De wereld van barsten +27

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

14 (8)

14 декабря 2015, 12:04
      Наверное, это могло показаться странным, но ей хотелось увидеть их обоих. Ей все еще было неловко оставаться наедине с Заком, да и в шумных компаниях у нее было больше времени для ухода в свой собственный мир. Обычно. Сейчас же к желанию спрятаться и убежать добавлялось что-то еще, странное и новое. Ей было интересно наблюдать за ними обоими, за тем, о чем они говорят, как относятся к каким-то простым или же сложным вещам, спорят ли и как выражают свое несогласие, часто ли идут на компромиссы… Ей хотелось задать сотни вопросов, составить анкету, вести журнал наблюдений, анализировать, моделировать ситуации. Но скорее всего, это ничего бы не изменило; просто подтвердило бы уже существующие выводы о каждом из них.
      Сначала она решила, что Тревор мыслит в точности как хиппи, на которых он был похож: длинноволосый, отстраненный, явно не от мира сего, эдакий прирожденный скиталец. Склонность к бродяжничеству в нем выдавали огрубевшие руки, привыкшие к тяжелой работе, на какую обычно нанимаются бездомные попрошайки и какие-нибудь стремные панки. Этого долговязого парня было легко представить колесящим из города в город на микроавтобусе, расписанном во все цвета радуги… вот только она даже не знала, существуют ли еще такие микроавтобусы, или их век навсегда закончился вместе с семидесятыми?
      Затем все же пришлось признать, что от концепции всеобщего мира и ненасилия его что-то отделяло. Лаконичная черная водолазка: просто и символично. Но именно она служила четкой гранью, и цветом, и формой отвечая на дистанцию, на очерченное жирной чертой личное пространство, в которое допускался, судя по всему, один-единственный человек. Ей нравился подтекст этой одежды: «Я, конечно, с вами, — говорил этот прикид, у меня длинные волосы, расширенное космическое сознание и полный красок андеграунд в голове, но душой я ближе к аристократичным хипстерам или новым левым». И, словно усугубляя это ощущение, строгое лицо Тревора напоминало ей все те карикатуры на битников: для полной картины не хватало только берета и бонго. Она была готова даже поставить деньги на то, что он с ума сходит по джазу. Впрочем, она готова была поставить и на то, что этот парень никогда не слышал слова «хипстер», и раскроил бы череп каждому, кто посмел бы причислять его к какому-либо движению.
      Карикатурная образность Трева притягивала внимание и завораживала. Но вместе с тем, невероятно интересным был и Зак, вид которого, казалось, так и кричал о чем-то современном. Стоптанные кроссовки, драные джинсы, безумные футболки, дреды… Гордое знамя: «Я — неформал. Я не такой как все!» — вот только в этом чувствовалась какая-то фальшь. Разумеется, он был без памяти влюблен в компьютеры, ему нравились хакерские идеи — это было очевидно. Но вместе с тем его мышление нельзя было отнести ни к панку, ни к технократии. Пусть даже шуточная вера в Дискордианство и оставалась его нескончаемым деструктивным культом, все скрытые смыслы его слов полнее всего описывала тоска по шестидесятым. Которые он не видел никогда и не мог видеть в принципе. Кроме того, при всей своей неформальности, показном пофигизме и наплевательском отношении к собственной жизни, а еще рассуждениях о жизни вне системы, Зак был на удивление принципиальным малым, идейным гуманистом, одиноким борцом за права и свободы всех и каждого. Его пассивное, а может быть, и не всегда пассивное, непротивление ограничению рамками и правилами выражалось буквально во всем, начиная от стиля одежды и заканчивая выбором пиццерии. В его голове выстраивалась собственная система координат и представлений о добре и зле, и эта система не укладывалась ни в одно из известных Маряйке течений. Да что там, все знакомые ей неформалы если и выражали какой-то протест, то скорее протест против абстрактных вещей. Ничего конкретного по сути и никакой логики в действиях: движение ради движения, протест ради протеста, сбросить давление бушующих гормонов, успокоиться и жить дальше.
      Это казалось безумным, но она смотрела на них обоих и думала лишь об одном: их часы остановились. Возможно, американцы и впрямь так сильно во всем искали поводы для гордости своей культурой, от чужой победы над нацистами, до слепой веры в ЛСД, что продолжали в душе оставаться хиппи даже двадцать лет спустя. Или дело было в том, что их общество так и оставалось брюзжащими консерваторами, и единственной альтернативой навязываемой телевидением промывке мозгов все еще служил знак пацифика. На что же походила та среда, что породила этих застрявших в прошлом фанатов Керуака? И был ли у них выбор стать другими?
      А возможно ли, что дело было конкретно в этих двоих розенкрейцерах и иллюминатах? Она всегда прохладно относилась к музыке, но слава книжного червя и не самый дружелюбный характер со школьной скамьи подстегивали слухи о ее субкультурности. Вот только в сравнении с ними она казалась себе такой простой и обычной, как если бы рассматривала исторические фото с Вудстока, пытаясь с ними сравниться.
      И это сравнение просто не могло быть в ее пользу. Наверное, из-за того, что она просто была другой. И в этом не было ничего странного: она всего лишь жила в современности, а эти двое словно вылезли из капсулы времени и теперь неловко осматривались в этом новом для них мире.
      Но ведь, наверное, именно такое наследие и захотели бы оставить те люди для будущего: поместить себя в капсулу, заморозить, чтобы открыть спустя годы или даже десятилетия. Даже не для того, чтобы посмотреть на новые миры. Просто этот шаг означал бессмертие идеи. Окончательное и торжественное. Феникса, который будет возрождаться из пепла с каждой новой открытой капсулой.
      Глядя на Зака и Тревора, она думала именно об этом. О том, что, по всей видимости, эти наивные дети из шестидесятых все же смогли добиться своего и оставить след в душах людей без всяких фантастических технологий. А разве не в этом, в конечном итоге, и заключалась суть человеческой жизни?..

***



      Горькая и тяжелая голова, полная мрачных мыслей, прилипший к нёбу от сладкого зова таблеток язык и застрявшие в голове строки каких-то готов. Их вчера нашел себе на CD Зак. Конечно, по его внешнему виду несложно было предположить, что ему нравится такая музыка, но ей все равно показалось это забавным. Просто потому, что Зак уверял их с Анне, что слушал раньше всех этих бледных и болезненно худых ночных созданий, чтобы подцепить какого-нибудь мальчика в баре… интересно, зачем он слушал подобную депрессивную фигню теперь? Может, из-за того, что вокалиста звали так же, как его бойфренда? Забавная наивность…
      Она твердо решила, что никогда не впадет в настолько глубокое отчаяние. В конце концов, ей уже не шестнадцать.
      Но вопреки этим словам, будто застрявшая между зубов, песня, прослушанная вчера в магазине, звучала в голове раз за разом. Кто-то вновь и вновь ставил в ее голове истершуюся пластинку: Мари проснулась с обрывочными фразами на губах, а теперь готовила вместе с ними цикорий, пользуясь выходным и возможностью сделать завтрак на двоих, вполголоса напевая случайно осевшие строки:
      – В портах Амстердама умирает моряк, полный пива и слез городских пьяных драк[1].
      Возможно, эта депрессивная фигня была не такой уж и бесполезной; во всяком случае, сейчас эта песня казалась ей не просто пустым трепом. Впрочем, из всего ее организма к столь раннему часу успела проснуться только ломка по антидепрессантам, которая, наверняка, и руководила ею. Зак, скорее всего, сравнил бы это состояние с управляющим поведением небольшим паразитом, вроде червей, которые заставляют топиться кузнечиков.
      «Господи, о какой ерунде я думаю!..» — наверное, будь у нее друзья, они бы сказали ей, что дело в любви. В безнадежной влюбленности в занятого парня, причем, занятого другим парнем. Но дело было не в этом… в их долгой прогулке на троих Закари играл роль громоотвода: рядом с ним Анне становилась не такой агрессивной, с ней было вновь приятно общаться. До чего ужасающим и карикатурным стал контраст, стоило лишь двери трамвая закрыться за этим странным созданием с пучком дред на затылке, очками и перетянутым пластырем носом. Это выглядело почти сюрреалистично, и на мгновение Маряйке показалось, что ставшие острыми черты лица делают Анне похожей на хищную птицу, готовую вот-вот улететь, распахнув мощные крылья.
      «Я настолько противна ей…»
      – И он пьет за здоровье блудниц Амстердама, одаряющих телом сотни прочих мужчин, — с горькой улыбкой прошептала Мари, снимая с огня чайник и заливая им дешевый порошок. В этот момент открылась дверь спальни, и оттуда вышла Анне, заставив сестру вздрогнуть, — Доброе утро. Прости, разбудила?
      Анне прикрыла кулаком зевок и потерла глаза, усаживаясь с ногами на стул так, что коленки торчали выше, чем плечи.
      – Нет. Ты, конечно, ужасно поешь, но не настолько громко. К счастью.
      Со сна ее лицо немного опухло, сгладились скулы и даже губы стали более полными, от чего Анне казалась младше. Мари поставила чашки на стол и села напротив сестры, всматриваясь в эти новые черты. Так она становилась похожа на ту девушку, что позвонила в дверь этой квартиры несколько лет назад.
      – Рада слышать. Какие планы на сегодня? — Маряйке старалась быть дружелюбной. Отчего-то ей показалось, что второй совместный выходной у них получится провести в такой же мирной обстановке.
      – Валяться в кровати, смотреть мишек Гамми и мастурбировать, — нарочито утомленным тоном выдала Анне, притягивая к себе чашку и подпирая щеку рукой. Мари поджала губы и удержалась от того, чтобы поморщиться. Отупевший от таблеток мозг всеми силами искал, как бы сгладить этот момент. Отшутиться? Наверное, так бы поступил Зак. А Анне неплохо общалась с Заком…
      – Только не говори, что кто-то с твоей работы похож на Толстуна[2]! — с улыбкой протянула она.
      – Нет, просто ты похожа на Бабушку[3], — серьезно ответила Анне, а через пару секунд прыснула: — Это была тупейшая шутка столетия, ты в курсе?
      – Но ты же ее поддержала! — запротестовала Мари оскорбленным тоном. В ответ Анне рассмеялась еще громче:
      – Господи, видела бы ты свое лицо!
      После этого завтрак прошел в довольно мирной, непривычно спокойной обстановке.

***



      Им довольно часто нужно было пополнять запасы цикория, еды и разнообразных таблеток, и первое время за это неизменно бралась Анне. Мари тратила все свои выходные на зубрежку, а потому ее устраивал такой расклад. Но с того момента, как у нее появилась работа, Анне прекратила помогать сестре с пополнением провианта. Чем она занималась в свои выходные — Маряйке действительно не знала. Возможно, действительно занималась чем-то непристойным под кассеты с Мишками Гамми. Не в правилах Мари было мешать кому-то жить. И все же… уже собираясь, именно сегодня она спросила сестру, не хочет ли та сходить с ней, и Анне сказала «да».
      На мгновение Маряйке овладело странное жаркое чувство, волнительное и потрясающее. Как когда она призналась в любви самому красивому парню на потоке. Не то, чтобы она действительно сделала это. И не то, чтобы он вообще догадался о ее чувствах… просто один раз они делали вместе лабораторную, и то, как близко находилось его лицо, как его руки держали ее ручку, записывали что-то в ее тетради… Сердце Мари колотилось как бешеное. Она попыталась тогда рассказать об этом Анне, но та лишь цинично рассмеялась. И посоветовала сестрице сменить род деятельности.
      Теперь же чувство было в чем-то схожим, но вместе с тем и настолько интимным, что об этом не хотелось рассказывать никому. Маряйке хотелось лишь вечно наслаждаться этим странным, восхитительным, но таким болезненным состоянием. Они шли вместе, а ей сдавливало грудную клетку. Спорили на небольшом рынке о том, что же взять из овощей, — а ее сердце отбивало неведомые ритмы. Решали, завернуть ли в кафе после покупки цикория в любимой лавке, о которой мало кто знал, — а на глаза наворачивались слезы счастья и умиления. Этот день был одновременно и прекрасным, и самым ужасным, что могло только с ней приключиться. В какой-то момент Анне схватила ее за руку и потащила куда-то к прилавкам… и если бы речь шла не о родной сестре, и не о девушке, Мари бы поклялась, что почувствовала себя как на свидании. Впрочем, так она себя и чувствовала; и совершенно неважно, с кем ей довелось оказаться в этот момент.
      – Нет! — испуганно вскрикнула Маряйке, останавливаясь и вырывая ладонь из хватки Анне, — Нет-нет-нет!
      Она развернулась, не дав даже растерявшейся Анне что-то сказать, и, бросив пакеты с едой, ринулась прочь.
      «Что за странное чувство?.. Нет, пожалуйста, нет…»
      Глаза Мари застилали слезы. Вмиг все становилось таким логичным: и то, что ей не нравилась работа Анне, и то, как болезненно отреагировала она на них с Заком вместе… и то, почему ее так сильно волновало, что у них разладились отношения.
      Маряйке забежала в какой-то проулок, уже не разбирая дороги. Она прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Ноги ее не дергали, напротив, они дрожали от напряжения и бега. Дыхание больше походило на всхлипы. Мари сползла по стене и разрыдалась в голос.
      «Неужели ты не могла влюбиться в кого-то более подходящего?!»
      – Ты совсем с ума сошла? — Мари подняла глаза и с совершенно страдальческим выражением посмотрела не недовольную Анне, которая возвышалась — строгая и почти торжественная — с четырьмя пакетами продуктов в руках. — Вставай давай! Думаешь, мне легко в одного держать эти сумки?
      В ответ девушка только замотала головой и обняла себя руками. Господи, как больно, как глупо, как стыдно, вот так взять и сбежать, разреветься посреди улицы, чтобы теперь сидеть, подпирая стену, в каком-то незнакомом переулке и размазывать по лицу сопли и дешевый блеск для губ.
      Подумать только, она даже накрасилась в честь этой прогулки, будто, и впрямь собиралась на настоящее свидание!
      От этих мыслей горло у Маряйке снова свело спазмами рыданий, и она замотала головой, как сломанная заводная игрушка.
      – Нет-нет-нет! Нет, Анне, пожалуйста, нет! Дай мне пару минут, — она спрятала лицо в ладонях, — Просто… — оставь меня в покое. Не оставляй меня. Если ты уйдешь сейчас, весь мой мир просто полетит в бездну ко всем чертям. Я просто не знаю, что мне делать… — просто дай мне пару минут.
      – Да хоть сто, только не в этой помойке! Ты бы еще чище стенку нашла, а то что так скромно?
      Анне поджала губы и недовольно поморщилась. Но никакого эффекта это не возымело. И не могло возыметь. Мари сжалась лишь сильнее, в тайне надеясь, что у нее просто получится провалиться сквозь землю. Лишь бы все это поскорее закончилось. Лучше бы этого дня никогда не было. Как же хотелось все повернуть вспять…
      Что-то щелкнуло, и Маряйке испуганно вздрогнула и подняла взгляд. Зажигалка. Господи, всего лишь зажигалка. Анне закурила и протянула ей пачку. С сомнением посмотрев на сигареты, Мари тут же отвлеклась на удивительную метаморфозу. Перед ее глазами возник яркий образ девушки с густым макияжем, в вызывающем разноцветом платье и на высоких каблуках… как он вязался с этой девчонкой со спутанными волосами и в разношенных джинсах с трогательными дырками на коленках? Где проходила та грань, что делала из нее странное существо, зазывающее возле борделя неизвестных мужчин? Или обычно она стояла в витрине как живой манекен, улыбаясь омерзительной и некрасивой улыбкой, которую почему-то большинство представителей сильного пола принимало за соблазнительную?..
      Господи, о чем она только думала…
      Анне оставила пакеты прямо там — в метре перед Маряйке, а сама, развернувшись, не слишком грациозно плюхнулась на задницу рядом с ней, вольготно устроившись на неровной каменной брусчатке.
      – Не то, чтобы мне было не все равно, — заметила она будничным тоном после затяжки и удобнее поджала под себя ноги, притянув их рукой, — но что за фигня с тобой творится? ПМС?
      Мари покачала головой и еще раз всхлипнула, злобно и очень устало. Если бы все ее проблемы можно было объяснить так просто. Гормональный сбой, проблемы с наркотиками… скорее уж проблемы с головой.
      – Со мной все в порядке. Просто что-то-то накатило, наверное, от усталости. Гребаная работа. Иногда я думаю, Заку еще повезло, что его уволили.
      Ну разумеется, давай, приплети сюда Зака, пел противный внутренний голос, приплети сюда работу, соври себе самой в очередной раз. Ты даже парня, на которого положила глаз, выбрала такого, чтобы с самого начала вариант был проигрышным, не просто занятого, а занятого другим парнем. Чтобы ни единого шанса. Чтобы вся вот эта муть длилась до конца дней твоих. Мучить ее, мучить себя… тебе ведь это нравится, Маряйке, признайся, тебе просто нравится.
      – Просто, — выпалила она вдруг, — иногда мне кажется, лучше бы меня вообще не было. Тогда всем было бы проще. Тебе было бы проще…
      – Я тебе больше скажу: сильно проще, — и на мгновение Мари показалось, что за резкими словами она услышала горечь. Но нет. Это просто глупости… — Не пришлось бы ради тебя заглатывать метрами дряблые члены, пока ты там плачешься из-за мальчика-гея, — Анне закрыла глаза, глубоко затянулась еще раз, а после протянула руку, положив ее на плечо Маряйке и притянув сестру поближе к себе. — Да не реви ты… — добавила она шепотом, — найдем мы тебе принца. Как Филипп[4], только симпатичнее.
      – Прости… — слова Анне пришлись ударом по самому больному месту. Маряйке думала, что разрыдается снова, но сил на слезы уже не было. Она попыталась подняться, но только заелозила затёкшими руками по стене у себя за спиной. — Тебе не нужно ради меня… ничего не нужно… я не хочу. Не могу больше. Я так люблю тебя. Я жизнь тебе испортила. Ты из-за меня… ты, наверное, меня ненавидишь.
      Девушка снова спрятала лицо в ладони и тихо, без слез, зарыдала. Анне затушила сигарету о стену и притянула Мари к себе, крепко обняв.
      – Себя ты любишь, — прошептала она, осторожно гладя сестру по спине. — Себя и только себя. Иначе ты бы давно меня отпустила, — Анне рассмеялась и отстранилась, нажав вторыми фалангами согнутых больших пальцев по обе стороны от носа, словно в нелепой попытке пережать слезные каналы. Она потерла глаза, все еще смеясь, но предательская влага стекала по щекам, добавляя ситуации еще больше абсурда. — А теперь ты еще как назло говоришь все это… будто специально. Будто знаешь, куда бить. Во всю эту ерунду «Мы же сестры»… и эту тупую сестринскую любовь. Ты издеваешься!
      – Нет! Нет-нет-нет-нет! — Маряйке взвилась, расшвыривая пакеты — пластиковые баночки с йогуртом, пучки зелени, пакеты со специями и овощами оказались на земле и покатились в разные стороны. — Я тебя не держала, я тебя не заставляла, я не просила, чтобы ты… чтобы все вот так! Да к черту все, к черту эту благотворительность, ты просто приехала и все решила, я думала, переведусь на вечерний, пойду мыть сортиры, устроюсь горничной в отель…, но ты приехала и все решила! А я смотрела, как ты возвращаешься после ночи и отстирываешь сперму от платьев, и брала у тебя деньги, и жрала эту чертову еду, которую ты мне покупала… и я ненавидела себя, я ненавидела, потому, что у меня не было сил сказать, чтобы ты все бросила, потому, что я чертова трусиха! Да, я трусиха, я так боялась сказать… что я люблю тебя, что я не могу смотреть, как тебя за деньги трахает кто-то другой. За эти деньги, на которые я учусь, на которые я жру и покупаю себе чертовы колеса, чтобы не видеть, как тебя протрахали уже насквозь. Я просто не-мо-гу! На хуй все!
      Мари вдруг остановилась посреди безлюдного, к их счастью, переулка, обняла себя руками и тихо завыла.
      – Не могу больше, я не могу, не ходи туда, я больше так не могу…
      Как бы глупо и странно это не выглядело, но Анне вскочила вслед за ней, смотря и злобно, и обиженно, с упрямством растирая по щекам слезы основаниями ладоней и уже крича:
      – Ну, да, конечно, давай теперь, выстави меня дурой! Конечно, ты бы сама со всем справилась, Маряйке же у нас такая умница!.. И учиться, и работать, и все на свете! Ты не просто трусиха, ты лицемерная эгоистка! Ты даже сейчас пытаешься оправдаться, ты себя вообще слышишь?! — она размахивала руками в такт словам и, казалось, лишь больше распалялась. — Куда я теперь денусь?! Кому я нужна?! Или мне теперь довольствоваться этим скормленным «я тебя люблю» и всю жизнь ждать, когда ты уже догадаешься, идиотка чертова, что мне насрать на твою сестринскую любовь? О, или еще лучше! Давай ты опять обожрешься таблеток? Будешь висеть у меня на шее, пока я буду набирать сраную скорую, залезешь мне в трусы, а потом, когда тебя отпустит, сделаешь вид, что ничего не было? И все, проблема решена! Извращенка-сестра будет верно лизать тебе задницу, когда не хватает на очередные таблетки!.. по-моему, супер!
      – Да не было у меня к тебе никакой сестринской любви, — глаза Мари вдруг стали узкими, как щелочки, а голос понизился до злого шепота. — Ты даже слушать меня не хочешь. Что я ревную тебя к каждому твоему клиенту. Что я сама уже дошла до того, что готова была пойти туда, к этим вашим клеткам, и купить тебя на ночь, чтобы ты не досталась никому из них. Да меня достало все это, и на таблетках я сижу, чтобы не видеть, какой ты стала из-за меня, и если ты туда вернешься, я наложу на себя руки.
      Она закрыла глаза, будто перед прыжком в воду, а после с неожиданной для себя силой дернула Анне на себя, вперед и вверх, и коротко, но жадно поцеловала в губы.
      – Все. Вот теперь можешь меня ненавидеть. Твоя сестра испортила тебе жизнь, и твоя сестра гребаная извращенка. Пойдем домой.
      Коротко хмыкнув, Мари принялась собирать рассыпавшиеся по мостовой банки и пакеты. Голова у нее было тяжелой и пустой, будто в похмелье. А еще было страшно. Сейчас Анна очнется и скажет ей все, что думает. Так хлестко, как она это умеет. И тогда, наверное, наложить на себя руки будет не так уж страшно. В конце концов, она давно об этом думала, просто боялась себе признаться. Это будет лучший выход.
      – У вас все нормально? — в проулке внезапно появился мужчина. Черт бы побрал этот город, в котором даже самая узкая подворотня похожа на проходной двор!..
      – Да-да, конечно, — раньше сестры нашлась Анне и принялась забрасывать в пакеты рассыпанные продукты, с сожалением оставив лопнувшую упаковку йогурта. — Немного поссорились, вы уж простите… мы только начали вместе жить, а это такая морока!
      Она выпрямилась, прижалась к стене спиной и дружелюбно улыбнулась мужчине, рукой приглашая его пройти дальше по проулку. Тот с явным сомнением продолжил путь, так что Анне подождала еще какое-то время и только потом, закончив укладывать продукты, схватила Мари за руку:
      – Дура ты, если думаешь, что мне хочется сделать это с тобой так же, как я это делаю там, — она опасливо заозиралась и неловко помахала людям, с интересом заглядывавшим с набережной. — Пойдем, и правда.

***



      Походы в больницу стали для Тревора чем-то вроде упражнений по социализации. В первый раз, сразу после выписки он пошел на осмотр вместе с Заком — потому что по-настоящему запаниковал. То был следующий день после их безумного прихода, когда они накурились до одури, а потом еще и смешали дикий коктейль из грибов и таблеток… и боль в сломанной руке, разумеется, отступила — но вместо нее в гости пришли старые призраки. Треву казалось, что он, как ни старался потом отмыться, все еще источал запах мертвечины и запекшейся крови пополам с терпким запахом травки. Наверное, дурь просто не до конца выветрилась из организма, но Тревор был уверен: эскулапы смогут почуять все это, и если они поймут…
      Мысли не двигались дальше того, что врачи могут что-то понять. Дальше, наверное, должно было случиться что-то ужасное, но Трева заклинило на том, что люди, каждый день имеющие дело со смертью, не могут не почувствовать запах Розены.
      Зак отвел его в больницу, как маленького, и держал за руку все то время, что врачи осматривали его поврежденную конечность: ощупывали, просвечивали, кололи пальцы иглами и чуть ли не пробовали на зуб. Правда, сам он от осмотра ловко увильнул, пообещав заглянуть в другой день. Неужели он боялся врачей так же сильно и так же иррационально? Это казалось чем-то совсем уж невероятным.
      Трева перестало колотить уже дома, после сна и нескольких кружек кофе. И все это время Зак терпеливо сидел рядом и просто успокаивающе гладил его ладони. В очередной раз Тревор МакГи подумал о том, что у его любовника уйма доброты и терпения, если после всего, что они пережили, они все еще вместе, и Зак не оставил его, все его странные глюки и всех его призраков.
      Сегодняшний визит к врачу был чем-то вроде проверки на нормальность — для него самого и для всего мира. Трев отправился в клинику один, выскользнув из дома, когда Зак еще спал, уверенный в том, что сегодня с ним просто не может произойти ничего ненормального. Ничего родом из того мира.
      Тревор чувствовал это спинным мозгом, где-то на уровне инстинктов — Амстердам, в котором он жил сейчас, был более нормальным, чем тот Амстердам, в котором он оказался с самого начала. Возможно, так чувствовали себя все эмигранты, которые начинали адаптироваться к новой действительности, но Трев знал, что дело не только в этом. Реальность будто отмыли от липких пятен безумия. От этого она не стала более яркой, более привлекательной или даже осмысленной — но в один день она просто стала нормальной. Без тошнотворного налета Птичьей страны и призраков Дома. Нормальной ровно настолько, насколько их с Заком жизнь вообще могла быть нормальной.
      И, черт возьми, да, в клинике с ним не случилось ничего экстраординарного. Если не считать того, что его снова обкололи чем-то настолько суровым, что Трев, в желудке которого со вчерашнего дня был только кофе, чуть не вырубился прямо в кабинете травматолога. Его почти насильно напоили соком и дали с собой плитку шоколада. А еще сняли с травмированной руки половину всего железа, которое скрепляло вместе сломанные кости, и заменили огромную конструкцию из гипса и стальных спиц на более легкую и эластичную.
      Часть пластин, скрепляющих раздробленные кости, говорил ему врач, навсегда останутся в вашей руке, и вам придется носить с собой соответствующую справку, чтобы спокойно проходить контроль с металлоискателями в аэропорту или на вокзале.
       — Но это меньшее из зол, мистер МакГи. Главное, что мы смогли вернуть руке подвижность.
      Тревор кивал и думал о том, что это, слава всем богам, не правая рука. Не его рабочая рука, без которой он не смог бы рисовать. Подумать только, когда-то он был настолько сумасшедшим, чтобы добровольно отказаться от возможности рисовать. Он хотел навсегда лишить себя руки. Неважно, по чьей вине: Бобби или Птичьей страны.
      Возвращаясь домой, Трев был настолько погружен в свои мысли, что, столкнувшись на лестнице с человеком, одетым в тонкий потертый плащ песочного цвета, с торчащими во все стороны жесткими волосами, похожими на иглы дикобраза, и тяжелым взглядом, он не узнал его до тех пор, пока тот сам не окликнул Тревора, назвав его по имени.
      – Meneer McGee? Тревор МакГи, не так ли?
      Трев долго вглядывался в лицо смутно знакомого человека, но после затянувшейся, почти театральной паузы тот представился сам.
      – Инспектор Яненс. Я навещал вас в больнице в тот день, когда на вас напали.
      В ответ Тревор не смог выдавить из себя даже улыбку и только кивнул, вспоминая. Дикобразий коп. Мистер Покьюпайн. В его комиксе он выглядел совсем иначе, и был, чего уж греха таить, порядочной сволочью.
      Живой прототип Покьюпайна выглядел куда более приличным и порядочным человеком. Пожалуй, его можно было бы сравнить с волком, старым, но все еще сильным, матерым хищником. Доживающим, впрочем, последние годы.
      – Как продвигается расследование, инспектор?
      Вопрос был задан даже не из вежливости, а просто потому, что нужно было о чем-то спросить этого странного копа, ошивающегося в непозволительной близости от их с Закари дома.
      Да и, в самом деле, как могла продвигаться поимка призрака?
      – Я искал вас и вашего друга, мистер МакГи. Знаете, эти старые дома все похожи друг на друга, и на дверях нет табличек с номерами. Так что это большая удача для меня, — коп усмехнулся, — что мы с вами встретились на узкой дорожке.
      Он помолчал какое-то время, то ли затягивая паузу и ожидая от Трева хоть какой-нибудь реакции, но, не дождавшись от МакГи ничего более внятного, чем смазанный кивок, продолжил:
      – Дело о нападении на вас закрыто за недостатком улик. Но я сих пор задаюсь вопросом, мистер МакГи, как вам и вашему другу удалось подделать записи с камер наблюдения. И с какой целью вы развели всю эту мистификацию с призраками вокруг банальной драки.
      – С призраками? — от удивления брови Трева поползли вверх. Нет, серьезно, этот коп действительно сказал слово на букву «п», и их обоих сейчас не глючит? — То есть вы, инспектор Яненс приехали сюда, чтобы рассказать мне, что видели призраков?
      – Тоже скажете, что я сумасшедший, МакГи?
      – Не уверен в этом.
      Какое-то время Тревор раздумывал, стоит ли приглашать копа в дом, и просто стоял на лестнице, ожидая, что тот продолжит свою историю. Судя по виду этого старика, тому не терпелось поделиться своей тайной даже не с Тревом, а просто с кем-нибудь, кто способен слушать. Но инспектор Яненс хранил молчание и просто рассматривал молодого человека, как любопытный экспонат под стеклом. Под этим взглядом он чувствовал себя бабочкой на игле у энтомолога — вот только и коп явно был не в своей тарелке, и здравый смысл подсказывал Треву, что не стоит им ссориться с местными представителями власти. Особенно тогда, когда эти самые представители на взводе и караулят тебя под дверью.
       — Хорошо, инспектор. Давайте поднимемся в квартиру. Уверен, Закари будет рад такой неожиданной встрече.
      Тревор надеялся вложить в свои слова как можно больше яда, но голос прозвучал на удивление сухо и бесцветно. Будто бы ему было все равно, зачем на самом деле их мог разыскивать этот коп.

***



      – Доброе утро, соня.
      Зак распахнул входную дверь раньше, чем Тревор успел повернуть ключ в замке. Вид у мальчишки был заспанный и растрепанный, будто он только что встал с постели и все еще не проснулся: трусы, растянутая майка со Священным Хао[5] и совершенно непривычное без очков лицо. Лэптоп, разумеется, уже был включен, а рядом с импровизированным рабочим местом на кухонном столе уже стояла открытая банка пива.
      – Врачи передавали тебе привет и просили иногда приходить на осмотр. Не то, чтобы они беспокоились, но у них такая работа: делать вид, что им не плевать. А еще… — Трев сделал шаг в сторону, впуская в дом инспектора Яненса. — Я привел тебе копа. У него для нас есть парочка охуительных историй. По крайне мере, он так утверждает.
      Он старался, чтобы собственный голос звучал буднично и бодро, но все равно был уверен, что Зака не обмануть этой напускной бравадой. Близоруко прищурившись, вглядываясь в процессию на пороге, тот издал неопределенный звук, который можно было интерпретировать и как удивление, и как поощрение, и в качестве сигнала сомнения или недовольства он подошел бы неплохо.
      – Добрый… день? — он посторонился, явно с сомнением впуская Трева и инспектора, как-то глупо осмотрелся и, наконец, сдавшись, развел руками. — Без понятия, что делают гостеприимные люди. Так что просто будьте как дома.
      Закари двинулся на кухню, где включил кофейник, и уже на ходу громко ответил Тревору через всю квартиру:
      – И, серьезно, они сказали, что у меня все на месте, этому дерьму просто нужно время, чтобы срастись. Так что я не вижу смысла.
      – Штаны надень, — Тревор улыбнулся почти против воли, и Зак, проявив потрясающую зрелость, показал ему язык прежде, чем скрыться в ванной, прихватив с собой одежду. — Располагайтесь, и правда, — немного неловко обратился он к копу и жестом указал на кухню, в тайне надеясь, что Яненс сообразит сам, что именно ему нужно делать.
      Жест Трева был истолкован правильно, и к тому моменту, как одетый Зак вернулся — почти нормально выглядящий — из ванной, его ждал стол с двумя кружками кофе, которые создавали причудливый ансамбль с его техникой и банкой пива.
      Он остановился и для верности отошел на пару шагов, неверяще покачал головой и рассмеялся, глядя на инспектора.
      – Не поверите, но коп — это последний человек, которого я бы позвал гостем к себе домой.
      – Отчего же, поверю, – и, судя по его лицу, Яненс и вправду не был ни капли удивлен.
      – Что, здесь тоже ваша профессия не пользуется народной любовью? — после небольшой паузы поинтересовался Зак с почти неподдельным интересом. Почти — для Тревора, разумеется, который ясно видел рентгеновские лучи, просканировавшие Яненса перед ответом.
      Мальчишка в очередной раз играл в великого взломщика. Впрочем, все лучше, чем страх перед длинной рукой закона.
      – Вроде того, — кивнул инспектор и сделал глоток кофе, наметанным цепким взглядом отслеживая мимику и движения Зака, усаживающегося за стол. Поближе к Тревору, занимая какую-то оборонительную позицию, подаваясь вперед и явно готовясь к чему-то жуткому. — Ваш друг вскользь упомянул, что у меня есть для вас парочка отличных историй. Охуительных, кажется, так вы сказали? Одна из них началась с того, что дыр в ваших показаниях было больше, чем в дорогом швейцарском сыре.
      Судя по всему, Яненс ничуть не растерял тот запал, с которым набросился на Тревора на лестнице. В своих мыслях он уже поймал несносных МакГи и Босха на даче ложных показаний, и даже собственноручно подписал обвинительный приговор. А потому, когда инспектор отставил чашку и в упор уставился уже на Трева, тому стало неуютно и иррационально захотелось в чем-нибудь признаться. В чем угодно, только бы этот человек перестал буравить его взглядом. Видимо, это тяжелый взгляд и умение вызывать неадекватное чувство вины были для инспектора чем-то профессиональным, вроде навыка вдевания нитки в иголку.
      – И что? Мы были в шоке, вы ничего не можете нам пришить, — уверенно отрезал Зак, но его словно проигнорировали:
      – Сначала я решил, что вы — просто парочка нелегалов, которые успели нажить кучу проблем на свои тощие задницы. Утеря документов, все эти умные приемчики, которыми пользуются арабы, сербы и украинцы — миграционная служба закрывает на это глаза, но все в курсе, как именно это происходит.
      Зак выглядел растерянным, явно не понимая, что сейчас стоит ответить, и даже Тревор напрягся, но дикобразий коп только махнул рукой.
      – Мне нет до этого дела. Я здесь по другой причине. Куда интереснее то, как вы провернули всю эту чехарду с камерами наблюдения в офисе издательства. А главное, какой в этом был смысл? Объективно, вам двоим никакой пользы от всей этой чертовщины. Или вы, мистер МакГи, действительно думали, что полиция вам поверит, когда вы начнете направо и налево рассказывать, что на вас напал призрак вашего покойного отца? На кого на самом деле была рассчитана ваша ложь? Какая-нибудь старая тетушка, которую вы решили довести до инфаркта байками из склепа?
      – С какого перепуга нас должно волновать, что вы там себе вообразили? Мы ни в чем не виноваты, так?! — Вот и до свиданья. Скажите спасибо, что вас вообще в дом пустили! Без ордеров или как тут у вас положено… — Зак подобрался и уверенно скрестил руки на груди, готовясь к тому, чего всегда боялся. К разговору с блюстителями закона. И кто бы мог подумать, что он будет обсуждать с ними призраков…
      – Это вы пока ни в чем не виноваты. И я по-хорошему вам советую и дальше сидеть тише мыши, — инспектор чуть привстал на своем стуле, как-то сразу занимая собою все пространство и без того небольшой квартиры. — Когда-нибудь кто-нибудь обязательно докопается до того, как вы подстроили эту чехарду с исчезающими людьми, и сколько вы заплатили охраннику, чтобы он покрывал вас… — полицейский ткнул пальцем в Закари, — и ваших подружек: шлюху и наркоманку со стажем.
      – Так, стоп, — Тревор поднялся из-за стола и предостерегающе поднял руки. — Вы оба. Выдохните. У вас, инспектор, как вы сказали, есть только один повод до нас докопаться. И он не имеет к этому отношения.
      Мысленно усмехнувшись своей излишней предосторожности, Трев снова опустился на стул и подвинул к себе чашку с остывшим кофе. Наверное, суеверие его матери передалось ему с молоком — он будто нарочно не озвучивал тот единственный повод, который мог бы стать реальным поводом для привода в полицию, их с Заком проблемы с документами. Так, будто не говори он об этом вслух, проблема рассосется сама собой. Хотя, если этот въедливый коп, зная о подделке, ничего не смог им предъявить — стало быть, докопаться он, и в самом деле, не может. И весь его визит, все его шитые белыми нитками поводы — все это наводило на мысль о совсем иной подоплеке. О чем-то, о чем этот безусловно смелый человек боялся говорить. Как Тревор боялся говорить о фальшивых паспортах.
      – А теперь давайте представим, что мы понятия не имеем, о чем вы говорите, инспектор. Ни о каком охраннике, ни о какой записи, ни о чем вообще. Я действительно не знаю, о чем вы говорите. Вы же из полиции, у вас должно быть какое-то чутье по поводу того, когда люди лгут, а когда говорят правду. Вам действительно кажется, что мы похожи на преступников, затеявших какие-то сложные многоходовые комбинации?
      – Нет, — коп ответил почти сразу, а потом замолчал, о чем-то раздумывая. — Не похожи. Вы похожи на двух засранцев, которым нравится играть в игры с законом, но на умников, решившихся на крупную игру, вы не похожи точно. Хотя, на идиотов вы тоже не смахиваете. Скорее, на двух влюбленных школьников, которые смылись из-под крылышка строгой мамы сразу после выпускного.
      – Тогда потрудитесь объяснить, какого черта вы устраиваете у нас дома этот цирк, — с какой-то детской обидой буркнул Зак. Было видно, как его уязвили не слишком лестные комментарии о его умственных способностях, но вызывать огонь на себя еще раз Закари явно не спешил.
      – Если вы потрудитесь говорить правду, а не ту ахинею, которую вы оба несли в больнице. На вас, — Яненс повернулся к Заку всем корпусом, — напала ваша подруга-наркоманка Маряйке де Бирс. А на вас, Тревор… — коп поджал губы. — Кто напал на вас на самом деле?
      – А если я скажу, что на меня напал мой отец? Вы решите, что я сошел с ума, или что я в очередной раз пытаюсь вам соврать?
      – Ваш отец мертв, и он не мог на вас напасть, — отрезал Яненс, и Трев усмехнулся:
      – Значит, вы все-таки проверяли эту версию, инспектор.
      – Значит, проверял. Но не думайте, что я возьму и поверю во всю эту чертовщину.
      Тревор хотел было сказать, что и не собирается переубеждать упертого копа, и что ему вообще нет дела до того, что он думает и во что верит: в бога, призраков или летающие тарелки. Он хотел указать инспектору на дверь, но тот, будто перебарывая свое природное упрямство, заговорил, сначала тихо и медленно, а после все быстрее, с жаром увлеченного человека, которому давно нужно было выговориться.
      – Ваши показания в больнице звучали, как дерьмовый бред, наскоро придуманный по укурке. Ясное дело, я не поверил ни единому слову и первым делом проверил записи с камер наблюдения из издательства. Хозяин компании — передовой человек, которому явно важно, сколько времени его сотрудники проводят в сортире. Скажу честно, у меня не было и в мыслях, что ваши слова могут подтвердиться хотя бы отчасти. Решил, что вы просто несете первое, что взбрело вам голову. И когда на записи появился тот человек — разумеется, я присмотрелся к нему внимательнее. Светловолосый, точнее не скажешь, запись все-таки черно-белая, не самого лучшего качества. Одет старомодно. На руках и шее было что-то, что мы сначала приняли за татуировку. В руках молоток. То есть ваши слова подтвердились. Мы объявили в розыск, но! — коп поднял вверх указательный палец. — На записи есть то, как человек вошел в мужской туалет следом за вами. На записи также есть то, как в туалет входит Дирк Госсенс. Как он бежит по коридору, вызывает скорую и полицию, как потом вас выносят на носилках. Но человек с молотком на записи больше не появился. Ребята в участке решили, что это дефект записи. Но на записи есть таймер, и тайминг не прерывается. Нигде на пленке нет разрывов. Он просто не выходил из мужского туалета, и никто в здании не видел его и ни до, ни после. Вижу, вы не очень-то этому удивлены, мистер МакГи, мистер Бос…х.
      Зак кинул растерянный взгляд на явно не собиравшегося отвечать Тревора, и пожал плечами:
      – А смысл удивляться? Вы все равно закрыли дела.
      – Разумеется, я их закрыл, — коп только усмехнулся. — Или вы всерьез думаете, что полиция Амстердама занимается изгнанием бесов? Скажу честно, я в полиции уже двадцать лет, и за все время службы не видел дела страннее. В общем, как вы уже поняли, все списали на брак записи. Кто-то сломал вам руку, мужик с молотком там был, стало быть, все сходится, просто техника засбоила. Но я все равно попросил ребят увеличить изображение. И оказалось, что руки у нашего туалетного визитера были по локоть в чем-то испачканы. Похоже на брызги краски. Или крови. А то, что мы сначала приняли за татуировку на шее, оказалось следом от удушения. И тут я вспомнил, мистер МакГи, что вы говорили о своем отце. Что он повесился, когда вы были ребенком. И знаете, я не поленился найти фотографии… известный художник, карикатурист, покончил жизнь самоубийством, а перед этим расправился со своей семьей, забил до смерти молотком. Всех, кроме старшего сына. И снова я вас не удивил.
      – Я бы и хотел удивиться. Но после всего пережитого не выходит, — Тревор помахал своей сломанной рукой перед лицом. — Потому, что вот это — очень реально.
      – Звучит это все как полный бред. А выглядит и подавно, — коп на секунду поджал губы, задумавшись. — Мне не дали объединить ваши дела в одно. А когда я заикнулся о том, что все это похоже на мистификацию, и что запись с тем лысеющим битником вклеили на пленку позже, и меня попросили написать заявление о переводе в секретариат, — Трев стремительно побледнел после этих слов и взглядом пообещал напуганному его реакцией Заку пояснить все позже. — Два года до пенсии, не то, чтобы я сильно возражал. Но, после увиденного на той записи я прошелся по кварталу, где работает Анне де Бирс. И там один вышибала из бара «Мимоза» рассказал мне любопытную историю. Со словами «вы не поверите мне, господин инспектор, но все это точно было, а я был не пьян, нам вообще запрещают пить на работе». Он говорил, что видел вас, — Яненс вновь повернулся всем корпусом в закову сторону, — в сопровождении красивой девушки, по описанию похожей на Анне. Рассказывал, что пока вы шли в сторону мотеля, цвет волос и цвет платья поменялся у нее трижды. А вывеска мотеля на пару минут стала вывеской кинотеатра. Что скажете, был там кинотеатр? Или все-таки там все время был мотель, а тот вышибала надрался?
      – Здание на мгновение напомнило мне один кинотеатр из моего родного города, — уверенно ответил Зак, криво ухмыльнувшись. Он явно имел в виду кинотеатр не в Новом Орлеане, вот только едва ли следовало говорить об этом полицейскому.
      – Значит, он действительно там был? А на месте вашей подруги и бывшей коллеги Маряйке де Бирс на минуту оказался темноволосый белый мужчина в застиранной фланелевой рубашке? И в руках у этого мужчины был черный носок, набитый монетами. Он ударил вас этим носком по лицу, а уже через секунду на его месте стояла Маряйке и пыталась поправить на вашем разбитом носу треснувшие очки. Так?
      – Het is wel zo[6], — Трев вздрогнул от неожиданности, когда вместо Зака копу ответил смутно знакомый женский голос. Анна де Бирс замерла в дверях, облокотившись о косяк, и слушала рассказ инспектора с напряженным лицом. За ее спиной, выглядывая из-за плеча младшей сестры, стояла Маряйке. Заметив удивленный взгляд Тревора, Анне смилостивилась и перешла на английский: — Я помню, как менялось платье. И что-то происходило с волосами тоже. И я помню этого мужика. Лицо у него было мерзким и каким-то удивленным. «Я тут избиваю людей, мамочки, что же я делаю». Он ударил Зака по лицу, носок порвался, и на асфальт рассыпались монеты. Американские центы и доллары. Мальчики, — она перехватила взгляд Трева и криво улыбнулась, — это была ее идея. Мы принесли пожрать и выпить. У вас точно нет ничего, кроме кофе и травки.
      Зак цыкнул на девушку и тут же нахмурился:
      – Ты дверь не закрыл?! — обиженно надулся он, глядя на Тревора.
      – У нас тут коп в гостях, не думаю, что нас кто-то ограбит в его присутствии, — Трев усмехнулся, перевел взгляд на инспектора. — Вышибалу мы подкупили, а с этими двумя сговорились. Караулили вас под участком, рассчитывая на то, что вы придете в гости, и позвали следом Анне, чтобы она запудрила вам мозги. Именно так все и было, офицер.
      – Все было не так, — Яненс поднялся из-за стола и обвел присутствующих тяжелым взглядом. — На вас напал безумный поклонник вашего таланта. Мы уже объявили в розыск, и обязательно кого-нибудь найдем. Какого-нибудь безумного сталкера, преследующего женщин. И вы подтвердите, что видели именно его. Вы, мистер Бос…х. Вы вообще были пьяны. И разбили нос о бордюр, когда прогуливались вместе с друзьями по набережной и неосторожно упали прямо лицом на кромку пешеходной дорожки. Дважды. Так бывает. А вы… — коп перевел взгляд на девушек и явно заколебался. — Вы хорошие друзья. Спасибо, что проявили бдительность и помогли мистеру Босху добраться до больницы.
      – Ого!.. — протянул с улыбкой Зак, поднимаясь вслед за копом. — Подумать только: инспектор полиции и не оказался при этом занозой в заднице у добропорядочных граждан!
      – Зак! — тут же укоризненно возмутилась Маряйке.
      – А что? — растерянно улыбнулся он, пожав плечами: — Я у себя дома. Могу с гостями говорить, как захочется.
      – Поверьте, мистер Босх, я могу быть той еще занозой в заднице, и если вы попадетесь на чем-то крупном, а я все еще не выйду на пенсию — я стану вашим личным кошмаром, обещаю.
      Трев слушал препирательства Зака и инспектора Яненса с легкой, чуть нервной полуулыбкой, переводил взгляд с одного на другого, барабанил пальцами по столешнице и никак не мог поверить в реальность происходящего. Ей-богу, все это куда больше походило на глюки усталого мозга под действием лекарств или на очередной выверт Птичьей страны. В их с Закари квартире был полицейский, который рассказывал им о призраке Бобби. Он. Им. Рассказывал о призраке Бобби МакГи, заснятом на скрытую камеру в издательстве. И о превращениях Маряйке. И кто знает, о чем еще мог бы рассказать, если бы захотел докопаться до сути.
      И, черт возьми, этот рассказ в очередной раз доказывал то, о чем Тревор догадывался и раньше — все призраки и порождения Птичьей страны не были игрой больного сознания, не были придуманы Бобби или им самим. Они были чем-то большим, способным взаимодействовать с реальным миром. Способным менять этот мир по своей воле — не очень-то считаясь с мнением окружающих.
      Страшная, голодная махина. Розена говорила о ней, как о боге или источнике вдохновения. Бобби называл ее кровавыми жерновами. Кто из них врал, а кто говорил правду? Возможно, правы были оба, и к каждому Птичья страна поворачивалась своей стороной. Вот и этому полицейскому она показалась кусочком тайны, загадкой, которую необходимо разгадать. Тревор даже не сомневался в том, что даже находясь одной ногой на пенсии, инспектор Яненс оставался прирожденной ищейкой. Возможно, в будущем Трев был бы не против встретиться с ним еще раз, чтобы вместе сложить кусочки паззла под названием «Птичья страна» и докопаться до сути… если бы Зак не питал такого стойкого отвращения к блюстителям закона. И если бы вся эта ситуация не смахивала на абсурд.
      Еще более абсурдными казалось то, что все происходящее сейчас косвенно совпадало с событиями его все еще безымянного комикса. Мистер Покьюпайн получает по заслугам, горит полицейский участок, герои на пути к поимке главного злодея. А в реальности один хороший коп и неплохой человек узнает что-то важное и необычное. И это, наверное, должно приблизить их с Заком к разгадке. Наверное. Слишком много открытых вопросов. Зато теперь становилось понятно, почему он поменял свою изначальную задумку. Покьюпайн должен был появиться именно сейчас, чтобы все, наконец, стало правильно. Как пришел к ним теперь Яненс, подаривший очень важную вещь: уверенность. Всем плевать на их документы, даже полиции. Они теперь вполне легальные граждане, черт возьми.
      Когда за инспектором Яненсом закрылась дверь — на этот раз они не забыли запереть ее на оба замка — Трев вылил в раковину остывший кофе и приложился к банке выдохшегося закового пива.
      – Я не знаю, что это было, но это было чертовски страшно. Будто ты считаешь себя сумасшедшим, у тебя видения и странные приходы, а потом приходи кто-то со стороны, кто-то безусловно нормальный и говорит: чувак, ты не поверишь, но все на самом деле, бросай свои таблетки, хватай ружье, мы идем отстреливать чертовых зомби.
      – Зомби? С Белой Лугоши во главе?[7] — со смехом переспросил Зак, удивленно проводив манипуляции Тревора с банкой поднятой бровью. «С каких пор ты пьешь?» — читалось в этом взгляде, но Трев просто отмахнулся и протянул пиво Заку, который прикончил банку одним глотком.
      – Вы ими точно станете… — Маряйке с сомнением посмотрела на бело-красную пустую жестянку и покачала головой. — С ума сошли, что ли, пить этот блевотный Будвайзер?!
      – А что, нужно было взять ваш жуткий Амстел? — тут же передразнил ее Зак.
      – Как дети… — Анне закрыла лицо ладонью, выражая всем своим видом скорбь.

***



      Если не считать визита странного копа, весь остальной день прошел достаточно хорошо. Немного шумно на непритязательный вкус Тревора — и самое то для Зака, успевшего порядком заскучать по громким тусовкам и веселым компаниям. Не то, чтобы Мари и Анне светились от счастья или создавали излишний ажиотаж — скорее, они вносили разнообразие в замкнутую систему, состоящую из двух человек. И если раньше Трев раздражался, когда кто-то пытался перетянуть на себя внимание Закари, то сейчас он, скорее с удовольствием всматривался в лицо своего возлюбленного, обсуждавшего с Маряйке только им двоим понятные темы: сайты, эхи, компьютерные сети… Эти двое умудрились втянуть в диалог даже Анне и Трева — впрочем, как бы они не старались обходить скользкие темы, разговор все равно, раз за разом, возвращался к инспектору Яненсу. И, черт, ни Зак, ни Трев не знали, что сказать, да и стоит ли что-то говорить. Да, происходит какая-то чертовщина, и теперь вы втянуты в нее потому, что знакомы с нами, добро пожаловать в клуб?
      Но и Анне, и Мари, как и инспектору до этого, нужно было просто выговориться. И, наверное, знать, что они обе не сошли с ума. Ну, или что сумасшедших в этом мире гораздо больше, и они не одиноки. Обнявшись, как испуганные дети, они снова и снова пересказывали историю того вечера, вспоминая новые подробности — пока благоразумная младшая сестра не послала все к черту и не предложила напиться до чертиков.
      В общем, если не считать всей этой идиотской мистики, вечер прошел довольно мирно: они пили, пускали по кругу только что скрученные косяки, поговорили о какой-то ерунде вроде планов на будущее и куда бы сходить всей толпой. Зак купался в лучах общественного внимания, дурачился, отпускал шутки и осваивал возможности новой стереосистемы, включая звук поочередно в каждой колонке.
      Но, как только за наивно переглядывающимися как школьницы Маряйке и Анне закрылась дверь, Тревор потер лицо здоровой рукой и неопределенно хмыкнул.
      – Ты знаешь, что между ними происходит?
      – Не-а, — с улыбкой произнес Зак, явно размышляя о чем-то своем.
      – И ты не хочешь знать, что происходит?
      – Не-а, — повторил Закари, включая лэптоп. Он с усилием оторвался от любимой игрушки и все же посмотрел на Тревора. — Поверь. У них сейчас все как надо. Я просто предлагаю в это не лезть.
      Трев просто пожал плечами и отправился в ванную, — приводить себя в порядок после чертовски утомительного дня.


Комментарии:


[1] Здесь и далее — вольный перевод английской версии песни «Amsterdam» Дэвида Боуи (1947 — 2016). Оригинал на французском принадлежит Жаку Брелю — бельгийскому франкоязычному поэту, барду, актеру и режиссеру (1929 — 1978). Также в данном случае имеется в виду кавер-версия готик-рок группы The Bolshoi «Amsterdam» (альбом неизвестен).
[2] Толстун Гамми (Tummi Gummi)  — один из персонажей мультсериала про мишек Гамми. Страдает постоянным голодом и готов съесть то, от чего откажутся другие. Он не глуп, но когда другие Гамми что-то серьезно обсуждают, он обычно сразу не вникает, в результате выставляя себя на посмешище. Ввиду своих размеров (он самый высокий и толстый), Толстун самый сильный из Гамми.
[3] Бабушка Гамми (Grammi Gummi)  — матриарх клана Гамми, она готовит, убирает и делает волшебный эликсир Гамми.
[4] Полное имя — Филипп Леопольд Людовик Мария, нид. Filip (s) Leopold Lodewijk Maria, фр. Philippe Léopold Louis Marie, род. 15 апреля 1960 года)  — на момент повествования принц королевства Бельгия. Ныне — король бельгийцев с 21 июля 2013.
[5] Священное Хао, или ХОДЖ-ПОДЖ — главный символ Дискордианства, внешне похожий на инь-ян. На одной стороне изображен Пятиугольник, означающий Неридический принцип Порядка. На противоположной— золотое Яблоко Раздора, Эридический принцип Хаоса.
[6] Так и есть (нид.).
[7] Имеется в виду фильм «Белый зомби» (англ. White Zombie) 1932 года режиссера Виктора Гальперина, где роль повелителя зомби исполнил Бела Лугоши, венгерский эмигрант, который за год до этого прославился главной ролью в фильме «Дракула».