Слишком странный для тебя

Это был Генрих. Саша не был удивлён его приходу. С одной стороны, когда срабатывает закон подлости, это никогда не кажется удивительным, а с другой, нельзя было не предположить, что Генрих узнал о плане Йохена и предотвратил побег или же пришёл предотвратить теперь, в точно назначенный час. Высокий, стройный, идеально одетый и по-своему элегантный, хоть и положили на него последние годы глубокую тень болезненной усталости и разложения, тронувшего его злое и холодное лицо, казавшееся Саше таким уродливым, он вошёл, остановился посреди комнаты и, брезгливо поморщившись, стал неторопливо стягивать с пальцев перчатки. — Разумеется я всё знаю, — его голос звучал спокойно, но в напряжённой фигуре ощущалось сдерживаемое раздражение. В наклоне тщательно причёсанной головы виделось что-то змеиное. В этих тонких и долгих руках — отвратительно паучье, в профиле — невыносимо бренное и гадкое, как гадок самый нелюбимый и несправедливый учитель. У Саши всё в нём вызывало отторжение, особенно сейчас, вплоть до тошноты, до желания отодвинуться как можно дальше, отвернуться и не чувствовать его присутствия, не иметь представления о его существовании — да, помочь тут могла только его смерть, только полное его исчезновение с лица земли.  — Странно, если ты до сих пор не понял, но всё это заведение устроено с целью контролировать умонастроения здешнего офицерского состава. Всюду установлена прослушивающая аппаратура, а шлюхи обучены заводить определённые разговоры. Так что люди, которым полагается прослушивать записи, сообщили мне о твоих жалких манипуляциях. Неужели ты думал, что это сработает? — Его тонких губ коснулась острая улыбка, через мгновение показавшаяся грустной. Он достал из-за спины пистолет и стал его рассматривать, — давным-давно пора от тебя избавиться, и, правда, странно, что я до сих пор этого не сделал. Но ты мне напоминал об Эгмонте. Помнишь такого? Уже не важно. Мне всё равно. Саша затаился в углу комнаты. Страшно ему не было. Во всяком случае, тот, подавляемый, подсознательный губительный ужас, который невольно вызывал в нём Генрих и сейчас отчего-то почти затихший, не имел никакого отношения к страху смерти. Во-первых, потому что если был пережит момент, когда избавление от страданий казалось райским подарком, то во всей последующей жизни смерть уже нельзя воспринимать как нечто абсолютно недопустимое. Во-вторых, потому что час был тот самый (часов не было, но Саша полагался на свои собственные, отсчитывающие отрезки времени по лёгкому биению в висках) и должен был прийти Йохен. Прийти и забрать куда-то в неизвестность, в перемены и в исполнение надежд. Если Йохен столкнётся с Генрихом, то драки не миновать. Значит, нужно потянуть время, дождаться. Значит, нужно Генриха спровоцировать и сделать главную ставку то, что он в своей самонадеянности не предпринял никаких дополнительных мер по предотвращению побега… — Меня другое смешит, — Генрих и впрямь тихонько фыркнул и, чуть прищурился, посмотрел наконец на Сашу и тут же выявил своё отношение мгновенно промелькнувшей в тёмных глазах злобой, — ты всерьёз подговаривал этого недоумка Пайпера меня убить? Неужели ты думаешь, что он верит всему, что ты говоришь, всей этой дряни про любовь или что ты там ему на уши вешаешь? Впрочем, ладно, может верит, мозгов у него и впрямь маловато — я как-то в далёком прошлом сталкивался с ним и имел случай в этом убедиться. Но не настолько же он туп, чтобы ради дешёвой подстилки, которую он по своим убеждениям и человеком считать не должен, лишиться всего, что имеет? У него, если он тебе про это не рассказывал — что вряд ли, семья имеется, детей без счёта. Ладно, я ещё могу поверить, что этот идиот задумал украсть тебя, чтобы припрятать где-нибудь для личного пользования. Но даже если бы он это сделал, ты бы ему рано или поздно надоел. И я бы даже позволил этому случиться, но, видишь ли, от него ты наверняка сможешь удрать, и, возможно, исхитришься удрать настолько далеко, что… В общем, мне не хотелось бы, чтобы ты когда-нибудь добрался до Эгмонта. Это единственное моё желание, вернее, нежелание. Нежное шестое чувство дало знать, что Йохен близко. Саша доверчиво прислушался к покалыванию в неошибающемся сердце. Не так уж точны были его внутренние часы, но раз Генрих пришёл в назначенное на побег время, значит Йохен уже чуть опаздывал и должен был прийти вот-вот… Стоило задуматься, что Йохен и впрямь не упоминал о своей семье, но… Но он не говорил и о том, что знал Генриха. Неужели действительно Йохен не так уж искренне верил в так называемую дрянь про любовь и раскрывал только то, что считал нужным? Они никогда не обговаривали, чего Йохен после своего опасного шага лишится, но Саше отчего-то казалось естественным, что Йохен пойдёт за ним куда угодно. Должно быть, сам запутался и, стараясь себя правильно настроить, себя же накрутил, принял желаемое за действительное и действия Эгмонта приписал Йохену. А на самом деле нет и быть не может никакой второй такой любви. И Генрих прав… И бог с ним. Важнее то, что Генрих просчитался.  — Ты заблуждаешься, он меня любит, — пришлось сделать усилие, чтобы произнести это с лукавым вызовом, с ласковым укором, как наивному ребёнку, который оспаривает простые истины, и сопроводить покачиванием головы и кое-как выдавленной из себя снисходительной улыбкой. Но и глаза сверкнули ярко и уверенно, и грубость акцента подчеркнула упрямую силу сказанного, — он всё для меня сделает, стоит мне только слово сказать. Генрих усмехнулся, но как-то нервно, и чуть заметно побледнел, быть может догадавшись или только почувствовав, куда дует ветер. Давно Саша так с ним не говорил. Не было повода. Но теперь старое, пройденное и забытое по первому зову вышло из тумана, как тогда, из холодного дома, из весны и тревог, и повисло в воздухе прежним между ними барьером. — Точно так же, как Эгмонт. Помнишь такого? Ведь он очень похож на Эгмонта. Они практически одинаковые, разве ты не замечал? И конечно он всё ради меня бросит, так же, как Эгмонт, которому было совершенно на тебя наплевать. Ведь я в тысячу раз лучше тебя, но даже если бы ты был лучше в миллион раз, у тебя всё равно не было бы ни шанса. Потому что он мой. Вот увидишь. Похоже было, что Генрих смутился. Вряд ли обидные слова сильно его задели, но, да, должны были задеть, особенно если он старался делать вид, будто с памятью об Эгмонте распрощался, а она, вот, никуда не делась, не потеряла в цене и ранит как и прежде. Но сильнее должно было его покоробить сравнение Эгмонта с Йохеном, ведь верно, Генрих не мог этого не заметить, и даже если не придавал этому значения, теперь, ткнутый в это носом, да ещё так очевидно и самонадеянно со стороны Саши, должен был хоть ненадолго задуматься и задаться вопросом: вдруг и впрямь сходство между Йохеном и Эгмонтом не ограничивается внешним? Саша знал, что это не так, но Генрих, внезапно поставленный перед фактом, что он не замечал такой важной детали, растерялся и расслабил сжимающую оружие руку. И тут бесшумные тигриные шаги, к которым Саша, из последних сил растягивая паузу, прислушивался, достигли цели. Дверь осторожно приоткрылась и Саша мгновенно к ней метнулся, втащил безотчётно заупиравшегося Йохена внутрь и, чтобы сильнее сбить его с толку, подтолкнул вперёд себя. У Саши не было плана действий, вернее, план складывался сам собой, одна непоправимость летела за другой, всё произошло быстро. Йохен, переступив и обретя равновесие, остановился и с удивлением уставился на Генриха. Хотя, был ли Йохен удивлён или испуган, Саша, находясь за его спиной, не видел, но это было и не важно. Главное, Генрих в ответ на резкие и потенциально опасные движения машинально вскинул по направлению к двери пистолет, но поднять его не успел. Всего лишь на какую-то секунду — одну, но фатальную, он промедлил, вольно или невольно, чтобы присмотреться к лицу вошедшего. Чтобы за одно мгновение узнать, но ещё за море безнадёжных мгновений пропустить сквозь сердце прежде сказанные, жестокие, всё-таки задевшие сашины слова и вглядеться, сравнить и признать, что и правда похож. Да, действительно. Чем-то сроден. Всегда был. Осознанно или нет, но он дал этому этому произойти: лицо Генриха ещё успело напоследок измениться. Ни Саша, да и никто на свете, кроме единственного нелепого исключения, подтверждающего правило, не стал бы свидетелем подобных метаморфоз. Обычное презрительное и холодное выражение словно бы растаяло и в исказившихся слабой прозрачной улыбкой губах, в бессильно сведённых бровях и в глазах, со всей чуткостью вглядевшихся, потеплевших, заплывших и странно блеснувших, отразилось нежное признание в любви к прекраснейшему в мире цветку. Конечно не к этому жалкому подобию, что сейчас вкатилось в комнату, но к тому, его оригиналу, навсегда потерянному в промелькнувших мучительных днях и в розах, и в терниях в дикой стране далеко на востоке. Может, за подобное мгновение возвращения былого чувства натура более романтичная и отчаянная, чем у Генриха, отдала бы всё. А может, проще: Генрих и впрямь себя убедил, что всё прошло, но, заново убедившись, что никогда не пройдёт, оказался настолько поражён, уязвлён и брошен в пучины одиночества, что замер и растратил последнюю секунду на любование своей неизбывной болью, а не на извечную борьбу за жизнь. А Йохен, естественно увидев, что на него направлен пистолет, непринуждённо и даже будто бы не очень торопливо тоже выхватил оружие и причин раздумывать не обнаружил. Раздался расколотивший пространство выстрел, Генрих тут же свалился. Едва ли Саша это увидел, да и не искал он в своей мести картинного удовлетворения — только самого факта, что этого человека больше не будет. Дверь закрыться не успела, договариваться не пришлось. Ещё раньше, чем кто-либо из испуганных и всполошённых сообразил, что прозвучало, они уже были в коридоре. Намного раньше, чем благородной кровью пропитался ковёр, они были на улице, жаркой, летней, превосходной и звёздной. Тут же ждала машина, тут же ждал сияющий пустой проспект и раскрывалась тёмная даль. Поехали быстро. Молчали долго. — Отъедем от города, там в одном месте приготовлена для тебя машина. Разберёшься по картам? Долго придётся ехать, но чем дальше на восток, тем проще. Может, потом разумнее будет пробираться пешком, думаю ты справишься… Тут только Саша как следует расслышал в глухом посвисте хищной птицы, что Йохен и впрямь с ним не побежит, и в своём сердце расслышал, что это отчего-то досадно. Должно быть, всё от той же ошибки восприятия, от несоответствия желаемого действительному и от любви, которая на этот раз осталась без ответа. Тут только Саша как следует рассмотрел, как Йохен красив, каким он стал родным и близким и как он дорог неошибающемуся сердцу. — Что же ты будешь делать? — Саша не собирался его просить и уговаривать, и даже если бы всей душой этого хотел, не стал бы. Но хотел. Быть может, не так сильно, как тогда, с Эгмонтом, но всё-таки так, что щемило в груди. И всё внутри холодело от странной обиды и сознания собственной ненеобхдимости. — Там видно будет. Об этом не переживай. Разберусь. Ну что, посадят меня? Казнят? Разжалуют? Может, это вообще вышло случайно, кто знает? Может, по неосторожности. Может, удастся замять — а иначе чего этот гусь таскался по борделям, размахивая огнестрелом? А может и не удастся. Что ж, надо отвечать за свои слова и действия. Как бы там ни было, ты того стоил, — тут только Саша как следует увидел его быстро к нему обратившуюся и так же быстро ускользнувшую к дороге печальную улыбку и любующийся, добрый и ласковый, но уже сожалеющий о содеянном взгляд. Вернее, сожалеющий не о выстреле и не о грядущих последствиях — ведь даже если не хотел Йохен никого убивать, всё равно, чем последствия тяжелее и неотвратимее, тем больше и безрассуднее подвиг из разряда тех, что совершаются ради прекраснейших в мире цветов в наш сентиментальный и неблагоразумный век. Йохен, будучи натурой достаточно романтичной и отчаянной, на такие подвиги должен быть горазд… Сожаление в его милых глазах коснулось другого. Даже не того, что Саша, как теперь открылось со всей очевидностью, его использовал и подставил — это было бы ему вполне простительно, происходи он из той самой цветочной породы, выбирая между которой и всем остальным, выбирают её, — а он происходил. Сожаление, скорее, вызывало то, что Саша всё-таки не оказался в достаточной мере любим, чтобы и впрямь стоить подобного подвига и этой громадной бессмысленной жертвы. Йохен пошёл бы на неё и по меньшему поводу, ибо всю жизнь тянуло пойти. Но не в этот раз. «Надеюсь, ты отыщешь своего Эгмонта», — сказал на прощание с поддельной безутешной радостью, без какой бы то ни было зависти, даже без тоски. Отпускал запросто, будто так и задумал. Будто и впрямь оказался солидарен с Генрихом в прогнозах на будущее и видел много больше благородства в том, чтобы избавиться от надоевшей игрушки красиво, а не марать своей недолгой сумасшедшей любви и остывающего нежного наваждения постепенным разочарованием. Йохен ведь выбрал всё остальное — за дни и недели до или за секунду после выстрела, и был этим выбором почти что горд, и по-прежнему принадлежал всему остальному и своей жизни, пусть и испорченной, но не отринутой. Саша напоследок только прижал его к сердцу, увы, навсегда любимого, и потерял из виду и сам потерялся, унося тяжёлое стойкое ощущение, что слишком многое осталось позади. Что из грядущего могло встать перед его мысленным взором? Долгая трудная дорога всё дальше и дальше на восток — это было в настоящем. Преодоление сотен препятствий и трудностей, голод и холода, борьба без конца с новым жестоким миром, осенний путь за Урал — это было почти настоящее, Саша знал, что так будет. Это он видел ясно. Но что дальше? Эгмонт в крохотном туманном приморском городе, уязвимый как ангел, печальный и нежный, смирившийся с невольничьей долей, быть может уже лишившийся своего защитника и охранника, но не потерявший покорно носимой в сердце надежды на новую встречу, ведь ничего другого у него нет. Вот он совсем научился говорить по-русски и сравнялся с обыкновенными людьми, вот трудится в грязи и безнадёге, чтобы как-то обеспечить пропитание, вот окончательно прощается со своим прежним немецким обликом и становится в тысячу раз проще и бесконечно милее — худо одетый, измождённый работой и тяготами, обросший новой жёсткой спутанной шерстью, огрубевший и заиндевевший, выживающий кое-как, но такой любимый, что заранее внутри всё болит и ноет. Он будет только рад. Встретит только с лаской, не решающийся ни в чём упрекнуть, прильнёт прекраснейшими в мире горькими цветочками… Видел ли Саша это? Этому суждено было статься. Но умиротворение, согласие с самим с собой? Остепенение, оседание на одном месте, медленное загнивание в мышином углу, беспробудная скука, невыносимый груз воспоминаний о годах унижений, тяжёлые следы и старые раны? Пригодность к позорному и несчастному, мирному и безропотному существованию, тихая жизнь в бедном доме, туманные рассветы, дожди без конца и протекающие крыши, рассыпающиеся переплёты книг, куры и козы, яблоневые сады, одни и те же лица, разговоры об одном и том же, спокойные ночи, счастливые дни с Эгмонтом, всё прощающим, таким хорошим и трогательным, таким красивым, что по-прежнему внутри всё болит, и забота о нём, выполнение данного при долгожданной и радостной встрече твёрдого обещания и честного слова никогда больше его не покидать, никогда не заставлять ждать — одно и то же милое, вновь и вновь напоминающее о ком-то лицо, синие глаза и любовь, которой нет предела. Видел ли это? Да, но этому не суждено было статься. Но дальнейшая борьба, долг перед соотечественниками, перед родиной и собственной совестью — или только острая потребность оправдаться и перечеркнуть былое, война без конца в крови и копоти, партизанщина, подполье, разрушение врага изнутри и снаружи, многие-многие годы, бессчётные жертвы и вырванная, выбитая в неравных сражениях, заслуженная священная победа… Это видел. Этому суждено было статься.