Амнезия

Амнезия (от греч. а - отрицание и mneme - память; также mnesis - воспоминание) - нарушение памяти, симптомом которого является отсутствие воспоминаний или неполные воспоминания о событиях и переживаниях определенного периода. ((с) Сеть) Человек не подозревает, как много он может забыть. Это и великое благо, и страшное зло (Э. Ремарк, "Триумфальная арка") Эта невыносимая беловолосая дрянь так и сочится отборнейшим ядом. Герцог Барма, конечно, не отстает – но ему быстро приедается подобное. Герцогу нужно узнать правду о Воле Бездны, о событиях столетней давности, а не слушать бессмысленный треп умалишенного Шляпника. И вроде кажется, что иногда с ним можно нормально поговорить, так нет же... Язвительные словечки жалят болезненно и мерзко, как и взгляд единственного кровавого ока. Шляпник тошнотворно улыбается, обнажая ровные белые зубы, щурит алый глаз и продолжает выливать на собеседника целые ведра жгучего сарказма и откровенной издевки. Пожирает килограммы пирожных и конфет, все так же полузлобно-полунасмешливо ухмыляясь. И ударить бы с размаху стальным веером по этой ненавистной физиономии, да нельзя – слишком дорога информация, которую по крупинкам приходится вытаскивать из собеседника, слишком тонок лед их временного, опасно-скользкого перемирия. Вот же упрямая мразь, вот же самовлюбленная сволочь – отвратительный, отвратительный, отвратительный человек, беспардонный, наглый, бесстыжий, с вывернутой наизнанку черной отравленной душонкой, которую даже Бездна, подавившись, выплюнула с омерзением... - Герцог, - снова ухмылочка. – Что-то у вас с лицом не то. Очередную пакость задумали? - Кто здесь пакости задумывает, так это точно не я, - собственный голос привычно сух и спокоен, хотя внутри все грохочет и лязгает от сильнейшей металлической злобы. – Ты собираешься отвечать? Может, применить раскаленные клещи, дабы хоть что-то из тебя выудить? - Хе-хе, - Шляпник фыркает и шуршит оберткой от конфеты. - Даже для такого садиста, как вы, герцог Барма, сие слишком жестоко. И вообще, я же говорил, что у меня амнезия. А у вас, герцог, нет часом амнезии? Амнезия. Вот же паскуда ты, одноглазый паяц. Ну ничего, однажды заговоришь...Ты все еще мне расскажешь. Несмотря на то, что приходится ждать и терпеливо сносить твои гнусные замашки и кривое убогое чувство юмора, деться ты никуда не денешься – прошлое Кевина Регнарда, мое знание о твоем настоящем «я» сковывают тебя не хуже стальных кандалов... Началось все с того дня в опере. - Кевин Регнард, - торжествующе произносит герцог Руфус Барма. – Красноглазый Призрак. Вот ты и попался. - Как пафосно, - ухмыляется собеседник. Улыбка у него напоминает оскал. Голова чуть наклонена, так, что единственный алый глаз оттенен падающими белыми прядями. И в глазу этом – вся гамма чувств, начиная от лютейшей ненависти и заканчивая паническим страхом. - Боишься, - удовлетворенно замечает рыжеволосый герцог. Тот снова скалится. Кровожадная все-таки улыбочка, тонкие губы злобно кривятся, а красные потеки крови на воротнике великолепно вписываются в образ маньяка-убийцы. Тварь, бездушная и жестокая. Перекрученная мерзкая душонка. Преступник, сбежавший из самой неприступной в мире тюрьмы. Интересно, как же интересно! - А ты, Регнард, забавный экземпляр. Мне стоит помучить тебя подольше, прежде чем сдать Пандоре, не находишь? - А вы, герцог, жестокий человек. Такие планы... С вашей смазливенькой внешностью это явно признак латентного садизма... - Не забывайся, Регнард, - с лязгом раскрывается металлический веер. – Не забывайся и помни, что и ты, и твои приятели теперь в моих руках. А то, что я держу, я не выпускаю, пока не выжму из этого максимальную для себя пользу... - Да-да, герцог... Я вижу... Приятели? Хех, у меня нет приятелей, тут вы ошиблись. – нехорошо щурится беловолосый. Раскосые черные глаза герцога отвечают ему презрительно-пренебрежительным взглядом. – Ваша информация вас подводит. - Не стоит так переживать за меня, Регнард. Информацию легко восполнить, - колючий смешок. – Нет приятелей... Тогда что же ты пошел за мной так покорно, как овца на закланье? Закрыл собой этого наивного ребенка Безариуса... Ха-ха... - О, я отвечу, - красноглазый опирается лбом о сжатый кулак левой руки. – Все просто – я, знаете ли, дорогой герцог, очень мечтал о нашей встрече. - Неужели... - Да. И еще как... Вы ведь мне тоже весьма интересны... - Какой комплимент. Я тронут, господин Шляпник. - Хе-хе-хе... не комплимент. Но я рад, что вам понравились мои слова. Герцог Барма, давайте дружить, а? Ухмылка одного отражается на лице другого. Два шулера за игрой в покер не смогли бы выглядеть более похоже друг на друга. - Обязательно, Регнард. Без сомнения, - тянет герцог. – Всегда хотел дружить с подобным лживым подленьким созданием. - Да, я такой. И весьма счастлив, что нашел наконец родственную душу. Темно-рыжая роскошная шевелюра герцога вспыхивает на свету, словно старая медь. Белые волосы Шляпника излучают холодное сияние февральского снега. Две пары – то есть, одна пара и еще один - таких разных глаз исполнены одинакового предвкушающего выражения. Использовать, обвести вокруг пальца, обмануть, вытянуть нужные сведения, сдирая с души все защитные покровы, как шелуху с луковицы – и, чем дальше, чем меньше этих бессчетных оболочек, тем больше обжигает долгожданная близость цели... - Знаете, господин Шляпник, - герцог откидывается на спинку кресла и прикрывает лицо веером так, что видны одни лишь проницательные темные глаза. – Вы ведь, простите меня за подробности, распоследняя сволочь. Так долго бегать от Пандоры... Нехорошо. Совсем людей не уважаете. - За подробности прощаю, - оппонент опять милейше скалится. – Но ведь бегать за сволочью наподобие меня – ваша работа, не так ли? Лишать достопочтенного герцога и его подчиненных стимула к труду – вот это нехорошо. Я не прав? - Нет, Шляпник. Не прав, увы. У нас немного другой стимул. А такие, как ты – лишь досадная помеха, не более колючки, попавшей в ботинок. Так что не преувеличивайте свое значение, господин Регнард. Вы просто мелкая кусачая мошка. Язвительный яд слов так и плещет во все стороны. Сколько тут отравы – ее хватило бы, чтобы убить роту солдат. И оба, оба просто мастера-виртуозы, соревнующиеся на арене без зрителей и судей, ибо ни те, ни другие им не нужны. - Герцог Барма, - Брейк приторно смотрит на герцога. – Конфетку не желаете? Шляпник извлекает из кармана горсть разноцветных леденцов. - Спасибо, не хочу. Но ты ешь, ешь, не стесняйся. От этих твоих конфеток бывает много чудных болезней, наподобие кариеса, диабета и гипогликемии. Кушай-кушай. Приятного аппетита. Тот ухмыляется и грызет леденец. - Не хотите, как хотите. Спасибо, что столь великодушно просветили меня насчет последствий. А то я не знал... Как видите, вы многое теряете, герцог... - Иногда лучше потерять, чем приобрести. - Ну, не скажите. Смотря какая ситуация. Можно и прогореть, - Шляпник улыбается уже чуть напряженно, и рыжеволосый герцог довольно подмечает: таки, похоже, задел за живое. - Регнард, не волнуйся, - герцог ловко изображает на лице сочувствие, сдобренное хорошей дозой издевки. – Я обещаю, что все твои потери будут сполна возмещены справедливым и отзывчивым судом, когда Пандора станет выносить тебе приговор. - Благодарю вас, герцог. Я весьма доволен, что такой мелкой мошке, как я, будет оказана столь высокая честь. Не перетрудится ли эта великая организация и лично вы, уважаемый герцог Барма, готовя для меня подобное торжество? – Брейк парирует удар, а алый глаз недобро вспыхивает. Удар. Ответ. Удар. Ответ. Карты ложатся на зеленое сукно. Партия в покер перерастает в боксерский поединок и обратно. Соперники пританцовывают вокруг ринга, примеряясь и нанося короткие апперкоты. Удар. Ответ... - Регнард, мне нужна информация о твоем договоре с Волей Бездны, - вдруг резко переходит к делу герцог. Игры кончились. Подурачились и будет. Ринга больше нет. Мгновенно сдернуты декорации, и вот уже он превращен в кабинет переговоров. Герцог умен – он дождался для себя самой выгодной позиции, чтобы первым опуститься за стол. - Я все уже сказал, - Брейк переплетает пальцы и пристально смотрит на собеседника. - Врешь, - лениво бросает Барма. - Вот и нет. У меня амнезия. Барма презрительно фыркает. - Слабенькая шутка для тебя, Шляпник. Я ведь прекрасно осведомлен о твоем нынешнем «я». Ты можешь сострить и получше. - Герцог, - вздыхает Шляпник. – я не стал бы врать о вещи, которая своим существованием портит мою жизнь и доставляет большие неудобства. - Ой ли? – Барма снова фыркает. – Не увиливай. - Тем не менее, это так. Хотел бы я солгать, не стал бы об этом говорить. Герцог Барма – я не помню ничего с того момента, как Воля Бездны обернулась на мой крик. То измерение рушилось. Меня и двоих детей – тех самых, что предположительно являются сейчас приемными сыновьями семьи Найтрей, затянуло во тьму. Все. - И очнулся ты на пороге врат дома Рейнсворт. - Именно. Я, конечно, могу рассказать о том, как жил дальше – как доводил несчастного Рейма, как в плохом настроении мазал чернилами ручки пандоровских кабинетов... - Так это ты был, паразит! Я свои лучшие перчатки тогда испортил... – не сдерживается герцог, припомнив великолепную пару шелковых белых перчаток, необратимо изгаженных чернилами, и тут же жалеет об этом. - Хе-хе, герцог... Вот вам и новая информация... Что мне за это будет? - Умолкни. Шутки кончились. Говори серьезно – если ты знаешь, что такое «серьезно». - Так умолкнуть или говорить? Уж определитесь, герцог Барма... Маска веселого хамоватого клоуна навечно приклеилась к лицу Зарксиса Брейка. Ее не отодрать, не уничтожить. Чтобы узнать хоть что-то полезное, приходится долго пробираться сквозь толщу подслащенной густым сиропом воды – не воды даже, а мутной болотной жижи. И герцог Руфус Барма, всегда ценивший свое время, вынужден мириться с такими неудобствами – а для него мириться значит практически проигрывать. Проклятый Шляпник... - Ты – бестолковое трепло и лжец, - герцог поднимается с места. – Но я так просто тебя не отпущу на волю. Придешь ко мне на разговор в следующую среду вечером. Понятно? - А если не приду? – Шляпник хмыкает. - Тем хуже для тебя, Регнард. Не боишься смерти? А позора? А позорной смерти? Будет ли смысл в твоем и так бессмысленном существовании, если твоя гнилая душонка опять попадет в Бездну – и я позабочусь, чтобы на этот раз навсегда? Брейк злобно меряет герцога взглядом. - Ты придешь, - спокойно говорит герцог, более чем уверенный в своей правоте. – И еще не один раз. А теперь прошу меня простить – дела. Всего хорошего, господин Шляпник. Шляпник приходит в назначенный срок. А потом еще. И еще... Этот человек очень и очень опасен. Герцог Барма видит в нем то, что никто другой просто не может увидеть – за насмешливым ликом Шляпника по-прежнему скрывается тьма. Искаженная толщей времени и событий, эта тьма, однако, никуда не исчезла. За Зарксисом Брейком кровавой тенью стоит Кевин Регнард, и любое неосторожное движение или вопрос вызывают в единственном алом глазу нехорошее свечение. Но лишь так, ходя по самой грани, можно вытащить из этого человека столь важные для герцога сведения. И, что странно, Шляпника, похоже, не столь волнует разоблачение, о возможности которого время от времени для острастки напоминает ему Барма, сколь намерение герцога как следует покопаться в его прошлом. И Брейк, кажется герцогу, неимоверно злится, хоть и не показывает этого, когда «допросы» затрагивают весьма личное. Но герцог вовсе не собирается деликатничать. Он расчетливо использует любые способы, дабы достичь желаемого. Их встречи затягиваются надолго. Проходит месяц, другой. «Амнезия» Шляпника уже почти не раздражает – герцог Барма понял, что к двери, ведущей к ответам, нужно подобрать особый ключ. Он кропотливо занимается этим, а Брейк по-прежнему уверяет, что ничегошеньки не помнит. Мерзкий, наглый, грязный лжец. Постепенно герцог Барма так привыкает к компании этого идиота, что даже иногда просит Рейма принести им чай. И с внутренним содроганием наблюдает, как Шляпник накладывает себе в чашку не меньше десяти ложек сахара. Порой они переходят на посторонние, нейтральные темы. Могут пообсуждать сегодняшние новости, работу, коллег – сотрудников Пандоры, очередные задания, связанные с контракторами-нелегалами, жизнь общих знакомых. Брейк рассказывает анекдоты, а герцог Барма привычно закрывается веером, чтобы скрыть улыбку. И тогда эти «допросы» превращаются в обычное вечернее чаепитие, которое было бы вполне безобидным и будничным, если бы не кровавые отблески в правом оке одного и выжидающе-коварное выражение в черноте раскосых глаз другого. Соперники остаются соперниками даже за мирной беседой. Или же – враги остаются врагами? Как бы то ни было, время идет, и отпечатки всех их бесед откладываются в мозгу, очень и очень медленно вырисовывая контуры будущей картины. Скоро будет готов черновой набросок. В трясине ехидных замечаний и злобно-манерных ухмылок наконец-то намечается брод. Герцог Барма мало-помалу подбирается к своей цели. Кажется, влияние, оказанное им на Шляпника, все же дало свои плоды. Но понял ли герцог, что и Шляпник тоже повлиял на него? Что красноглазая тень что-то сдвинула, изменила в расчетливо-холодном разуме, в порядке мыслей, отточенном долгими десятилетиями жизни, вскрыла какой-то слой, лежащий глубоко под всегдашним «я» невозмутимо-уверенного в себе рыжеволосого герцога... Хотя бы то, что из мрака безжизненной пустоты стали проявляться цветные краски. - Герцог, не обижайтесь, но вы слишком большой гордец. А ваше эго размером с три Риверры, - за эту фразу стальной тессен, раскрывая свои лепестки-лезвия, со свистом вспарывает воздух и звенит, остановленный всего в нескольких сантиметрах от издевательски улыбающегося лица Шляпника его длинной тростью. - Обиделись, - довольно произносит беловолосый. Герцог равнодушно смотрит во мрак матово-черного зрачка. - Нет, - коротко и безразлично отвечает он. – Но еще одно подобное высказывание – и ты станешь не одноглазым, а слепым. Конечно, герцог Руфус Барма никогда не снисходит до того, чтобы позволить себе столь плебейское и низкосортное чувство, как обида. Тем более на высказывания этого идиота. Тем более – на правду. Ибо герцог действительно гордец. А где гордость, там зачастую и одиночество. Сколько герцог себя помнил, он всегда был сам по себе. Свои представления о жизненных ценностях, свои условия для сделок, своя плата за долги, свои правила для своей же игры, свой храм и свой культ своего Бога. Храмом для него была библиотека, а Богом – знания. Среди высоких лабиринтов книжных полок, в атмосфере мягкого оранжево-желтого полумрака от неподвижного пламени свечей, герцог Барма чувствует себя необычайно спокойно и... безопасно. Внешний мир с его глупыми проблемами и обременяющими обязательствами остается за порогом, отделенный тяжелой дверью из мореного дуба. Хранилище человеческой мудрости, тщательно и любовно собранное не одним поколением предков, ждет того, кто по праву оценит эти бережно хранимые знания. И герцог – этот «кто-то». Каждую книгу он берет в руки со сладостно-торжественным трепетом, будто совершая важный ритуал. Гладит по шершавому переплету, по запыленным корешкам, осторожно переворачивает хрупкие легкие страницы, вдыхая особый, неописуемый древний аромат. Выцветшие чернильные строчки кажутся зачарованному герцогу застывшим эхом минувших веков. И книги шепчут, рассказывают герцогу истории о событиях, что произошли задолго до падения Сабрие: истории о чужих войнах, страмодных и жестоких, о людях, что некогда жили и чьи кости давно уже истлели в земле, о мудрецах, ученых, предсказателях и поэтах, о могущественных государствах, канувших в небытие, о походах, завоеваниях, золоте, невольниках, подвигах и предательстве, о старинных королевских родах и времени, когда не существовало еще никакого разлома в пространстве, ведущего в Бездну, а сама Бездна была лишь страшилкой для непослушных детей и мифическим адом, которым священники пугали свою паству. И в этом ревностно оберегаемом герцогом Бармой мире мудрости и голосов прошлого никогда не было места для другого человека. Никому не зачитывал он вслух особенно затронувшие его отрывки из тяжелых фолиантов, никто не склонялся над плечом и тихим дыханием не согревал щеку, вглядываясь в поблекшие рисунки тушью и каллиграфические надписи, никто не сидел напротив с такими же увлеченно-отсутствующими глазами, погруженный в волшебный океан шелестящих страниц, никто не гладил по волосам, мягко прося немного отдохнуть. Герцог Барма ни с кем не делил свое одиночество. И никогда не считал его, одиночество, чем-то неправильным, зазорным или неприличным. А себя – несчастным. Хотя порой он позволял себе крамольную мысль: «А что, если бы...». Что, если бы кто-то был рядом. Что, если бы в унисон с его шагами звучали еще чьи-то. Что, если бы он был не один... Но книжные голоса глушили голос природной человеческой потребности к обществу себе подобных, и герцог вновь забывался, алчно впитывая все новые и новые знания, черными внимательными глазами вбирая в себя чужие жизни, поглощая их, перекраивая и сливая с жизнью собственной, чтобы сделать ее по-настоящему вечной, а себя – бессмертным. Как-то ночью герцогу Барме снится сон. Зеленая лужайка, вишни в цвету и чье-то знакомо-чужое тепло ладони, касающееся запястья. И голос. - Что случилось? Ты вывихнул руку? – тревожный, испуганно-взволнованный голос звучит то глухо, то нарастает, звеняще-громкий. – Ох, прости, прости... Не надо было мне делать этот выпад, он же не рассчитан за защиту шпагой... Прости... Плотная пелена сна внезапно истончается и рвется, и герцог просыпается с полузадушенным криком на губах. Смоляная ночь за распахнутым настежь окном тиха и безлунна, а подушка под щекой мокрая от нежданных горьковато-соленых слез. Герцог Барма не умел фехтовать на шпагах и не помнил, чтобы его кто-нибудь когда-нибудь этому учил. Этот сон – просто сон. Даже не сон – так, обрывок без особого смысла. Но почему-то в груди поселился глухой холод, из-за которого герцог так и не смог заснуть и до самого утра лежал, глядя широко распахнутыми глазами в неспешно синеющее рассветное небо. Постепенно неприятное колющее ощущение исчезло, зато объявилась головная боль и хмурое, апатичное настроение. На работу – разбирать очередной завал в старых архивах – герцог отправился не в самом лучшем состоянии духа. И сам не мог ответить точно, что же стало тому причиной – невнятный щемяще-болезненный обрывок сна или все усиливающаяся мигрень, которая к обеду превратилась в сплошной сгусток боли, грызущей изнутри черепную коробку. - Ааа, герцог, доброго дня, - мерзко тянет Шляпник, в своей издевательско-приторной манере похрустывая очередным леденцом. – Шоколадку? Печенюшку? Конфетку? - Пошел вон. В архивах Пандоры пахнет старой пылью и сухой, ломкой от времени пожелтевшей бумагой, выцветшими страничками давнишних записей и свитков. Шаги Шляпника грохочущим эхом отдаются в бедной многострадальной голове. Боль долбит в виски, и герцог, отбрасывая в кучу ненужных более книг толстую кипу листов, сшитых грубыми нитками, с невольным стоном опускается в кресло. - Герцог? Что-то не так? Вам нехорошо? – Брейк наконец перестает грызть свой леденец и склоняется над сидящим в кресле человеком. С чего же такая забота-то, а, Шляпник? Аж противно стало... - Шляпник... иди давай, своих дел, что ли, нет? Или, по крайней мере, прекрати бродить туда-сюда... Голова трещит, - герцог Барма морщится и смущенно-неприязненно косится на Шляпника – всегда неприятно, когда посторонним видна твоя слабость. - Голова болит... Что же вы сразу не сказали. Я помогу, сейчас... - Все что мне нужно – это чтобы ты убрался с глаз моих долой, - Барма возмущенно вскидывает голову, скрипнув зубами от вспышки острой боли. – Понял? Пошел отсю... - Все в порядке, - вдруг тихо произносит Брейк и касается тонкими пальцами висков герцога, отбрасывая назад рыжие пряди. – Сейчас все пройдет. И надо было бы вскочить с места, отстранить чужие руки, злобно оттолкнуть – не нуждаюсь я ни в чьей помощи! – но вот только боль, гнездящаяся в голове, испуганно съеживается, когда Шляпник осторожно проводит кончиками пальцев по коже. Под теплыми прикосновениями крошечные острые молоточки, бьющие в голову изнутри, затихают и исчезают безвозвратно, навсегда. Боль уходит. - Так лучше? – спрашивает Брейк, отстраняясь, и герцог, нервно сглотнув, кивает. - Ты... ты как это сделал? Шляпник улыбается своей обычной клоунской улыбкой. - Фокус! А вот секрет его я вам не раскрою – если, конечно, не будете пытать раскаленными клещами, как обещали. Ха-ха... - Ч-что еще за фокус? Шляпник... Тот ухмыляется и роется в карманах. - Ну, где же она... ага, вот, нашел. Ну, счастливо, герцог! На колени герцога Бармы с тихим шелестом падает конфетка в красной обертке. Шляпник насмешливо-шутливо салютует и испаряется. Мгновение спустя его шаги уже слышны в коридоре, где тот начинает задирать на свою беду пробегающего мимо Рейма. - Ушел. Вот идиот, - раздраженно шипит герцог Барма, потирая виски. – Фокус! Фокус... Идиот. А спасибо мне кому говорить? Лишь позже, уже завершив на сегодня разборку пыльных архивов и вернувшись в свой особняк, герцог Барма вдруг резко осознает, что прикосновение той ладони из сна прошлой ночью и рук Шляпника абсолютно идентичны. Это его пугает – а через секунду уже кажется глупостью несусветной. Но забыть чувство сильнейшего дежа вю герцог не может. Этой ночью он не видит ничего. Только темная, удушающе-призрачная пустота, напоминающая о вакууме небытия, которым, наверное, завершается каждая жизнь. А в шесть вечера, ровно в назначенный срок, Шляпник вновь заявляется для очередного «допроса». - А где клещи? – Брейк с интересом осматривает стол на предмет обещанного орудия пыток, но не находит и деланно-разочарованно вздыхает. – Опять вы меня обманули, герцог Барма. - Хватит нести всякую чушь, - Барма равнодушно смеряет гостя взглядом. – Садись. Шляпник послушно опускается на стул. - И о чем же мы поговорим сегодня? – и уже хрустит своими неизменными конфетами, паразит. Как у него только кариес не развился до сих пор? - О Бездне, - коротко отвечает герцог. - А? - Расскажи мне о Бездне, Шляпник. Какой ты ее видел? Брейк недоуменно щурит единственный глаз. Герцог все так же невозмутимо смотрит на него. - Как я ее видел? Ну хорошо. И Брейк рассказывает – то, что герцог Барма в принципе уже знает: капающая вода, кровавые шахматные полы, уродливые игрушки-цепи, мрак, холод, темное создание, скрывающееся под белоснежной маской юной девушки и носящее имя Воли Бездны, проклятые грешники, попадающие к этой девчушке в ее добренькие беленькие ручки и становящиеся цепями сами... На фразе о грешниках Шляпник ухмыляется как-то криво и прикасается к пустой левой глазнице, скрытой за длинной челкой. Невольный, автоматический жест. - Было страшно? – вдруг спрашивает герцог. Брейк задумчиво-рассеяно прикусывает указательный палец на правой руке. - Да. Пожалуй, что так, - отвечает Шляпник. – Страшно. Оттого что непонятно. - Непонятно что? - Непонятно, что что-то еще есть после того, как умер. Герцог чуть вздрагивает оттого, как странно прозвучали эти слова - «..после того, как умер». Не как приговор, а как констатация известного всем факта. - Не говори ерунды. Что за завышенное самомнение... Ты не умер. - Разве? – Брейк фыркает и отправляет в рот очередную конфету. – А вот я не уверен. - Мертвецы не жрут конфеты в таком количестве, - говорит герцог, наблюдая за реакцией Шляпника, но тот продолжает спокойно жевать. – Сомневаюсь, что они едят конфеты вообще. - Хех. Это герцог сейчас пошутил? – Шляпник опять мерзопакостно хмыкает. – Мертвецы... конфеты... Чувство юмора на троечку с минусом, герцог. Вот же идиот чертов... - Знаю. Не волнует, - коротко бросает герцог. – И все же ты не умер. Бездна – тюрьма, а не могильник. - Вот оно как, - тянет Брейк немного разочарованно. – Тюрьма... А я-то надеялся... Увы. Выходит, я никакой не мертвец, а просто-напросто сбежавший преступник. Как грубо и неэстетично... Фи, моветон... Герцог Барма, когда же вы меня наконец сдадите Пандоре, а? Барма позволяет себе легкую мимолетную улыбку. Шляпник замечает и, судя по удивленно расширившемуся глазу, немного шокирован. - Чего это вы улыбаетесь, герцог? - Сдавать – тебя? Хм... Не думаю, что в этом есть резон – ты мне еще не все рассказал... И, к тому же – сдать такое удачное средство от головной боли... непрактично. Брейк внезапно прыскает от смеха, зажимая рот ладонью. - Что такого я сейчас сказал? – герцог смотрит на этого ржущего болвана и прикидывает, вздернуть ли его за шкирку или же дать хорошего пинка, не сходя с места. - Ха-ха... Непрактично... Хех, - Шляпник улыбается то ли ядовито, то ли довольно – не понять его дергающиеся эмоции. – Спасибо за комплимент, герцог Барма! Да, и не забывайте – у меня амнезия. - Амнезия... – герцог поднимается со своего стула, решительно оправляет складки на плаще. - Все, проваливай, чертов симулянт. У тебя амнезия, а у меня дела. - Понял, - Шляпник вскакивает на ноги и театрально кланяется. – Ну, ваш покорный слуга пошел. - Мой покорный слуга – Рейм, - ворчит герцог в спину удаляющемуся Брейку. – А ты – не пойми что. И конфеты свои забери! Жертва диабета... Но Шляпник уходит, оставляя на столе кучку издевательски ярких конфет. Барма не глядя стряхивает их все в корзину для бумаги. Дел никаких нет – просто герцог устал. На сегодня ему с головой хватило и половины обычной порции насмешек и колкостей Шляпника. Герцог Барма ложится спать, и обрывок того сна вновь возвращается. Солнце, зелень, несильная, но явная горячая боль в сорванных сухожилиях на запястье. И тот же голос. - Больно? – испуганно спрашивает голос. – Больно? Потерпи, родной, сейчас, сейчас... Герцог просыпается, тяжело дыша, и долго не может осознать, где находится. Почему такой маленький и безобидный сон причиняет столько страха и боли? «Родной». Никто никогда не называл его «родным». Даже родители – много-много лет назад. «Родной». Слабая рука касается щеки и стирает с бледной кожи теплую соленую влагу. Да то же это с ним творится?! Оказывается, это непонятное «что-то» творится не только с герцогом. Он убеждается в этом очень скоро – но лучше бы не убеждался, ибо все его представления о собеседнике становятся еще запутаннее, цель, вместо того, чтобы приблизиться, удаляется, насмешливо улыбаясь, – точь-в-точь в стиле Шляпника – возникают новые вопросы (черт побери, он же ненавидит вопросы, на которые не знает ответа!), и все душит, душит скрытое раздражение, и злоба, и невнятная ярость то ли на Брейка, то ли на себя самого... Либо кто-то из них двоих капитально и бесповоротно спятил, либо спятили оба. - Ой-ей! – Шляпник всплескивает руками. – Тортик! - Вроде того, - Барма смотрит, как по уши счастливый Брейк изображает возле стола что-то вроде победного танца. – Ты на него любоваться будешь или все-таки съешь? Они пьют чай в молчании. - Герцог Барма, - наконец не выдерживает Шляпник. – Я ведь такими темпами его один съем. - И что? - Ну, это... как-то неудобно. - Неудобно сам знаешь что делать сам знаешь как, а торт есть одному – весьма удобно. Брейк кашляет, поперхнувшись чаем. -Ай-ай-ай, герцог, какие неприличные шутки за столом! – шутливо грозит он вымазанным в креме пальцем. Барма разводит руками. - Я решил поработать над свои чувством юмора. Что скажешь? - Нуу... на четыре. С двумя минусами, ибо не к месту, но вовремя. - Чего-чего? - Ладно, с одним. Все-таки вы старались... - Трепло базарное. - Ага. Торт исчезает на глазах. Герцог подумывает, что надо было взять два. Впрочем, для столь прожорливого существа, как этот одноглазый клоун, и два, и три торта не помеха. Как это в нем столько помещается? - Шляпник, - Барма все же не выдерживает. – Вот объясни, как, каким непостижимым образом ты столько съедаешь? - Сам не в курсе, - Брейк делает недоуменное лицо, дожевывая предпоследний кусок. – Может, здесь у меня тоже амнезия – съел, а потом забыл, что съел, и съел еще, а потом опять забыл, и... - Понял. Можешь не продолжать, - все вновь сводится к одному. Амнезия, значит. Проклятое создание. Ложь на лжи. - Что за договор ты заключил с Волей Бездны – не помнишь, - ложечка герцога звякает в фарфоровой чашке. – Сколько кусков торта съел – не помнишь. А знаешь – врешь ты все, Шляпник. - Не вру, - Брейк с видом оскорбленной невинности отставляет торт. – Хотя... может, и вру, но тут же забываю... Амнезия. - Лжец, - спокойно говорит герцог. - Вот не надо меня оскорблять, пока я не доел! - А сам только и делаешь, что жрешь и язвишь. Что, не так? - Нет, - Брейк упрямо встряхивает белой челкой. - Что – нет? Опять свалишь на амнезию? – Барма начинает злится. В очередной раз их разговор зашел в тупик, из которого клоун, конечно, выберется, кривляясь и сыпя шуточками, а вот ему, герцогу, придется изрядно побродить, прежде чем отыскать путь назад. Шляпник молчит, и это удивительно. Значит, не тупик, а просто развилка? - Нет, - медленно произносит Брейк. – Амнезия – это когда забываешь что-то. По своей воле – или воле чужой. Воле, ха... Или и так, и так. Да... К комнату внезапно вкрадывается холод. Да нет же, нет холода, что за холод посреди лета... По позвоночнику пробегает липкая дрожь, а все оттого, что вместо привычного, язвительно-насмешливого Шляпника сейчас говорит кто-то другой – кто-то, давно ушедший и умерший, и не тот красноглазый убийца-маньяк, а совсем иной – кто-то, кто был до того, как Кевин Регнард вышел на улицы Риверры убивать, и до того, как Зарксис Брейк съел свой первый килограмм конфет. Это пугает, потому что возникает нечто, ощущение ли, отзвук ли, эхо ли – чувство, что что-то минувшее и благополучно позабытое готово вот-вот прорваться сквозь стену плотного черного тумана, вставшую вдруг посреди памяти. Что это такое? Что за невысказанный, гнетущий мрак?! - Что за ересь! – Барма не сдерживается и вскакивает. Его начинает трясти от странной жгучей злобы – ничего он не понимает, да и не понять никогда ему это придурочное создание, и все старания впустую, зря... И да, вообще – чего же он, герцог, сам хочет добиться? Чего ему надо от этой искаженной Бездной души? И все это - тупик, тупик, глухая кирпичная стена... – Что за ересь! Плевал я на твою амнезию! Мне нужен от тебя один ответ, всего один – что, сложно, да? Язык отвалится? Амнезия... Лжец! Вот ради чего я слушаю весь твой бред, и ты и представить не можешь своими перекрученными засахарившимися мозгами, как же ты действуешь на нервы! - Знаю, - так же медленно произносит Брейк. Хрупкий лед их перемирия трещит и ломается, но Шляпник не обращает на это внимания. – Все это я знаю. Лжец... Ха. Возможно – смотря с какой стороны поглядеть. И луна темная лишь с одного бока... Знаю, какой ответ вам нужен. Но не скажу. Потому что вы забыли, герцог – а я так и не понял, по своей воле или чужой... Лед ломается, лед рушится, грохоча и звеня, раскалываясь, крошась в алмазную пыль – и Шляпник резко поднимается на ноги. Жалостливо звенит опрокинутая чашка, на белой скатерти расплывается черное пятно пролитого чая. - А я-то не забыл, - отрывисто произносит Брейк. На побледневшем лице слишком ярко вспыхивает алый глаз, исполненный странного выражения. – Простите. Разлил вам чай. Уже ухожу. - Регнард! – в ярости Барма хватает его за рукав. – Не сметь уходить, пока разговор не закончен! Ярость ли? А, может, страх? Безотчетный, трясущийся страх перед тем, как этот человек бросил в своей фразе: «Потому что вы забыли?»... Страх перед внезапным осознанием, что какая-то очень важная, очень существенная информация, некогда бывшая краеугольным камнем всей жизни герцога Бармы, истлела, рассыпалась серым пеплом – а он этого даже не заметил? - Разговор... да... он не закончен почти пятьдесят лет, - и Шляпник разворачивается – опять резко, чересчур резко, так, что герцог отшатывается, левая рука хватает Барму за воротник, сильно сжимает, притягивает ближе к этому безумному кровавому глазу, к бледному в синеву лицу. - Р-регнард! Да что ты себе позвол... Поцелуй выходит довольно грубым и жестким. Вспыхивает и тут же меркнет тонкая ниточка боли от прокушенной нижней губы. Запах крови. Вкус крови. Своей крови. И Шляпник отпускает герцога, отталкивает его – вовсе не сильно, но тот налетает на противоположную стену и вцепляется в нее, как в спасательный круг. Брейк подносит руку к своим губам. Тонкие пальцы, такие же сине-белые, как его лицо сейчас, дрожат. - Проклятье, - тихо произносит он. – Проклятье. Еще одно мое проклятье. Этого мне тоже не вернуть. Он покидает комнату почти бегом – так убийца в подворотне, застигнутый случайными прохожими, делает ноги с места преступления, отчаянно пытаясь слиться с ночными тенями, но разумом понимая, что уже безвозвратно попался. Хлопает дверь. И тут же всплывает, лениво перебирая лапками, глупая, но весьма уместная мысль: «Он что, вышел через дверь?! Через дверь, а не шкаф? Через дверь?!» Герцог Барма, осторожно нащупывая гладкие дубовые панели, обшивающие стену, медленно выпрямляется. В ушах шумит, сердце колотится так, будто хочет проломить свою клетку из ребер и вырваться наружу. На губах – металлическо-солоноватый привкус собственной крови. А в голове – теперь уже одна мысль. «Убью. Убью тебя, сумасшедшая сволочь!» Пролитый чай капает на пол. Ветер. Солнечные краски. Изогнутый луч света обвивает эфес тренировочной шпаги. - Руфус, смотри. Это новый прием, но он не такой сложный, как кажется. Держишь вот так... теперь шаг вперед, поворот кистью, выпад. Ну-ка, повтори... Шпага словно врастает в руку, гибко и послушно повторяет движения, превращая ладонь в один-единственный длинный острый палец-коготь. Хотя нет, не острый – это ведь тренировочная, маленькая шпага из облегченного мягкого металла. - Быстро учишься, молодец, - улыбка собеседника, заметная даже сквозь проволочную маску, заставляет сердце наполнится благодарной теплотой и гордостью за похвалу. – Теперь попробуем? Только, смотри, не переусердствуй и не покалечь меня... А то моя маленькая госпожа тебе голову оторвет, она обещала. Веселый смех двоих людей на залитой солнечным золотом поляне. - Боюсь заранее, - и шпага возвращается в боевое положение. – Ну что, поехали? Выпад, выпад, удар. Собеседник нападает осторожно, давая промежуток времени, чтобы успеть сориентироваться и ответить. Шпаги, звеня, сталкиваются. Кажется, еще чуть-чуть – и от сверкающей стали полетят яркие искры, упадут в темно-зеленую гущу травы, и летний полдень вспыхнет, загорится рыже-алым пламенем... Выпад. Удар. Удар. И, как-то неловко повернув кисть, он чувствует пронзительный укус боли. Шпага вываливается из сразу же онемевших пальцев и зарывается в травяной ковер. - Что с тобой? – собеседник роняет свою и, стягивая маску, одним прыжком оказывается рядом. - Что случилось? Ты вывихнул руку? - Ничего... все в порядке... просто немного больно. Черт... А собеседник, не слыша и не слушая, осторожно, бережно касается поврежденного запястья. - Прости, прости... – шепчет он, гладя тонкими нервными пальцами кожу. - Не надо было мне делать этот выпад, он же не рассчитан за защиту шпагой... Прости... - Все хорошо, - несмотря на дергающую боль, в запястье разливается тепло от ласковых прикосновений ладони. А губы растягивает счастливая дурная улыбка. - Больно? – собеседник тревожно заглядывает в глаза, черты правильного бледного лица искажены болезненной смесью сострадания и вины . – Потерпи, родной, сейчас, сейчас... - Все хорошо, хорошо... – здоровая рука касается светлых, будто выбеленных солнцем волос. – Не волнуйся ты так, Кевин... - Пошли прочь – сипит герцог Барма, с титаническим трудом вырывая свое сознание из оков проклятого сна. – Пошли прочь – это не мое! Не мои воспоминания! Не мое! Не мое! У герцога Бармы идеальная память. Он прекрасно помнит практически каждое мгновение своей долгой, долгой прожитой жизни – вплоть до того, какую книгу прочитал в этот же день двадцать лет назад и что было подано тогда же на обед. А самые главные события – будь то получение фамильной цепи дома Барма или смерть отца – он видит перед глазами и сейчас так же четко, как колышущиеся от ночного ветра светлые шелковые шторы. Но никогда, никогда в его жизни не существовало этого солнечного дня и дружеского поединка на шпагах, и мягкого, пугающе-знакомого голоса, который так трогательно просил прощения за то, в чем не был виноват... Герцог понимает, что опять не заснет. И потому поднимается с постели и с приглушенной руганью ищет свои заброшенные не пойми куда домашние туфли. Туфли находятся за креслом, подсвечник с наполовину оплывшими свечами – на столе, спички – на полке у камина. Герцог Барма решительным жестом затягивает пояс своего темно-синего халата. - Вот теперь посмотрим, кто здесь безумен, - и, осторожно прикрывая за собой тяжелую дверь спальни, неслышно направляется по коридору в сторону витой лестницы, ведущей на третий этаж. Чернильные тени, отбрасываемые колеблющимся синевато-желтым пламенем свечей, пляшут и кривляются на стенах, бархатных портьерах, чуть вытертом старинном ковре, устилающем длинный коридор. Все слуги давно спят. Особняк, плавающий в океане ночной шуршащей тишины и вязкого мрака, полнится таинственными шорохами, тонкими скрипами, шепотками прогуливающегося по дальним комнатам сквозняка. Свет выхватывает резные перила лестницы, и герцог аккуратно, стараясь не производить лишнего шума, поднимается наверх, где позади нежилых гостевых спален находится еще одна лестница – на чердак. «Чувствую себя идиотом, - отстраненно думает герцог. – В собственном доме красться на чердак, словно умалишенный вор – такого со мной еще не случалось. Воистину бредовая ситуация». Связка ключей всегда в кармане халата. И самый маленький из них, чуть тронутый ржавчиной, будто шершавым затейливым узором – ключ на чердак, где Барма не был уже давненько. Не был, потому что нечего там делать – в окружении старых, пропахших плесенью и пылью вещей, чашек и блюдец с щербинами и сколами – это все ненужные и унылые подарки всяких троюродных тетушек-дядюшек, много десятилетий как умерших; поломанной мебели, которую и выкинуть жалко, и деть некуда; громоздких сундуков, окованных латунными полосами, в которых хранятся платья давно ушедших эпох – в них некогда блистали на балах знатные предки... Память жалкая, пыльная, одряхлевшая, бесполезная, окутанная пледом паутины и забвения. И где-то в ее глубинах – то, что он ищет. А ищет герцог мифическую, никогда не существовавшую вещь, которой здесь нет – да и быть, по сути, не могло. Чертов сон, проклятый сон, отвратительный, пугающий, добрый, теплый сон, из-за которого так рвется и холодеет сердце – в страхе и отчаянно-обманчивой запретной надежде поверить! Среди коробок и сундуков вырастает, как призрачная фигура, высокое потемневшее зеркало. Амальгама местами осыпалась, поверхность потускнела, но герцог Барма отчетливо видит себя – бледное, растрепанное отражение нестареющего контрактора, сжимающее в левой руке, точно победный кубок, серебряный подсвечник. Темно-рыжие волосы в полумраке кажутся такими же черными, как и глаза, которые широко распахнуты, зрачки расширены и матово поблескивают, отражая, будто сами – зеркала, дрожащие белесые огоньки свечей. Герцог вглядывается в свое отражение долго, пытливо, пытаясь вытащить, извлечь из зазеркальной темной глади все те ответы, что так ему сейчас нужны. Зеркальный двойник повторяет его движения: сжимает губы, хмурит тонкие брови, вопросительно наклоняет голову. Пытается улыбнуться, но выходит какой-то кривой страдальческий оскал. Зеркало не знает ответов, ибо оно только кусок стекла с серебряным напылением, и герцог Барма со вздохом прекращает свои напрасные попытки. Он проходит мимо древнего платяного шкафа, – его ручки с ободранной позолотой замотаны толстой цепью, на которой грустно висит огромный амбарный замок, неописуемо ржавый и заросший грязью – мимо полок, заставленных глиняными и бронзовыми статуэтками, припорошенными, точно пеплом, седой пылью, мимо одинокого мольберта с нетронутым кистью изжелта-серым холстом, мимо пианино с выдранными клавишами и дивана, из-под плюшевой обивки которого опасно выглядывают скрученные пружины. Потом пламя выхватывает из темноты деревянный манекен, и Барма на мгновение позорно пугается – уж слишком тот похож на человека. Но наваждение быстро проходит. На лице – то есть, на том месте, где у манекена предполагается лицо – что-то поблескивает. Что-то, подозрительно напоминающее... Барма протягивает руку и снимает с манекена маску для фехтования – проволочные переплетения чуть погнуты, покрыты ржавчиной, кое-где проволока топорщится острыми игольчатыми краями – прорвав свой ряд, она вылезла из плетения. А на грязном полу прямо под ногами валяется выпавшая из деревянной приподнятой руки тонкая короткая тренировочная шпага с чуть погнутой чашечкой эфеса. Та самая шпага, которая никогда не существовала. Герцог, сжимая в правой ладони шероховатый металл шпаги, возвращается к зеркалу. Шаг вперед, поворот кистью, выпад. Выпад. Удар. Удар. Шпага сидит в руке точно влитая. «Быстро учишься...» Да, быстро. Быстро учусь тому, что и так знаю. Он забирает шпагу с собой и долго-долго рассматривает ее в сине-розоватой дымке приближающейся зари. Гладит гибкую почерневшую сталь, вмятину на пластинках эфеса – да, ведь сюда и пришелся тот удар... Потом аккуратно откладывает в сторону, на стол – прямо поверх папок с бумагами. - Ничего не знаю, ничего не понимаю, - уныло произносит герцог. – Совершенно ничего. А затем выдвигает верхний ящик стола и достает чистый лист. «Я сошел с ума», - старательно выводит герцог Барма на кремовой гербовой бумаге. Скатывает ее в неровный ком и бросает в холодный камин. Светает. В огромном запутанном здании Пандоры герцог напрасно ищет эту ущербную одноглазую дрянь. Брейк словно испарился. Вот ведь сволочь, вот ублюдок... Где эта мразь может шляться?! - Рейм, - строго спрашивает герцог Барма у своего слуги. - Где Шляпник? - На задании. Явился вчера вечером и подписался на то дело... с контрактором-нелегалом в деревнях у Западных болот, помните? – Рейм протирает очки. – Упрямая голова. Говорил я ему взять напарника, так ни в какую. Теперь сложно сказать, когда его ждать обратно. Раздражительно-тревожное чувство благополучно рассеивается. Задание. Вот и хорошо. Несколько дней можно пожить в тишине и спокойствии, не ожидая ежеминутно, что этот паразит, грызя свои дрянные леденцы, заявится в кабинет и заведет пространные рассуждения о всякой чуши. За Шляпника беспокойства излишни – он, конечно, безрассуден, но жизнью своей дорожит. Явно еще что-то должен сделать – что-то, о чем он недоговаривает, что-то, в обмен на что темная сила из недр Бездны поменяла прошлое Кевина Регнарда. Обманув, конечно, и ничего удивительного в данной ситуации нет – герцог Барма прекрасно знает, что весь мир держится на лжи. Шляпник обязан вернуться – хотя бы за тем, чтобы получить веером по наглой ехидной роже за то, что позволил себе тем вечером. Сорвавшийся Шляпник. Чересчур эмоциональный Шляпник. Нарушивший личное пространство Шляпник. Посмевший в чем-то его, герцога, упрекнуть. Лжец, язва, наглец, хам и убийца. Что же ты такое на самом деле, придурок? И... кто ты для меня? Нет – кем ты был для меня? Или не ты, а кто-то другой, столь на тебя похожий и непохожий, носивший твое прежнее имя? Кем, кем... Никем. Дурной сон заморочил герцогу голову, выбил его из привычного, размеренного графика существования, посеял глупейшие сомнения и страхи в бесстрастном выдержанном разуме. На основании ночных кошмаров судить о реальности могут только дети и пациенты психиатрических лечебниц. Кошмары... Почему же для него кошмаром является такой светлый, искренний, чистый сон... Не потому ли, что самой натуре противно ощущать привязанность к кому-то, пусть даже не наяву? Привязанность есть слабость. Разве нет? Тогда что же вы сами за человек, герцог Барма... Шляпник возвращается на третий день после своего отъезда – прихрамывающий на правую ногу, но с довольной хищной улыбкой до ушей, размахивая отчетом о выполненной работе. - Герцог! – весело орет он с порога кабинета. – А можно мне выходной? Я ведь заслужил? За три дня злость как-то сдулась, уменьшилась, и, вместо того, чтобы врезать веером, герцог Барма всего лишь швыряет в Брейка смятой в комок бумагой. Снаряд попадает точно в лоб, и Шляпник с ухмылкой потирает голову. - Метко, - одобрительно замечает он. – Ну, так что там с выходным? - Два. Оставь отчет и выметайся. - Два выходных! Герцог, да вы просто ангел! Дайте я вас обнимуу-ууу! - Я сказал – выметайся! – рычит герцог и тянется за веером, ощущая вновь проснувшуюся горячую ярость. Шляпник кидает на стол отчет и скрывается за дверью – вовремя, потому что через мгновение в полированной поверхности орехового дерева, как раз на том месте, где только что была голова этой красноглазой паскуды, уже торчит стальной тессен. Вокруг него расходятся змеящиеся трещины, и герцог с досадой на свою несдержанность понимает, что ему опять придется заказывать новую дверь. - С-скотина, - шипит герцог Барма. – «Дайте обниму»... Что за погань! Предыдущей ночью он снова проснулся в слезах. Болело в груди, а тело еще помнило ласковое тепло сильных рук, которые обнимали его и гладили по плечам в глубинах вновь вернувшегося сна. Ничего больше не было – только эти руки и тепло, и оттого столь горьким и тошным стало одинокое больное пробуждение с гложущим ощущение пустоты где-то под ребрами, в торопливо отсчитывающим свои удары сердце. Почему он раз за разом вынужден переживать эту боль, чью-то чужую жизнь, которая возможно, могла бы быть его, но так и не стала? Зачем ему это? Шляпник его вовсе не избегает – как обычно, выскакивает из ниоткуда, балагурит и кривляется, шуршит разноцветными фантиками и все так же раздражает. На «допросы» герцог не приглашает его уже неделю. Брейка, видно, это особо не волнует, но когда герцог Барма все же передает ему через Рейма письмо, Шляпник заявляется немедленно, придя даже раньше времени – вот так казус! - Я полагал, что ты откажешься, - холодно говорит Барма. - А вот и нет, - весело улыбается Брейк. – Я пришел. Да. Мог бы не прийти – и тем не менее пришел. - Только не истерить, - предостерегает герцог. – Иначе вышвырну вон. Понятно? - Понятно, понятно, - согласно закивал Шляпник. – Мы люди мирные, ссорится не будем, верно, герцог? - Вообще-то, если ты еще не сообразил, я жду от тебя извинений. - А... Ну да. Извините дурака. - Хм... И все? - А что еще надо? Ботинки расцеловать? При слове «расцеловать» герцог Барма морщится. - Нет. Без подобных извращений, будь добр. Чаепитие проходит довольно спокойно. Шляпник грызет кубики сахара и мешает ложечкой свой чай, где, наверное, таких кубиков растворено штук десять. И явно ждет вопросов. - Ты сказал, - герцог прерывает затянувшееся молчание. – Что Воля Бездны изменила твое прошлое. Значит ли это, что память отдельных людей могла быть переписана? Так сказать, побочный эффект, сопутствующий изменению реальности? Брейк вяло пожимает плечами. Слишком слабая реакция – герцог удивлен. - Не знаю, - и собеседник грызет очередной кусочек сахара. - Не знаешь... А вот тогда объясни свою фразу относительно того, что я там что-то забыл? Шляпник неторопливо догрызает сахар. Барма ловит себя на мысли, что ему опять становится страшно. Очень страшно. Впервые ему так жутко в ожидании новой информации. - Не знаю. Я помню только свое. Забыли-то вы, а не я. Почем мне знать? Опять все по новой! Ложь, скрытая за издевкой, издевка, спрятанная во лжи – сколько можно это терпеть! - Шляпник, - медленно, размеренно произносит герцог, стараясь, чтобы пылающий поток бессильной злобы не прорвал плотину благоразумия. – Ты, конечно, лжец и сволочь. Не знаешь... Амнезия? Не удивлен. Однако посмотри, что у меня есть. С приглушенным звяканьем на стол падает тонкий металлический предмет. - Розги? – опять приклеенная ухмылка. - Шпага, слепой ты идиот. Брейк берет шпагу в руки, задумчиво вертит. - Просто тренировочная шпага. Еще и старая, как мои носки, - выносит он свой вердикт и кладет шпагу обратно. – И что? - И ничего, - герцог потихоньку начинает закипать. Тупик и снова – расписанная всякими непотребными гадостями грязная стена. Ну и на кой черт он вообще затеял этот разговор? – Ничего ведь, точно, Шляпник? - Точно, - спокойно отвечает тот. – Хотя... Вот эта вмятина на эфесе, - длинный палец тычет в погнутую сталь, - говорит о том, что сюда когда-то заехали клинком другой шпаги. Все. Великолепно. Какая результативная беседа, черт побери! Брейк допивает чай, кланяется и уходит. Герцог Барма ощущает себя полнейшим дураком. Ему ничего не снится. Возможно, спасибо следует сказать двум таблеткам снотворного. Но просыпается герцог почему-то с тихим тоскливым чувством то ли вины, то ли разочарования от упущенной возможности вновь пережить странные, волнующе-теплые чувства не своей жизни. По выходным и праздничным дням в Риверре шумно и многолюдно. Пестрая толпа разновозрастных людей такая же говорливая и веселая, как и много десятилетий назад. Но эта Риверра уже другая, чем была в годы детства и юности герцога Бармы. Намного шире – жилые кварталы всегда растут со временем; намного грязнее, и особенно это заметно в узких улочках и подворотнях; больше карет, конных всадников и народа. Больше гама, толкотни и ругани, острых, не всегда приятных запахов, пыли, скрипящей на зубах, карманных воришек, болтливых торговцев, влюбленных парочек, жмущихся по укромным уголкам, гниющих отбросов, бродячих тощих кошек, крыс, широких дорог, мощеных брусчаткой, домов и остроконечных крыш, за которыми плавает солнце. Новая столица старой страны спустя сто лет после падения Сабрие наконец-то облачилась в наряд, подобающий статусу – королевскую пурпурную мантию с горностаевым мехом и заплатками из дерюжного мешка. Главным плюсом положения герцога Руфуса Бармы всегда являлась его... анонимность. Основной круг людей Пандоры знал лишь его иллюзию – отличное прикрытие для истинного лица герцога, открытого лишь немногим посвященным. Именно поэтому он единственный из всей четверки не боялся ходить без охраны и держал так мало слуг. Сила цепи дома Барма – возможность создавать свое иллюзорное пространство - давала приятное полупьяное ощущение свободы, которую, однако, не так часто удавалось использовать – все дела, дела, мелкие и крупные проблемы... Но не сегодня. Этим воскресным вечером герцог Барма выбрался побродить по городу, полному бурлящей жизни. В танцующих журчащих потоках толпы, среди ремесленников, лавочников, нарядно разодетых дам, беззаботной молодежи, играющих детей он чувствует себя необычайно свободно. Став одним из толпы, ее составной частью, чешуйкой на теле громадной длинной рыбины, плывущей по рекам улиц, герцог всегда отдалялся от надоевших забот, от тяжелой, давящей на плечи ответственности, нудных сухих правил этикета знатного рода, гнетущих мыслей и тревог. Среди горожан он был простым человеком. И почитал своим личным счастьем способность скинуть одну маску и надеть новую, пожить чужой жизнью, сыграть в нее, как в карточную игру. В скромной одежде, с собранными в хвост рыжими волосами, на плечах – серый плащ, руки в карманах – на сегодняшний вечер он один из тех, чьи судьбы на самом деле никогда к нему даже не приблизятся, как и его судьба – к ним. Смешливая молодая торговка цветами, полненькая и кудрявая, строит герцогу глазки. Тот рассеянно улыбается, не глядя на нее. Толпа несет его вперед и вправо, влево и немного назад, улочки то ширятся, то сужаются, подошвы ботинок ощущают то обкатанные булыжники мостовой, то сыпучий гравий, то вытертые плиты площадей. Скрипят колеса проезжающих телег, поднимая облачка пыли, возницы понукают резкими окликами задумавшихся коней, прохожие смеются и шутят. От торговых рядов тянет пряными ароматами приправ и специй, влажным травянистым запахом рыбы и сладковатым теплом выпечки. Солнце садится, очерчивая линии домов и вытягивая под ногами гротескные длинные тени. Вот она, истинная жизнь их страны – без прикрас, без преувеличений. Жизнь простого народа, знать не знающего ни о какой Сабрийской трагедии, цепях и Баскервилях. Со своими заботами, со своими страстями и тревогами, печалями и надеждами – все же это проще, неизмеримо проще жизни герцога Руфуса Бармы! Как же он порой завидует этим людям, для которых проблема собственного существования легко разрешается в веселье праздничного гуляния или на дне кружки с пивом... Ограниченное, спокойное аморфное существование – стыдно завидовать такому, но герцог порой завидует. Ибо ему все-таки довольно много лет, и он уже порядком устал. Интересно, а этот придурочный Шляпник – он устал от собственного существования? Ощущает ли он тяжесть кандалов прошедших лет, не пытается ли скрыть за ехидством и ухмылочками чувство глубочайшего равнодушия к жизни своей и жизни чужой? Существо, искаженное Бездной. Темная пропасть на месте души, вытравленная серной кислотой потерь и боли. Вот же проклятие – он что, жалеет этого идиота? Подобные размышления ни к чему хорошему не приводят. Герцог понимает это, когда, подняв глаза, с неудовольствием отмечает, что гуляет гораздо дольше, чем планировал, что небо уже обложили низкие тучи, что стало холоднее, темнее и, похоже, будет дождь. А еще – что он забрел в какой-то грязный обшарпанный двор и не знает, как отсюда выйти. Словно с издевкой, сверху доносится решительное громыхание. «Гром, – герцог смотрит наверх, и первая, остро пахнущая озоном крупная капля разбивается о его щеку. – Придется где-то пережидать. Тут уже не дождь намечается, а ливень». Арка подворотни такая же грязная и загаженная. Здесь порядочно воняет, и герцог Барма, ступив под плесневелый свод, морщится от отвращения. Все иллюзии притягательной жизни простого человека мгновенно рушатся, оставляя неприятный осадок от собственной неисправимой наивности. Жить в грязи и умирать в грязи – вот удел плебеев. Что же тут романтичного? Какая тупость... - Эй, р-рыжий. Ты чего тут забыл, а? Ах, да. Конечно. Плебеи, к тому же, все как один невоспитанны. И смердят, как эта подворотня. Герцогу даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что за спиной у него – три человека, что они порядком пьяны и чересчур уверены в своих силах. Вонь чеснока, несвежей одежды, немытых тел, сивушных паров окутывает герцога Барму. - Рыжий, а ч-что это там у тебя в кармане? Иик... Мешок с монетами? Поделишься? Все трое ржут, как ломовые лошади. Герцог усмехается, по-прежнему стоя к ним спиной. Рука смыкается на холодном узорчатом металле тессена. Сейчас, похоже, он немного повеселится. Жаль, что нельзя напугать этих глупых людишек своей цепью – появление огромного черного Додо посреди города будет не очень кстати. - Р-рыжий, ты оглох? Деньги гони давай. И, это... повернись, когда с тобой р-разговаривают! - Как вам будет угодно, господа, - учтиво произносит герцог Барма и резко разворачивается. Острые пластины веера, звеня, рассекают холодный воздух. В унисон раздается громовой раскат. Человек, неудачно для себя стоящий первым, с воплем боли отшатывается – заточенная сталь вскрывает кожу от лба до подбородка легко и стремительно, будто кожуру плода. - Ах ты же с-сволочь! – еще один бросается вперед. В сумраке вспыхивают налитые кровью желтоватые белки глаз. Но он тоже пьян, его движения хаотичны и до смешного неловкие – этакая шатающаяся марионетка. Второй удар веера точно в правый висок сбивает нападающего с ног. Нелепые потуги подняться прерываются сильным пинком в живот. Третий стоит, тупо глядя на происходящее и чуть покачиваясь. Герцог презрительно усмехается. С раскрытого тессена капает кровь. Третий издает горлом подозрительный звук. Наклоняется, вцепившись в стену. Его рвет. Презрение сменяется отвращением, и герцог Барма, сплюнув, отворачивается и выходит из подворотни прямо в слепящие потоки дождя. Ему хочется очиститься, смыть эту липкую мерзость со своего веера, избавиться от ужасающей вони, засевшей в тонких ноздрях. Такое чувство, будто он сам наглотался отбросов. Что за дрянь, что за тошнотворная грязь... Как это, там, в подворотне, может именовать себя человеком? Гнилостные, омерзительные существа, павшие так низко, что еще ниже – и это уже будет называться крысой. Отвратительно, отвратительно, отвратительно... Черт, как же мерзко, как же противно... Надо убираться из этой клоаки, пока самого не вывернуло наизнанку. В ливневой завесе ничего не видно. Стены домов, булыжники улицы – все сливается воедино. Громкий треск лопающихся на мутноватых лужах пузырей, грохот – снова гром. Фиолетовый росчерк молнии, делящий черные небеса пополам. И затем, внезапно, неожиданно – свист, удар, оглушительная боль в затылке и темнота беспамятства. Солнце. Солнце, солнце, зеленые резные кленовые листья. Слишком ярко, слишком много света. Прикрыть глаза ладонью, наблюдая сквозь щелочку между пальцами играющие отблески золотых лучей. - Не спишь? – шепот. - Нет, - рука касается другой руки. – Ярко очень... Человек пододвигается ближе, кладет голову на плечо. Ветер чуть ерошит светлые волосы на макушке. - Завтра. Я завтра уеду... - Да... помню. - Три недели... Будешь скучать? - Еще чего. Молчание. - Обиделся? Я же пошутил. Коснуться кончиком пальцев его губ, почувствовать улыбку. - Не обиделся, значит... - Передать Эмили от тебя привет? - Разумеется. Ты ведь с ней едешь? - Ага. - Береги свою маленькую госпожу, Кевин... - Обязательно. - И себя тоже... - А без этого обойдусь. - Дурак. - Хе.. Ничего со мной никогда не случится. Ничего такого страшного... Солнце, свет, листья. Две тренировочные шпаги, небрежно воткнутые в землю крест-накрест. Запястье, которое уже прошло, перетянуто широкой синей лентой. - Я знаю, что не случится. Ты еще меня не всем приемам научил. Вернешься – продолжим? - Обязательно. Рука не болит? - Нет... - Так ты меня простил? - Было бы за что прощать... Дурак. - Есть за что. Я же обещал, что никогда тебя не обижу. Я никогда тебя не обижу... Круглый зубчатый оттиск пока еще пустой печати на бледной коже. - Ты... - Я. Поэтому – теперь я ухожу. - Кевин... - Отпусти мою руку. Руфус, отпусти! - Ну нет, - отчаянная злоба. – Это не только твое, это и мое тоже. Твоя печать – тоже моя! - Идиот... Отпусти! Не понял, кто я? - Плевать я хотел! - Плевать... Тогда я покажу тебе... Кровь. Вокруг одна кровь – улица пылает багряным блеском кровавого безумия. Два алых глаза и шпага, такая же алая. Кровь капает, кровь струится и горит – кажется, она живая... Извлеченная, пролитая из тел человеческих, кровь, словно река, прорвавшая плотину, находит свое новое русло и бежит стремительно, не останавливаясь... - Стой! Стой! – но уже поздно. Черная титаническая тень вырастает за плечами человека. - Нет, - кричит он. – Нет, Альбус, назад! Его нельзя! Его нельзя! - Почему? – собственный вопль закладывает уши. – Почему нельзя? Я что – лучше их?! - ПОТОМУ ЧТО Я ТЕБЯ НИКОГДА НЕ ОБИЖУ! Кровь и мрак. И осознание. - Уже обидел, придурок чертов! Уже обидел! НЕ ПРОЩУ НИКОГДА! Гримаса страдания на забрызганном чужой кровью лице. - Вот как... Хорошо. Уходи... Не обижу... Сначала пробудилась боль. Она назойливо скреблась в затылок, потом притихла, будто ее прогнала рука человека, гладившего герцога по голове. - А? – пребывая в полузабытьи, пробормотал он. - Тише, тише, - успокоил его голос. – Все в порядке. - Ага... - так же рассеянно отозвался герцог Барма. Вслед за голосом пришли глухие мерные удары и ощущение теплоты под правой щекой и виском. Тук. Тук. Тук. Чье-то сердце билось совсем рядом, словно живой метроном. Теплота согревала, хотя, казалось, вокруг очень холодно – и тут же разум определил, что холодно потому, что идет дождь. Запах влаги и пыли обозначился более отчетливо, и вместе с ним еще запахи – мята, корица, сладковатые нотки шоколада и сахарной пудры. Запахи человека, который сейчас прижимал его к себе. - Гх... – герцог Барма открыл глаза. – Ш-шляпник, какого черта... Длинная белая челка вымокла и облепила бледное лицо. Красный глаз с тревогой смотрел на герцога. - Вы как? - Я... – левая рука потянулась к затылку и натолкнулась на чужую ладонь. - Болит? - Уже нет, - соврал Барма. Опять эта назойливая помощь... И самое стыдное, прямо удар по герцогской гордости, что на деле такая забота вовсе не вызывает отвращения. Даже приятно, что ли. Фу, позор-то какой... - Убери пальцы с моей головы, будь добр. - Понял, - Брейк послушно отнял руку, но лишь затем, чтобы обхватить Барму за плечо и плотнее прижать к своему неизменному белому плащу. - И руки убери. - Не могу. Вы упадете. В лужу, - Брейк улыбался. Вот проклятый клоун. Барма поморщился, ощущая на лице холодные капли уже завершающегося дождя. Он припомнил и то, как трое напали на него в подворотне, и то, как он им накостылял... да, накостылял знатно, шрамы наверняка на всю жизнь останутся... А потом кто-то – наверное, тот третий – хорошенько врезал ему самому по голове. - Чт... Ты вообще тут что делаешь, Шляпник? - Я гулял. - Под дождем? Кха... - Вы кашляете? Холодно? Герцог Барма, вы же весь мокрый, вы так простудитесь. Вставайте... - Кх... Я задал вопрос... - Гулял. Под дождем. Я вообще дождь люблю. Он еще не начался, когда я вас увидел. Потом вы куда-то делись... Я пошел сюда вас искать... - Зачем? - Ну, я просто удивился, что вас увидел вот так – на улице без охраны. Герцог, вы что, совсем сдурели? - Чего?! - Извините... Но вы действительно сдурели! – Шляпник злился. – Ходить одному, да еще по таким местам... Герцог! - Кха... тебе-то что? - Ничего... Если с вами что-то случится, то где еще я смогу поесть тортик на халяву? Паразит одноглазый... - Ну вот, - продолжал Шляпник. – Я вас и нашел. И вот тех... тоже нашел. - Кого? – Барма попытался повернуть голову, но Шляпник сделал что-то странное: коснулся рукой левого виска, надавил, не давая совершить задуманное действие. - Да что ты творишь!? – герцог вцепился пальцами в кисть, удерживающую его голову. – Убери руку, живо! - Не надо, герцог, - спокойным голосом проговорил Брейк. – Не смотрите. Хватка у Шляпника оказалась невероятно крепкой. Герцог Барма вдруг осознал, что собеседник физически гораздо сильнее его. - Шляпник, хватит. Прекрати! Да что там такое?! Кха... Пусти... Красная, красная кровь, уже размытая дождем по старому булыжнику. Три недвижимых тела – вернее, то, что осталось от тел тех, с кем он столкнулся не так давно. Черт... Это же надо так... изрубить... - Зачем? Зачем ты так их... Шляпник, у тебя что, снова руки чешутся? Зачем надо было убивать?! Это было... еще более отвратительно, чем когда эти люди были живыми. Умирая насильственной смертью, человек превращается в груду мяса. Он и пахнет, как мясная туша – выпотрошенная, окровавленная, мерзкая, засиженная мухами голая туша, подвешенная на крюке на скотобойне, пахнет сладковато-тошнотворным запахом приближающегося тления и плотно-соленым – свернувшейся загустевшей крови. Поэтому герцог Барма никогда, ни разу никого не убил. Можно было ранить, даже искалечить – но как только угроза исчезала, исчезала и потребность продолжать бой. И дело не в эстетической стороне, нет. Просто... было неправильно превращать живое существо в кучку неподвижных костей, оплетенных мышцами и кожей... И ярко, нежданно вспыхнуло в мозгу все то, что пришло к нему в беспамятстве. Другой вечер много лет назад. И – такие же кровавые ручьи, раскинувшиеся широкими рукавами под ногами. И крик. Его нельзя. Нельзя! - Они могли причинить вам вред, - так же спокойно ответил Шляпник. – Один ударил вас по голове. Не думаю, что они отпустили бы вас живым после того, как вы их отделали своим веером. Поэтому я их убил. Все просто. Его нельзя! - Да? – холодно осведомился Барма, отстраняя держащие его руки и садясь на влажной от дождя земле, содрогаясь от возвращающейся стреляющей боли, но стараясь держаться прямо. – Да? А я, в таком случае, что – лучше их? Брейк вздрогнул. Что, я лучше их? - Скажи – что, лучше? Если ты забыл, я тебе не друг. Я использую тебя в своих интересах. Ради нужной мне информации я заставляю тебя вспомнить то, что ты вспоминать не хочешь. Я – источник твоих проблем и твоей боли. И вообще, - герцог Барма уже не мог остановиться. – Вообще, именно я вытащил наружу твое прошлое. Так, Кевин Регнард? Скажи, разве это не причина, чтобы ненавидеть меня и хотеть моей смерти? Брейк молчал, и взгляд его единственного алого глаза был странен, очень странен. Только сейчас герцог заметил, что возле правого колена беловолосого лежит, поблескивая от темно-багровой влаги, узкий длинный клинок. Его катана. «Играешь со смертью, Руфус Барма», - пронеслось в воспаленном мозгу. Голова кружилась, во рту появился металлический привкус крови. Наверное, сильно сотрясение... Кажется, он только что перешел невидимую грань, за которую уже нет возврата. Затронул тему, которой касаться не стоило. Все это время – и раньше, во время их первой встречи в опере, и в особняке Бармы теми долгими вечерами, когда герцог пытался выудить хоть что-то из этого непонятного, необычного человека, – необычного, да, ведь в его душе покопалась черная сила Бездны, исказив, перемолов, перестроив в совершенно чуждую систему – и в Пандоре, когда Шляпник сыпал своими шуточками и грыз конфеты, ухмыляясь, а за ним по стенам ползла кривая клыкастая тень, и сейчас, посреди кровавых луж – перед герцогом Бармой был злобный, умный, коварный и хитрый убийца, лишивший жизни не одну сотню людей. Убийца – и подтверждение этому всегда таилось во тьме чернильно-фиолетового бездонного зрачка. И в бою с ним один на один герцог Барма без сомнений обречен на проигрыш. - Ну так, Шляпник, - Барма протянул руку, искренне надеясь, что она не дрожит. В глазах теперь двоилось, даже троилось, но кончики пальцев уверенно коснулись ледяной левой щеки, убирая мокрые слипшиеся пряди и открывая сомкнутую пустую глазницу. – Здесь никого нет. Что тебе мешает убить меня? Но были еще сны, в которых улыбка человека по имени Кевин наполняла сердце счастьем и теплом... Катана, звякнув о камень, поднялась, сжимаемая ладонью того, кого звали Красноглазым Призраком. - Что мешает? – хрипло переспросил он. – Ничего... Барма болезненно улыбнулся, глядя прямо в это алое око. К горлу подступило чувство тошноты. «Вот и все, герцог, - отстраненно подумал Барма, слабо осознавая, что отсветы на идеально остром лезвии стали тускнеть, уступая место приближающейся тьме. – Конечно, есть еще веер. Но с веером против катаны... Ха... Я ведь сам вот этого и хотел. Да, правда... Что ж, жаль... Прости, что вынудил убить еще одного, Шляпник. Нет - Кевин... Надеюсь лишь, что не грохнусь малодушно в обморок до того, как ты... мне...» Звон. Шорох. Катана с лязгом вошла в ножны, стилизованные под трость. - Ничего, кроме того, что я пообещал тебе, Руфус. Того, что я никогда тебя не обижу. Ты ведь помнишь теперь? – шепот показался очень громким, лицо Шляпника плыло и размазывалось. – Руфус? Герцог Барма!? Что такое? Что с тобой?! «Успел». Мир снова поехал вбок и захлопнулся, как деревянная крышка гроба. Зелень, солнце, прикосновение руки. Значит, это действительно был ты, Кевин... Много лет назад мы были с тобой очень близки. А потом случилось так, что я все забыл, а ты канул в Бездну. Как же так... Как я мог забыть такую важную вещь... - Кха... Твою ж... Что... – умиротворяющее трещание дров в камине было первым, что услышал герцог после того, как разодрал слипшиеся веки. А первым, что подумал: «Я все-таки слабый. Какой позор. Какая тряпка...» - Герцог, - знакомые руки приподнимают голову. – Выпейте, пожалуйста. - Кх... Что за дрянь... - Просто выпейте. Барма делает глоток – послушно, как пациент перед строгим врачом. Зрение проясняется. Он узнает гостиную – свою гостиную в собственном доме. - Какого черта... - Тшш... Не разговаривайте много. Вы потеряли сознание. Я вас сюда принес. Все. - Как принес? - Просто. Давным-давно... вы сами показывали мне тайные ходы в ваше поместье. Не волнуйтесь, никто не видел. - Даже так... - Да. Немного щемит многострадальный затылок, но нет ни тошноты, ни головокружения. А на ногах отсутствует обувь - герцог Барма понимает это, когда осторожно садится. - Шляпник, ты снял с меня ботинки? - Да. Они все промокли насквозь. Ваша одежда тоже, но я боялся вас потревожить, поэтому мне удалось стянуть с вас только плащ и куртку. - Чего? - Я повесил сушиться. А-апчхи! – Брейк чихает и сконфуженно смотрит на герцога. - Простите, - говорит он и улыбается. Барма замечает, что от костюма Шляпника тянет сыростью. И волосы у него все еще мокрые. - Ты сам заболеешь. Почему ты не переоделся? Гардероб же вон там. - Эмм... Ну, я подумал, что лезть в ваши личные вещи некультурно, и... - Кто тут мне говорит о культуре, - хмыкает Барма. – Иди, найди себе что-нибудь подходящее. Живо, я сказал! Шляпник мнется, но все же отправляется в гардеробную. Пока он там шуршит, герцог встает с дивана, куда заботливо уложил его Брейк, укутав пледом, и плетется в свой кабинет, чтобы переодеться в домашний костюм, небрежно брошенный им на спинку кресла перед уходом. Взгляд его падает на старую шпагу, что до сих пор сиротливо лежит на полочке рядом с книгами. И тут же, припомнив все последние события, герцог Барма принимает решение. - Я хочу знать, - говорит он сам себе, стоя перед зеркалом в кабинете и сжимая в ладонях шпагу. – Я хочу знать все то, что когда-то забыл. Бледное отражение кивает. Он возвращается в кабинет, держа в правой руке шпагу. Шляпник уже там – в черных брюках и бежевой рубашке, которые позаимствовал в гардеробной. Он развешивает на каминной решетке свою мокрую одежду, но, заслышав шаги, оборачивается. - Герцог, вы как? - Нормально. - Затылок не ломит? - Нет. - Голова не кружится? - Нет. - А что там у вас такое... - Ты знаешь, что. Герцог Барма поднимает руку, вытягивает ее вперед. Делает несколько шагов. Потемневшее лезвие шпаги утыкается Брейку в грудь – как раз туда, где под светлой тканью стучит сердце и находится полустертая метка печати, завершившей свой круг. - Я хочу знать, - медленно, с расстановкой произносит герцог, глядя в широко раскрытый красный глаз. – Знать то, что забыл. Знать то, что ты знаешь про меня. И про себя. И про нас с тобой. И еще... Кевин... Я правильно держу шпагу? Тот переводит взгляд на ладонь герцога, сжатую на эфесе. - Правильно. Только... большой палец чуть ниже. А указательный повыше. Барма перемещает пальцы на шероховатой рукояти. - Так? - Да. И герцог отстраняет шпагу в сторону, а потом опускает ее и отбрасывает на диван. - Зачем? – глуховатым голосом спрашивает Шляпник. – Зачем знать? Разве от этого не станет только хуже? - Я устал, - честно признается герцог. – И ничего не понимаю. Не могу я так больше, Кевин. Видимо, я все-таки слабый человек. Расскажи. Пожалуйста. Впервые за многие годы герцог Барма говорит кому-то «пожалуйста». Брейк мягко касается запястья опущенной руки. - Ты будешь ненавидеть меня еще сильнее, Руфус, - говорит он. - Я тебя не ненавижу, - так же честно отвечает Барма. Лицо Шляпника вдруг искажается на мгновение – или это только игра света от танцующего огня в камине? Он вздыхает, опускается на пол, приваливаясь спиной к диванной ножке. Запрокидывает голову кверху – прозрачная белая кожа, такие же белые волосы, растрепанные и влажные, усталый алый отблеск, скорбно сомкнутые тонкие бледные губы. - Хорошо. Я расскажу. Герцог Барма садится напротив – тоже на пол, опираясь о стеклянный журнальный столик плечами. Их колени соприкасаются. - Не бойся, - ободряюще шепчет он собеседнику. – Я тебя никогда не обижу. Кевин Регнард начинает свой рассказ.