Секретики

Кек) Поддерживаем рейтинг) Предупреждаю сразу — подобное пишу первый раз, надеюсь, что получилось неплохо) (ой, стыдоба-то какая, мамочка родная!) Иван пьян, пьян до такого состояния, что с трудом понимает, что происходит. Холл сам плохо помнит, за что они пили — то ли за победу, то ли за поражение. А может быть, и за чей-то день рождения — память у де Варда дырявая. Зато Холл помнит, что у Ивана врождённая устойчивость к алкоголю — не зря же он свою любимую водку хлещет как чёрт. Так кто же знал, что устойчивость распространяется исключительно на эту самую водку? Холл внимательным взглядом созерцает пустые бутылки, несколько тарелок закуски и вчерашнего ужина — время давно уже перевалило за полночь. Огонь в камине мягко освещает комнату, нагоняя тени на пушистый ковер, пару атласных кресел и небольшую софу между ними. В полумраке утонули шкафы с книгами, стоящие рядом со стенами. Иван сидит на стуле, вцепившись руками в сиденье и раскачиваясь из стороны в сторону; голову он запрокинул наверх и уже несколько минут разглядывает потолок, видимо, видя на нём какие-то одному ему понятные картины. Щёки у Брагинского алые от выпитого алкоголя, волосы растрепались, глаза мутно сверкают, губы припухли; России жарко, очень жарко, и он давно избавился от кафтана, оставшись в одной рубахе, штанах и излюбленном шарфе. Первую он уже тоже расстегнул на пару пуговиц, и у Холла возникло опасение, что через пару бокалов Брагинский разденется полностью — подобное происходило, и не раз, с Францией. Иван наконец оставляет потолок в покое и переводит взгляд на Холла. Губы его растягиваются в несвойственной для него ухмылке — слишком открытой и зазывающей для такой страны, как он. — Чего сидишь? Наливай. Холл тяжело вздыхает: он-то осознает, что России не стоит больше давать пить — Брагинский уже плохо контролирует свои движения и координацию, ещё немного — и он просто свалится под стол, как, к примеру, делает брат Холла. Но вот Иван желает продолжения банкета. И ему плевать, что будет дальше — Брагинский хочет вина и веселья, танцев и песен, огня и страсти. — Ты что, меня не слышишь? — Иван аккуратно встает на ноги и, покачиваясь, доходит до Холла. Он наклоняется совсем близко, опирается на плечи де Варда, чтобы не упасть, и шепчет, шепчет странные, неведомые де Варду слова. Его горячие потрескавшиеся губы проходят в миллиметре от губ Холла, и Голландию обдает волной винного запаха, вскружившего голову не одному Брагинскому. — Если ты сейчас не дашь мне выпить, я сделаю это сам. Иван отстраняется, чуть не вызывая у Холла расстроенный стон, и ищет бутылку вина, шаря нетрезвым взглядом по столу. Находит. Не стесняясь протягивает руку через всю скатерть, почти ложась на столешницу, добирается до бутылки, и, наплевав на бокал, пьет из горла. Вина осталось совсем чуть-чуть, на донышке, но Ивану, не приученному к алкоголю, этого достаточно — алые капли текут по его подбородку, проскальзывают по шее, на миг скрываются под складками шарфа и вновь проглядывают — всего на секунду — в вырезе рубашки Брагинского. Они похожи на тёмные капли крови, и Холл почти уверен, что это кровь, его кровь, та самая, что выпил мальчишка за всё это время, строя из себя невинность и блаженность, делая круглые глаза каждый раз, когда Холл откровенно намекает на потребности собственного тела. Всё он знает, этот хитрый полярный лис. Он знает, он чувствует и хочет сам, но его остроумная игра провалится, если он покажет себя. Поэтому он, пепельный кот, будет играться со своей добычей, зная, что та не ускользнёт из его острых чёрных когтей — и он прав, Холл не может сорваться с этой удочки, он, наивная рыбина, проглотил наживку и теперь уже навсегда на крючке. И у кого только — у России, северного, неприступного варвара! Хочется плакать, смеяться и упиваться вином, прямо как Иван. Брагинский закончил с бутылкой, и тара полетела в сторону. Глаза у русского не просто сверкают — в них бушует пламя, решительность, всепоглощающий огонь. Холл знает, что вот-вот Россия выкинет очередную шутку, и потому приводит расслабленное сознание в боевую готовность — скоро придётся ловить русского и пытаться всеми способами его успокоить. А в процессе можно будет пару раз прижать к стенке и шептать что-то на ухо, чувствуя, как тело мальчишки изгибается под ним, дразня… — Эй, сделай лицо попроще. — Россия стоит, держась за стол, чёртов маленький соблазнитель, и пялится своими огромными глазищами прямо на него. — Мне кажется, что твое похотливое сознание уже успело раздеть меня и затащить в спальню. Ты всё-таки извращенец, я всегда это знал. — А ты — малолетний алкаш, — не остается в долгу Холл, видя, как вытягивается лицо Брагинского, — на ногах не стоишь, а всё думаешь прочесть мне лекцию о нормах поведения. Так обычно портовые пьяницы делают. — Я… Прекрасно стою на ногах! — Россия гневно смотрит на него и делает шаг в его сторону. Ноги, как назло, заплетаются, в голове шумит, мир танцует неторопливый вальс перед глазами. — У меня, между прочим… Устойчивость к алкоголю, во! — Да неужели? — Холл встает на ноги и отмечает, что в помещении действительно душно; как только уложит Ивана, откроет окно, проветрить. — Что же ты сейчас изображаешь из себя фрегат во время шторма, м? — Не… Не твое дело! — Иван гордо вскидывается и отцепляется от столешницы. Зря. Тело подводит его, и Брагинский летит прямо в объятия Холла, вцепляясь в его рубашку и утыкаясь носом в грудь. — Пойдём, устойчивый, проспишься. — Холлу действительно весело — он немного пьян, сыт и сейчас будет возиться с любимой строптивой игрушкой, которая, возможно, даже позволит ему немного больше, чем обычно позволяют друзьям. Вот только у игрушки свои планы. Иван дёргается и вьётся ужом, всем своим весом налегая на Холла. Тот от неожиданности отступает и падает на пол, благо ковер смягчает падение. Брагинский в мгновение ока оказывается сверху, седлая несчастного растерявшегося Голландию, и с нетрезвым торжеством смотрит на «поверженного». — Ну что, Холл, ты теперь мо-о-ой. — Иван улыбается, и де Варду становится не по себе: улыбка у русского похотливая, алчная, жадная. Никогда ещё Россия так не улыбался ему. — Мальчишка, я сейчас задохнусь от твоего перегара. Слезай давай, — Холл наигранно ворчит и безуспешно дёргается, пытаясь спихнуть с себя русского. Тот и не думает слезать — вместо этого он разваливается на Голландии, касаясь своей грудью его, и смотрит прямо в лицо, горячо дыша прямо в губы. — А ты дыши другим местом. — Холлу неуютно: Иван, дёргаясь, пытается устроиться поудобнее, и его движения невольно заводят де Варда. Не выдерживая, Холл кладёт руку на спину России, мягко поглаживая; Иван, к его удивлению, чуть ли не мурчит от удовольствия. А раньше бы зашипел и огрызнулся. Рука скользит по мальчишеский спине, чувствуя жар кожи русского даже через рубашку. Она останавливается на пояснице и скользит обратно к лопаткам — Холл не решается опускаться ниже. Но дыхание Ивана, отдающее пряностью вина, дурманит голову, дышать совсем тяжело, хочется сделать что-то такое, что заставит этого глупого Россию отстраниться и успокоиться. Холл решает его напугать. Ладонь спускается ниже и крепко сжимает мальчишескую упругую задницу, барабаня по ней пальцам. Иван вдруг выгибается и утыкается лбом в лоб де Варда — теперь его лицо непозволительно близко. Кровь застывает в жилах, а потом течёт в совершенно опасном направлении — и Голландия сдаётся. — Ваня, Ванечка, слезь. Пойдём, я отнесу тебя на кресло, проспишься… — Баран, — мягко говорит Брагинский, но всё-таки разгибается. Холл вздыхает почти свободно — и в следующий миг захлёбывается воздухом. Иван провокационно елозит задом по его паху, трётся и трётся, сам получая от этого удовольствие. Глаза его бушуют пожаром, и их огонь разливается по жилам Холла — тот вдруг понимает, что сегодня ночью произойдёт что-то очень важное. Процесс, который Голландия неведомым чудом остановил, возобновился с новой силой — Холл чувствует легкую эрекцию, которая не пройдёт, если Иван не остановится. Но он и не собирается. Холл подпрыгивает на ноги, сбрасывая недовольно мявкнувшего Ивана, и подхватывает его на руки. Доносит до софы, достаточно широкой, чтобы уместиться двоим мужчинам, широко раздвигает ноги и сажает Брагинского между ними, так, что Ваня свешивает колени с одной его ноги, а спиной упирается в другую. Холл его мягко поддерживает, не давая окончательно завалиться на спину. — Ты что, правда этого хочешь? — Брагинский не отвечает — он пытается устроиться поудобнее. Холл терпеть не может, когда его игнорируют — он аккуратно тянет за конец шарфа Брагинского, медленно освобождая шею русского из шерстяного плена, и всем телом ощущает, как замирает Иван. Провести кончиками пальцев по молочной коже, украшенной сеткой шрамов, и почувствовать, как из горла мальчишки вырывается легкий стон, с головой выдающий его. Какая, однако, банальная эрогенная зона. Достаточно дрожащими пальцами расстегнуть пуговицы рубахи и провести ими по липкому от вина торсу — сразу чувствуется, как сокращаются мышцы живота под чужими касаниями. Мальчишка давно прикрыл глаза и приоткрыл рот. Тем лучше. Чуть наклониться, не касаясь дурманящих, пахнущих вином губ, и даже не успеть задать свой вопрос — мальчишка набросится сам, жадно, властно, претендуя на всё и сразу. Может, он не умеет целоваться, но талант есть: ловкий язычок по-хозяйски обследует рот Холла, извивающейся змеей переплетается с языком Голландии, прикусывает чужие губы и затем ласково лижет их, как бы извиняясь. Иван несдержан — ему хочется, хочется целоваться, и он привык получать всё, что хочет. Руки Холла поглаживают торс мальчишки, трогают шею, вызывая мимолетные стоны прямо в губы, скользят дальше, к паху, где уже виднеется многообещающий бугорок. Ивану горячо и хорошо, он плавится под ласками, его дрожащие руки пытаются забраться под рубашку Холла, ища спасительную прохладу, но и там её давно нет — Холл тоже бьётся в мокрой лихорадке, утыкаясь носом в кожу Ивана и дыша ею, дыша им, своим кислородом. Рука де Варда забирается в штаны русского, стягивая их и касаясь возбуждённого члена Ивана. Тот на миг распахивает глаза, изумлённо смотря на Холла, но с первым же движением сознание покидает Ивана, он обмякает в руках Голландии, пошло постанывая и бормоча имя де Варда. Крышу сносит окончательно; Иван гнётся и ёрзает под прикосновениями Холла, ему хорошо и плохо, он почти в бреду шепчет какие-то русские слова и просит двигаться быстрее. Член России влажный от проступившего семени, и рука ездит туда-сюда очень легко. Холл хороший любовник — он знает, когда и где нужно сделать паузу, когда и где что сжать, а когда погладить. Он доводит русского до изнеможения — Иван уже сипит и умоляет, вцепляясь руками в руки Холла, дать ему кончить, не мучить его. Пара движений — и Россия бурно изливается, продолжая неосознанно двигать бедрами, и громко, не стесняясь, стонет, а потом проваливается в послеоргазменные судороги. Холл подхватывает его на самом краю пропасти удовольствия, увлекая в новый поцелуй: Иван отвечает сначала вяло, а потом уже с нарастающим жаром, вовсю знакомясь руками с телом Холла. Одежда летит в сторону — и Ивана, и Холла. Брагинский прижимается всем телом к нему, не решаясь открыть глаз: ему кажется, что всё это бред его пьяного сознания, что на самом деле он давно в постели и сейчас ему снится крайне приятный сон. Но Холл тёплый и пахнет полынью, Иван скользит языком по его груди, одаривая кожу моряка слишком крепкими, властными поцелуями — обязательно будут засосы. Он останавливается около соска, описывает пару кругов, слыша тихий стон де Варда, и руками царапает его спину — он знает, что ещё рано, что это делают во время самого процесса — Франция, старый плут, рассказал, — но ему хочется, чтобы Холл знал: он здесь, он рядом, и он готов принять Голландию. Хотя спустя пару секунд Россия понимает, что это было лишним: в бедро упирается каменный стояк, о который Ваня не переставая трётся, желая подразнить де Варда ещё больше. Коварный план не удаётся: Холл подцепляет Ивана за талию, переворачивая в кокетливую локтевую позу — так её назвал Франция. Россия упорно считает, что это больше похоже на рака или лошадь, однако когда рука Холла мягко скользит по позвоночнику в сторону ягодиц, Ивану становится совершенно плевать, на кого похожа эта поза — хоть на слона, честное слово. Холл наваливается сверху, он тяжёлый, мокрый и горячий; его член, упирающийся куда-то в ложбинку между ягодиц, заводит Брагинского, и тот чувствует повторное возбуждение. Он нетерпеливо ёрзает, намекая, что готов — Франция говорил что-то про растяжку, но сейчас Ивану глубоко насрать на советы опытного старшего брата всея Европы. Холл целует его в шею, в то место, где она переходит в позвоночник, и член встает колом — слишком, слишком это приятно. Иван прогибается как кошка, и внезапно ему становится противно: он, неприступная Империя, ведёт себя как последняя шлюха. Брагинский хочет отпрянуть, увернуться, спастись в последний момент, но пальцы Холла уже проникли в него, и Иван утыкается носом в сгиб собственного локтя, постанывая от неожиданной боли, — он не думал, что добровольный секс тоже болезненное занятие. Холл двигается аккуратно, постоянно спрашивая, больно ему или нет, — Ивану хочется треснуть его пяткой. Внезапно длинные пальцы де Варда задевают что-то там внутри, — и Иван готов сам насадиться на член Голландии, лишь бы ещё раз почувствовать ту искру, пробежавшуюся по телу. Он громко стонет, показывая, что Голландия нашел нужный угол, и Холл понимает его — он нежно поглаживает пальцами внутренние стенки, порой игриво касаясь пальцами того самого переплетения нервных концов, заставляя Ивана плавиться, стонать, щёлкать зубами с досады и рычать, прогибаясь и двигаясь всем телом на пальцы Холла. Он смеётся. — Какой горячий мальчик. — Брагинский оборачивается через плечо, и у де Варда пропадают слова: Россия покраснел, щёки пылают бесстыдным, похотливым румянцем, глаза задёрнуты дымкой, кожа мокрая и блестит от пота, чёлка прилипла к влажному лбу. Глаза Ивана прожигают его — то ли Брагинский готов наброситься и убить Холла, то ли изнасиловать — это Голландия понять не может. — Терпи. — Холл надавливает на поясницу русского, заставляя того прогнуться до хруста позвоночника, и начинает неторопливо входить. Иван громко и резко вскрикивает от боли, он начинает дёргаться, силясь убрать посторонний предмет из себя, и Холлу приходится крепко прижать русского к себе, оставляя засосы на чувствительной шее и поглаживая член мальчишки, надеясь таким образом заглушить боль. Холл никогда не считал себя секс-гигантом, но, видя, как беззвучно кричит Иван, когда он вошёл только наполовину, де Вард мечтает о достоинстве поменьше. И всё-таки Брагинский мужественно терпит; когда Холл входит до конца, Россия со всхлипами наклоняет голову, пряча выступившие слёзы, а потом срывающимся голосом просит начинать двигаться. И Холл движется — мягко, плавно, вспоминая угол, под которым русскому особенно хорошо. Он целует его шею, одной рукой, изогнувшись, снова играется с членом — и внезапно Иван выгибается, нежно рыча, и сам начинает робко двигаться навстречу Холлу. Тот наконец-то нашёл заветную точку — и Брагинский вскрикивает от удовольствия, сам ускоряя темп. Его член уже покраснел и набух, смазка сочится из него, а Иван никак не может насытиться — одного только прикосновения к шее хватает, чтобы снова возбудиться не по-детски. Холлу не весело — ему вдруг становится страшно. А что, если какой-то урод вроде Франции, который теперь тоже дружит с Россией, догадается, что от одного прикосновения к шее Брагинский полностью теряет над собой контроль и готов стонать, как сучка, под любым? А что, если Иван действительно будет плавиться и сгорать не под ним?! Конечно, Брагинский не шлюха, но чёрт, а что, если тот кусок ткани на его шее - это была защита от всяких извращенцев, а Холл её безжалостно уничтожил?! Намертво к нему этот шарф приклею, зло думает Холл, вгоняя член по самые яйца — Иван стонет, даже не догадываясь, что только что решилась его судьба. Брагинскому слишком хорошо, чтобы думать — внизу живота приятно тянет, и он знает, что вот-вот кончит. Само осознание факта, что он с Холлом — этим укуренным, тормознутым Холлом, не понимающим простых истин — заставлял Россию плавиться вдвойне. И Ивану нравилось стонать — пусть Голландия слышит, насколько он хорош. Напряжение дорастает до самого пика, и Россия уже почти ничего не слышит. Холлу, видимо, тоже несладко: рука Голландии слишком сильно сжала член русского, и тому становится то ли больно, то ли приятно — он и сам не может понять. Внезапно Холл опускает руку с силой, с нажимом, и в то же время снова дотрагивается до нервных окончаний — и Россия не выдерживает. Он кончает со стоном, чувствуя, как сжимается всё тело и как в него изливается Голландия — Холл не выдержал сокращения мышц Брагинского. Через пару секунд Холл, изнеможённый, наваливается на него, вдавливая своим тяжёлым телом в софу. Иван пытается выбраться из-под него, но Голландия похож на мешок картошки — неподъёмный и неподвижный. Внезапно Брагинский понимает, что ему плохо: жарко, не хватает воздуха, мокро и тяжело дышать. Он сам обмякает, ломаясь под телом только начавшего отходить де Варда, и тяжело опускается на софу — голова пронзительно гудит, а желудок ворочает от выпитого. Холл что-то говорит, что-то шепчет, тормошит его, но Ивану очень плохо, он хочет спать или выпить чего-нибудь холодного, потом чувствует, что по губному желобку течет что-то прохладное и соленое. В какой-то полудрёме он чувствует, как Холл подхватывает его на руки и куда-то несёт — открыть глаза и посмотреть, куда, очень тяжело. Иван внезапно осознает, что он до сих пор голый, и ему становится смертельно стыдно. Он жмурится. Но тут Холл, с пинка открыв какую-то дверь, заносит его в прохладное, проветриваемое помещение и опускает на пахнущие мылом простыни. Иван нежится: сразу становится легче дышать, и усталость накатывает уже не комом, а мягкой простынёй, унося с собой боль и утягивая в царство Морфея. А когда в пересохшие губы упирается стакан с водой, и Иван наконец-то может смочить горло, он понимает: жизнь — это сказка. Он уже почти уснул, когда рядом опустилось ещё одно тело — не горячее, а мягко согревающее. Иван прижимается к нему, по горькому табачному запаху догадываясь, кто это, и окончательно засыпает, зная, что завтра проснется с тяжёлой головой и осознанием произошедшего.

***

Холлу не хочется открывать глаза. Он знает, что увидит — эта картина стоит перед плотно закрытыми веками. Но уже нет смысла притворяться, рано или поздно придётся принять тот факт, что спать вечно невозможно. По крайней мере живым. Он приподнимает глаза и понимает, что у него экстрасенсорные способности: Иван действительно сидит рядом, прикрывшись тонким одеялом и уткнувшись носом в колени. Руки он положил себе на голову, его встрёпанные вьющиеся волосы похожи на воронье гнездо. Лицо у Брагинского помятое и сонное, в глазах — отчаяние и безысходность. Холл тоже чувствует себя виноватым. Мальчишка был пьян, не контролировал себя, и должен был понять, что не стоит этого делать, именно он, Холл. А сейчас уже поздно. Вдруг ему становится страшно — а что, если Иван уйдёт? Решит, что не сможет больше переносить вида де Варда, и уйдёт? Тогда Холл как минимум рискнёт повеситься или объявит войну Пруссии и Польше — и станет с Брагинским соседями, чтобы хоть как-то любоваться на него. Издали, но любоваться. Иван переводит глаза на Холла — они абсолютно пустые, лишь на дне плещется злость. Голландия опускает глаза, как побитый щенок. — Ваня… — Закрой. Свою. Пасть, — зло цедит Иван, падая обратно в кровать. Потом по-хозяйски перекидывает ногу через Голландию, утыкается ему носом в плечо и ворчит. Голос у него сиплый. — У меня ещё два часа сна. Холл молчит, не решаясь ничего сказать. Он прикрывает глаза, собираясь снова задремать, и понимает, что тело напряжено до предела — Брагинскому наверняка кажется, что он лежит на камне. — Да расслабься ты! — Иван недоволен, и Холл растекается, как кисель в пакете. В любой другой раз он бы приструнил мальчишку ударом по носу, но сейчас он чувствует себя виноватым. Но сон всё же морит его, и он постепенно засыпает. И окончательно расслабляется лишь тогда, когда слышит сонное бурчание у себя под ухом: — И если ты думаешь, что я что-то забыл — не надейся. Это теперь твой супружеский долг, и будь добр, не меньше трёх раз в неделю! А то и четырёх! И никогда, никогда больше не смей заниматься этим со мной на этой грёбаной софе — всё тело болит, честное слово!..