Слишком странный для тебя

Перед чуть затемнённым углом коридора Пайпер продумано замедлил шаг, чтобы, дав себя нагнать, прислониться к стене, со скромным лукавством посмотреть в пол и, вскинув ресницы, в полумраке поймать в густую черноту своих зрачков — не уйдёт птица. Он рассчитывал увидеть лицо лётчика, немного смятенное, немного растерянное, побледневшее и, как по складу тревожных бровей будет ясно, готовое идти куда угодно — раз уж царствует звёздное лето, в жаркий близкий лес и в шёлковую стрекочущую траву. Пайпер уже собирался плавно вильнуть в сторону, дабы позволить принцу приблизиться и, возможно, да, это было бы чудесно, если бы он опёрся возле головы Йохена рукой о стену и навис бы рядом и сверху… Но ничего подобного. Широкими летящими шагами, едва касающимися земли и даже пыли с вытоптанных половиц не поднимающими, лётчик пронёсся мимо и преодолел тёмный поворот. Йохен, ещё не осознав провал, сделал несколько шагов следом и робко понадеялся, что он обернётся. Но и тут нет. Неестественно, нечестно и даже как-то немного смешно и нелепо было это небрежение — не попасться на удочку, на которую даже главный идеолог чистоты арийской расы попался, а этот родовитый лётчик взял да и уплыл. Скорее всего он вполне догадлив, но не может же такого быть, что лица своего пола его не привлекают в принципе — в подобную однозначность Йохен просто не верил. И без этого могли иметься целые звёздные скопления причин и, возможно, весьма уважительных, по которым этот Генрих не повёлся, но Йохен всё-таки почувствовал себя униженным, настолько даже, что прикусил губы и шёпотом ругнулся. Да и чёрт с ним? Да, да, конечно, чёрт с этим выпендрёжником, пускай себе катится куда подальше. И всё-таки Йохен, торопливо шаря по карманам, преодолел коридор и, выйдя на крыльцо, увидел, что небесного принца уже не было. Уехал мгновенно или прямо с крыльца расправил крылья и улетел. Ещё раз тихонько чертыхнувшись, Пайпер закурил. Послушно дыму, внутри всё начало избавляться от напряжения и от этого немного дрожать, как после долгого бега. От мысленного взора не уходило видение тонкого ящерного хребта на нежной длинной шее. Удастся ли от этого куда-то деться? В ближайшие дни — нечего надеяться. Йохен уже знал это дурацкое, но заложенное, увы, тысячелетиями природного отбора инстинктивное чувство: потребность добиться того, кого мозг порывисто посчитал своим идеалом и лучшим партнёром для оставления и воспитания потомства. Чушь собачья, от неё не останется и следа, как только будет утолён первый интерес и когда станет очевидна извечная ошибочность влюблённого порыва. Можно его и перетерпеть — заняться делом, окружить себя людьми, оградиться от глупостей, напиться, в конце концов, и свалиться в реку, но нет, куда там… Уже к вечеру Йохен по своим каналам выяснил, что Генрих цу Зайн-Виттгенштейн числится в пятой истребительной эскадре, ночной, молодой и ранней, недавно переведённой на восточный фронт из Пруссии. Место их базирования лежало неблизко, дорога была не ясна и опасна, не все дела были переделаны, да и вообще, королевская аура к вечеру развеялась и очарованный злой туман с сознания сошёл, уступив место усталому благоразумию. Пайпер мог бы, будь он менее упорным и амбициозным, отступиться… Но благоразумие его и подвело. Этот Генрих разбередил ему сердце и оно, задетое и уязвлённое, с храброй надеждой попросило о лечении и любви, хотя бы о такой, к которой Йохен привык. Искать её требовалось на взлётном поле, а на каком, если не на этом? Хоть и далёком, но ближайшем и ещё не изведанном. Однако, не стараясь себя обмануть, Йохен признал, что первой побуждающей причиной остаётся желание ещё раз увидеть Генриха, ещё раз попытаться и ещё раз испытать боль отказа. Всю тягостную и беспокойную ночь ему снились сиреневые цветы, змеи и крапивницы. С утра гудела голова и сердце щемилось от дурного предчувствия, но останавливаться уже не с руки. Договориться со своими коллегами было просто — все были его друзьями и если и относились к его славе, прежней и нынешней, с весёлой брезгливостью, всё равно не оспаривали его в большинстве дел счастливое первенство. Йохен получил и машину, и свободный и жаркий, в любом случае потерянный в перерыве между военными операциями день, и формальный повод для поездки. Всю дорогу палило солнце. Пайпер разделся до рубашки и заново возненавидел бы пыль из-под колёс, если бы она не оставалась виться раскалёнными сухим клубами позади. Душную вонь исправной машины разгонял на скорости ветер, наезженная грунтовка, точно как по карте, вилась прямой светлой лентой по берёзовым рощам и заросшим как попало полям. Партизанами бог миловал. Через несколько часов Йохен приехал и сразу словно бы угодил на васильковом лугу в капкан. Интуитивное чутьё сработало безошибочно или это уж от судьбы не уйти — первым взглядом, которым он окинул базу, он наткнулся на Виттгенштейна. Тот, напоминающий разморенного солнцем лебедя, грелся на солнышке, будто бы нарочно на виду и будто не на войне находился, а на курорте — сидел, откинувшись, на деревянном шезлонге у стола с напитками, в одиночестве и в живописном окружении кустов буйно цветущего желтоватым снегом краснокоренника. Йохен не стал надевать ни китель, ни фуражку. Он с дороги слегка замучился, но знал, что растрепавшиеся светлые волосы выглядят лучше и что эта его простая рабочая запылённость придаст фигуре много больше силы, власти и привлекательности здесь, чем тяжесть формы, которую обычно всё-таки боятся и оттого презирают, особенно эти избалованные дети аристократов, тем более с таким шиком и комфортом устроившиеся. База действительно выглядела аккуратно, чисто, ново и даже как-то празднично. Впрочем, у лётчиков всегда так. Развязной и усталой походкой, сложив руки на поясе и по-кошачьи щурясь от солнца, Йохен подошёл. Он успел рассмотреть тёмные авиаторы, странным образом меняющие лицо Генриха: угадывалось в нём что-то крайне изящное и хрупкое, что-то от африканских звёзд, и его руку под закатанным рукавом рубашки — белую, нервно расслабленную и предельно тонкую, особенно в том месте, где её безбожно плотно перетягивал ремешок часов. Показалось, что эта рука из цельного льда, причём такого холодного, что он не только солнцу не поддастся, но даже под ударом топора не пойдёт трещиной, только гулким и сухим, убегающим в толщу звуком, по которому ясно, насколько лёд крепок и силён… Не смущаясь, Йохен сел на соседний стул и улыбнулся, довольно, спокойно и уверенно, будто ему только что с жаром заявили о том, как сильно ждали его приезда. — Здравствуй. Не подав вида, Генрих немало удивился от такого фамильярного обращения. В самом деле, здравствуй? Люди не смели позволять себе в отношении него таких вольностей. Он же решил, что точно не встречал Пайпера ранее, так откуда эта наглость и навязчивость? Разве Виттгенштейн похож на того, с кем можно шутки шутить? Из-под непрозрачных стёкол солнцезащитных очков Генрих присмотрелся к эсэсовцу и с презрением нашёл того вполне симпатичным в широком понимании этого слова — посредственность. Генрих выждал паузу, которой должно было высказать непонимание, тихонько фыркнул и кончиками пальцев стянул с лица очки. — Добрый день, герр?.. У вас послание от оберфюрера Виша? Появились какие-то проблемы? Мне казалось, что я вчера изъяснился доступно. Йохен перевёл дух и осторожно выдохнул. Воображение играло с ним злую шутку: суженные глаза напротив заблестели влагой от встречи с солнцем и оттого заиграли бурыми и рыжими всполохами, как в прозрачной чашке с крепким чаем. Прекрасные всё-таки глаза, как у сокола… Руки сами собой смущённо съехали запястьями меж коленей и сцепились пальцами. Взгляд рассеянно поплыл в сторону, склонив лицо и по-волчьи поведя своим не слишком арийским носом по ветру, Йохен плавно повернулся и глянул на принца искоса, из-под ресниц, тоже с туманом и с наигранной робостью и болью. — Меня зовут Йохен. Вы кое-что забыли вчера у нас в штабе. Всё правильно. Генриху стало на какой-то момент немного стыдно за свои грубые мысли и вообще за грубость. Ох уж это воспитание — веди себя как угодно, но если кто-то тихо скажет, что обиделся, привитые манеры возьмут своё. В голову полезут совестливые мысли о том, что у каждого есть сердце и у каждого есть имя, и каждый не имеет права вытирать ноги о другого просто потому, что этого имени и сердца не знает. Генрих ощутил себя немного неловко. И ещё более неловко оттого, что прекрасно понимал игру этого подлеца, которому знакомо манипулирование, — понимал, но противостоять не мог, вернее, чувствовал, что скользит по заданному направлению и, что самое скверное, хочет скользить… И ещё сквернее — испытывает желание поймать и вернуть себе взгляд этих милых оленьих глаз. Генрих не любил, когда люди на него не смотрели, а настоящим кошмаром было, если люди смотрели не на него. — Серьёзно? Не припомню, чтобы я брал с собой что-то такое, что мог там забыть. Очень благородно с вашей стороны приехать сюда только ради того, чтобы сообщить мне эту новость, Йохен. Вероятно, вы здесь не только поэтому. Пайпер с достоинством принял перешедшее к нему, пусть мнимое, но превосходство и почувствовал себя увереннее и хитрее, что самое главное, опытнее. Может и выгорит ещё дело? С этим принцем, конечно, сложно, но и он не изо льда и хрусталя. Похоже, вот, его слабое место — его воспитание, которое заставит его больше смутиться своей ошибке и грубости, чем чужой. Как же это мило. Как же он… Даже приподнялся немного на сиденье, оторвал и выпрямил спину и одна светлая рука соскользнула на колено так, что можно предположить, что посыл этого движения — руку протянуть и примирительно коснуться того, кого, может быть, обидел. — Мне хотелось с вами… Познакомиться с тобой, — удивительная нервная дрожь, какой давным-давно не испытывал, прошлась по горлу и Пайпер невольно сглотнул, ощущая, что кожа вокруг глаз, чёрт побери, краснеет и кончики ушей, должно быть, тоже (ну ничего, за загаром не видно). Пайпер поставил один локоть на колено, подперев ладонью шею. Это движение заставило его немного наклониться и посмотреть на принца из-под бровей, будто бы смущённо и виновато. Вдобавок Йохен поднял и протянул свободную руку и будничным дружеским жестом коснулся тёплых досочек лежака. Ещё сантиметров пять вперёд, коснулся бы его ног. — Не знаю, что изменится от того, что мы познакомимся, Йохен, но если вы так хотите, то пусть будет по-вашему, — Генрих мог бы сказать «нет», но то ли странная гордость, то ли всё та же совестливая жалость… Может интерес, любопытство (пусть и губительное скорее всего, пусть губительное). А может и правда какая-то его часть решила поддаться, от скуки ли, ради забавы… Генрих никого не любил, но хорошо относился к Мари, чудесной девушке, ровне ему по статусу и воспитанию — она уже несколько лет считалась его невестой, но хранить ей верность было наивно и не нужно. Но ещё наивнее было бросаться на первую встречную — попросту неразумно, поскольку Генрих, знатный, богатый и с высоким званием (при этих составляющих его красота или её отсутствие в глазах смотрящей уже ничего не решала) был завидной целью для каждой. Ему достаточно было обратить на девушку внимание, чтобы запустить механизм естественного хода вещей, который приведёт к постели (конечно если это не будет иметь последствий), но он редко тратил на это время. Он вращался в такой среде, где излишняя настойчивость не приветствовалась, поэтому ему не было нужды оберегать свою честь и кого-то отталкивать. Он бы непременно оттолкнул при надобности, но этот Йохен… Действительно птица, вернее, пушистый зверёк другого полёта, мелкотравчатого и незначительного. Чего он хочет? Он же из СС, они там конечно все чокнутые, но не настолько же, чтобы заниматься проституцией, это смешно просто… Впрочем, даже если бы так, зачем ему деньги? Просто ищет себе приключений. Может быть, и впрямь влюбился с первого взгляда (но это у него конечно не любовь, а наверняка предельно привычная его шкуре похоть — результат жизни в безнравственной среде и чьей-то извращённой любви). Опустив ноги на выжженную землю, он встал и возвысился над Йохеном, детским жестом немного задравшим голову. Пальцы Генриха потянулись к переднему карману рубашки, откуда он достал тонкую сигарету с позолоченным основанием, с едва заметной улыбкой поймал ноздрями приятный сладковатый запах гардении, которая для него пахла роскошью. Неторопливо и даже нарочно растягивая жесты, он щёлкнул зажигалкой и сделал одну затяжку, после чего, опустив руку, поднёс сигарету к губам Пайпера. — Попробуйте. Отец привёз из Англии. Если понравится, дам целую. Раньше Йохен чётко разграничивал такие вещи, умел видеть, где притворство, а где истинное увлечение, но сейчас он не видел ничего сквозь розоватую пелену, перекрывшую глаза. Это потому что принц поднялся. Так бывает, когда долго лежишь, а затем резко встаёшь: дыхание перехватывает под горлом и в глазах темнеет, именно это и произошло, вплоть до искрящих россыпей и звона в ушах, хоть сам Йохен не двинулся с места. Этот маленький обморок был плохим предзнаменованием. Йохен терял сознание только в юности, в течение пары странных недель после того, как старший брат убил себя. Пайпер знал, что его слабость, это его сила, вернее, бессилие. Он посмотрел на Генриха снизу вверх, зачаровано и сонно. Он не ожидал, что сигарету таким вот откровенным жестом поднесут к его лицу, но ему до пробежавшего по крови огня это понравилось. Было в этом что-то такое, чего не было в простых милых лётчиках, но что могло быть только в таком, злом и сложном — пренебрежение аристократа к черни и вместе с тем физическая страсть, проявленная в такой оскорбительной или, скорее, собственнической малости и всё же значащая больше улыбок и слов и куда больше и острее распаляющая. При стоящем случае Йохен умел и любил быть жертвой и уступать инициативу сильному, правда, возможность такая выдавалась редко. Кроме того, Йохен знал, что распутная способность принять любое унижение, когда ему это на руку, это его сила, вернее, бессилие. Он не торопился. Слегка склонил лицо, лукаво и скромно улыбнулся, затем одним движением съехал к краю сидения, загоревшим лицом ближе к этой светлой и тонкой, как призрак, руке. Такое шаткое положение дало ему право на опору и Йохен максимально деликатным и ласковым жестом положил ладонь принцу повыше колена, совсем невесомо, будто прося удержать его, если что. Если что, но не сейчас. Медленно и будто пристыжённо, раскаиваясь и погибая от греха, он опустил ресницы, постарался извернуть лицо так, чтобы всё было видно и неширокой с полуулыбкой открыл рот. Где-то в голове метнулась мысль, что если его сейчас оттолкнут и отругают, то это будет не просто провал, но и страшная обида, но эту мысль Пайпер отогнал. Он приблизился, приоткрыл рот, но сигарету не брал до того момента, пока не коснулся кончиком носа ладони. Всё-таки тёплой. Всё-таки не из припорошенного кармином мрамора — уже хорошо. Пайпер приблизился ещё, до того, что ещё бы чуть-чуть и его обветренные губы коснулись кожи ладони, но когда расстояние исчислялось миллиметрами, он ловко отстранился, решив, что не будет лишним разыграть немного обмана и своеволия. Сигарету у принца он забрал рукой, конечно не забыв нежно провести подушечками по костяшкам его пальцев. — Рад, что мы с тобой друг друга поняли, — держа сигарету как разведчик, то есть полностью пряча в ладони, Йохен поднёс её к своим губам и поверхностно затянулся удивительно лёгким дымом, похожим на развеянную до состояния пудры пастилу. После он поднялся, словно усилие ничего ему не стоило, и оказался близко. Так близко, что и сам слегка испугался, но продуманный распорядок действий спас от неловкости. Йохен медленно выдохнул принцу в подбородок, а затем движением губ направил дым прямо ему в лицо, но сделал это так безобидно и игриво, что тут никто не упрекнул бы его в грубости, — ты куда-то собрался? — Да, пожалуй. Идём за мной, — Генрих кивнул в сторону тропинки, поросшей выгоревшей травой. Люди действовали ему на нервы. Казалось, что все будто специально повылезали из своих палаток, чтобы понаблюдать, как Виттгенштейн якшается с какими-то проходимцами, потом ещё болтать начнут… Впрочем, много не наболтаются. Что вообще сослуживцы о нём знают? Ту истину, которой недалёким людям знать достаточно — он чистюля, брюзга и зазнайка, высокомерный, требовательный и болезненно самолюбивый. Друзей у него нет, да и зачем они ему в России? Зато он поддерживает дисциплину и порядок, он хорошо выполняет свою работу и не щадит лентяев и оболтусов. Его не любят, но побаиваются и ценят… Йохен шёл позади и со знанием дела любовался его стройной прямой спиной — одним только каркасом тонких рёбер, накрытым светлой тканью рубашки — словно ещё никем не увиденная скульптура в центре старого города, в день открытия. Широкие, но до умиления худые и изящные плечи, будто специально собранные и приподнятые, как петушиные крылья для фальшивого полёта перед наседками, лишь бы казаться ещё выше и больше. Было в этом что-то горделивое и беззащитное, но это не выглядело ни смешно, ни нелепо. Выступающие лопатки кололи рубашку, тонкий обод ремня сцеплял талию без натяжения и походил больше на ошейник. Так и хотелось дотронуться… Пайпер чувствовал разливающееся в груди тепло, которому нипочём были пыль, жара и грязь. Светлое и чистое тепло влюблённости — как это мило, как легко дышится, и, господи, как глупо. Ведь любить тут нечего, обман, ложь, использование и та же грязь. Разум прекрасно видит извечную бессмысленность, но сейчас ради такой шутки как красота ближнего с радостью прощает жизни её несовершенство. Но, конечно, хорошо бы притормозить. Даже для Йохена это было слишком — прямо так сразу отправиться в лес, прекрасно осознавая недвусмысленность положения, которое трудно истолковать неверно. Обычно Пайпер при нескольких первых встречах предпочитал лишь очаровывать, путать и путаться, откладывая самое лучшее на потом. Наслаждаться приветливой нежностью (пусть и это всё враньё) чужой души всегда было интереснее, чем присвоить себе тело и вскоре, наигравшись, заскучать… Едва акации спустили ветви до земли и принц чуть-чуть замедлился, Йохен сделал то, что хотелось до дрожи: протянул руку, зацепил пальцами ремень и без усилия потянул на себя. Не с тем, чтобы приблизить принца к себе, нет, это было слишком навязчиво и грубо, а с тем, чтобы опадающим невесомым движением прижаться к нему, повторив линию его позвоночника, и мягко опустить подбородок на его плечо. Вернее, не на плечо, а туда, где ворот рубашки открывает шею, и только с такой близи виден львиный узор тончайших волосков и чувствуется что-то приторно-яблочное, настолько сладкое по запаху, что и на вкус наверняка, наверняка, нужно только коснуться губами. Генрих окончательно остановился и с шумом втянул носом перегревшийся воздух. Он уже ругал себя за то, что решил заняться такой ерундой, но в то же время хвалил за смелость. Только в чём здесь смелость? Возможно, в том, что ноги не подкосились от такой близости с мужчиной. Хоть Генрих и посмотрел в жизни на Европу и прочёл сотни книг, такого с ним прежде не случалось. И надо сказать, ему понравилось. По крайней мере естественного отвращения, какое по его мнению должно было препятствовать мужеложству, он не почувствовал. Наоборот, очаровательность, осторожность и в то же время бесстрашная смелость поступка расположили его к Пайперу и вместо того, чтобы напугать, подтолкнули ближе и подзадорили. На лице нарисовалась улыбка. Генрих и сам не ожидал такой — не злой, не презрительной, не холодной, а вполне искренней, непринуждённо и легко лёгшей на губы. Генрих опустил ладонь на руку Йохена, касавшуюся пояса, обхватил её пальцами и занёс её к себе на плечо. Затем он медленно повернулся всем корпусом и закинул вторую руку Пайпера себе за шею. Его же собственные руки оказались на талии Йохена и немного неловко скользнули ниже, на задние карманы брюк. Сам пьянея от неожиданной близости и насыщенного цвета глаз напротив, он прижался к чужому телу — как подумал, чтобы испытать себя. Ему понравилось, что можно быть грубым, ведь с женщинами он всегда подсознательно размеривал силу, а здесь — как угодно. Под своими крепкими беспорядочными объятьями он ощутил сильное, большое и жаркое тело тяжёлого зверя, идеального в своём согласии с природой и согласно отвечающего на каждое его движение. От Йохена пахло какой-то грязью, нечистотой и вчерашним душным кипреем, но в этот момент даже это воспринималось как что-то чудесное и, как это ни ужасно, возбуждающее… Почувствовав это, Генрих усилием воли заставил себя остановиться и, не выпуская Йохена из рук, отстранился, с трудом успокаивая дыхание и почти с отчаянием понимая, что от его всегдашнего неприступного вида мало что осталось. Во что он только ввязался? Зачем? Кошмар! Каждый раз, когда у Йохена отнимали инициативу, он немного холодел и приходил в себя, так же и теперь. Он послушно поддавался, переступал ногами, выгибался и обнимал, это всё доставляло ему удовольствие, но не такое, чтобы потерять голову. Но в какой-то момент он прижался лицом к вороту рубашки Генриха и блаженно запутался в сотне чистых и светлых ароматов его жизни, не столько даже свидетельств этого дня, сколько ментальных ощущений его безбедного благородного прошлого, всего из чего такие как он состоят — путешествия, дорогие поезда, горы, замки, книги, холодное оружие и тёплые английские сигареты. Губами он коснулся скулы Генриха, не поцеловал, а только скользнул, уже отстраняясь. Высвободившись, он сделал шаг назад, вдруг почувствовал позади себя ствол дерева и прижался к нему. Он ласково и насмешливо посмотрел на немного встрёпанного Виттгенштейна. Вот он какой. Противоречивый и чистый, и хороший, и при этом злой, но не испорченный и, хоть и благородных кровей, сам о себе не так уж много знающий… Однако эти несуразные объятья всё-таки сделали своё дело физически и рефлекторно — внутри загудел огонь и боль, тягучая, цепляющаяся внутри мокрым репьём, прошла сверху вниз и с первым вздохом взлетела, оставив лёгкость и дрожь. Йохен за свои действия уже не отвечал. Простая потребность взяла над ним верх. — Ты мне нравишься, — на выдохе произнёс Пайпер, немного сполз по стволу, чувствуя, как обдирает поясницу, и, не сводя с принца почерневших, нарочито влюблённых и не думающих глаз, стал одной рукой расстёгивать верхние пуговицы на рубашке, другую руку при этом положив на пряжку своего ремня. Генрих не сомневался, что Йохен его не оттолкнёт, но мгновение безрассудной страсти вспыхнуло огоньком и погасло, уступив место всегдашней разумности. Пустой комплимент он воспринял уже спокойно, с приподнятыми бровями и скептической полуулыбкой, вновь ставшей колючей. Больше ничего не будет — он решительно себе это сказал и сам себя похвалил за твёрдость. Его уже не способно было сдвинуть с места его минутное наваждение. Можно уже, ничем не рискуя, снисходительно признать, что наваждение это, скоропалительно отцветшее и умершее, было чарующим, как истинное прикосновение любви, прекрасным, как тот особый, не сравнимый ни с каким другим временем, ветер ранней осени, бьющий лёгким холодом в лицо и оставляющий на коже поцелуи дождинок. Бывало, он приходил в середине августа, прямо на день рождения Генриха, когда дни были влажные и на закатах тёмно-золотые — чтобы смотреть на них, глаза должны быть карими. Свежесть неба после ливня, похожие на океаны тёмные сады в тумане, пустые дороги и это дрожащее на сердце, как острие ножа ощущение, что лето тоже клонится к закату… — Давай-ка прекратим этот бессмысленный и никому не нужный балаган, — Генрих вскинул гордое лицо, отступил на несколько шагов в сторону и с иронией во взгляде пронаблюдал за тем, как Йохен меняется, весь сникает, бледнеет, пошатнувшись, поднимается, с якобы непринуждённым видом застёгивается, но видно, что пальцы его дрожат. Генрих собирался что-то ещё ему сказать, но уж очень быстро Пайпер унёсся. Что ж, туда и дорога. Генрих прошёлся по лесу и выкурил несколько сигарет, когда он вернулся к лагерю, никаких следов Пайпера уже наблюдалось. Вот и славно. Не до него — час отдыха кончился и нужно было работать. День прошёл своим обыкновенным порядком. Вечер перед вылетом Генрих не покидал своей палатки. Вокруг сновали пилоты и несколько гренадеров, прибывших недавно. Они устроили какую-то пирушку, может быть в честь встречи, может в честь побед, а может просто так. На улице стоял такой гам, что это выводило из себя, да и любой русский за тридевять земель распознал бы их местоположение. По крайней мере Генриху так казалось. Сам сердитый на своё раздражение, он понимал, что воспринимает пьяные крики близко к сердцу из-за утреннего происшествия, которое не шло из головы. Как ни противно это признавать, но, да, Генрих давно ни с кем не спал и потому эта смехотворная близость повлияла на него сильнее, чем он мог предположить. Беспокойство того и гляди грозило перерасти в чувство вины. Милый вид Йохена, его глаза и его наивная готовность — всё это было так близко, что теперь это хотелось вернуть. Глупо, дико. Но чем ближе подступала ночь, тем шире это желание разрасталось. Генрих не привык своим желаниям отказывать. Не так уж много у него их было. Чего-то всерьёз, искренне и глубоко захотеть для него было редкостью, а уж тем более захотеть человека. Ни к чему хорошему это не приведёт, но почему бы, в конце концов, и нет? Возле чёрного лакированного стола из европейской вишни, который Генрих с самодовольным упорством таскал за собой по всем авиационным базам, валялась целая груда скомканных листков бумаги. То ли пьяное безумие снаружи, то ли томящее безумие внутри не давало ему написать это письмо. Всё выходило не так: то слишком навязчиво, то наоборот, слишком холодно и мёртво. Ему было стыдно. Именно так он хотел бы объяснить причину, по которой уже по десятому кругу выводил острые буквы на белом листе. Но на самом деле он был удивлён и даже немного напуган впечатлением, которое на него произвёл этот эсэсовец. Этот странный человек. Просто так отмахнуться от этого было бы пренебрежением к судьбе, которая нечасто делает яркие подарки, даже наследным принцам. «Йохен, я уже сбился со счёту, но я написал с десяток писем, и ни одно не пришлось мне по душе и уж тем более, не пришлось бы тебе. Это последнее. Я хочу попросить прощения за своё поведение. Страшно подумать, каким ты меня увидел. Я и сам не знаю, видел ли себя таким. Давай снова встретимся? Мы могли бы сесть в самолёт и полетать часок-другой где-нибудь подальше отсюда. Я знаю красивые места, и я обязательно должен тебе их показать». Не подписываясь и не перечитав послания, Генрих поднялся из-за стола и впервые за вечер покинул своё пристанище. Желая остаться незамеченным, он отправился в самую тёмную сторону лагеря, но сделал это недостаточно быстро и был буквально насильно затащен на вечернику. Наверное, если бы лётчики не напились, то не приблизились бы к майору Виттгенштейну с глупостями, но опьянение придало смелости им, а затем и ему. Пропустив пару бокалов рома, Генрих почувствовал себя уверенней и в какую-то минуту как в счастливом сне увидел, как летит с Йохеном над русскими полями, укутанными тёмно-розовым ковром цветов.