должно стать. Ты, конечно, не выкинешь его из сердца, но наоборот дашь ему там естественное место на долгие годы. И мысль о Шелленберге уже не будет жечь твою истерзанную душу раскаленным металлом, но станет для нее лечащим бальзамом, горьким, и в то же время необходимым", - мысленно говорил он ей, не отрывая твердого взгляда от летевшей навстречу дороги. – "А дальше время сделает своё дело. Так бывает со всеми нами, и твое счастье... или горе, что ты почувствовала это сейчас, в двадцать девять, а не той девчонкой, что пришла в разведку. Бедная моя девочка...».