De wereld van barsten +27

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

16 (6)

28 декабря 2015, 13:51
      Треву казалось, этот день стекает с его кожи вместе с потоками воды, закручивается мыльным протуберанцем и ухает в сливное отверстие, куда-то в черноту и пустоту. Он подставил голову под плотные струи, выкрутил горячую воду до упора и какое-то время просто стоял, прислонившись к нагретому кафелю и вдыхая клубы пара, пахнущего шампунем и мятным гелем для душа. Пожалуй, он простоял бы так еще немного, если бы вода не начала затекать под защитную пленку, которую Трев надевал на сломанную руку, когда принимал душ. Необходимая предосторожность, от которой коробило и с которой приходилось мириться. Кожа под гипсовой повязкой все время чесалась, и треворовой навязчивой идеей стали садовые ножницы. Ему снилось, как с помощью огромного секатора он срезает с руки осточертевшие фиксирующие накладки, – а после трет кожу железной щеткой, трет ее почти до дыр, смывая грязь и вонь болезни, крови, то и дело открывающихся ран и плохо срастающихся костей.
      Когда подобные мысли приходили к нему в голову, Трев подолгу смотрел на свою правую руку, покрытую узором мелких белесых шрамов. Этой руки он едва не лишился из-за собственных наклонностей и маниакальной тяги решать все проблемы разом – грубо и радикально. И тогда мысли о секаторе оставляли его на какое-то время. Например, до следующего похода в душ.
      Он вышел из ванной и первым делом нараспашку открыл окно, впуская в комнату свежий воздух. За то время, что Тревор провел в душе, до красноты оттирая кожу жесткой мочалкой и смывая с себя чужие, чуждые ему запахи, Зак почти успел прикончить уже который за вечер косяк, запивая его остатками теплого пива, и теперь весь дом имел вкус приторной смолянисто-сладковатой травки. Густой и насыщенный аромат, кажется, обрел собственный цвет, вес и форму – он был зеленым облаком с лоснящимися боками и терпкой коричневой сердцевиной.
      Трев не имел ничего против запаха доброй ганжи – но только не вместе с запахом пива и еще не выветрившимися запахами женских духов и пота, перенасыщенного феромонами.
      Он обнял все еще торчащего за компом Закари и притянул к себе, прижимаясь к спине чуть влажной грудью.
      – А твой врач что-нибудь говорил тебе по поводу травки и курева? Не уверен, что твой нос отвалится от пары тяг, но где-то я слышал, что людям с переломанным носом лучше не курить какое-то время.
      Зак прижался к Треву спиной, улыбнулся глупо и пьяно, и заерзал, будто пытаясь вывернуться в его руках:
      – Знаешь, а у меня вообще нет носа. Врачи сказали, что пока там все не срастется, можно считать, что это отдельный орган.
      – А ты не загибаешь? – Трев рассмеялся, обнял мальчишку крепче и практически поднял на руки, утягивая за собой на ложе из одеял и подушек, заменившее им постель. – Все-таки твой нос еще не отвалился. Ну, не совсем …
      – Эй, не смей обвинять меня во лжи, я же практически… слушай, слушай! Я же без носа. Сразу думаю, что это похоже на обложку какого-то сатанинского альбома…
      – Что похоже?
      Он потянулся и поцеловал живот Закари, тонкую полоску кожи между джинсами и задравшейся футболкой. Игривое настроение любовника будто перетекало током по коже в его рот, растекалось по венам электрическим током, словно они оба сейчас не просто укурились, а приняли в свою кровь нечто невообразимое. И Треву даже не нужно было догоняться, чтобы поймать волну.
      – Это, – Зак потянулся, единым плавным движением лег сверху, прижимаясь лбом к его лбу, и внимательно посмотрел. – Ты циклоп.
      – Из комиксов или мифов? – Тревор улыбался, прижимая Зака к себе, выглаживая круги и восьмерки на его идеальной белой коже. Идея побыть циклопом его даже забавляла.
      – Из мифов, конечно. Ты же терпеть не можешь это коммерческое дерьмо.
      – Всезнайка…
      – Нет. Я скелет, – прошептал Зак и потянулся за поцелуем. – Скелет без носа. И это – обложка, – добавил он, отстранившись.
      – Если и обложка, то для мексиканского фолка, – Тревор провел рукой по голове любовника, и тот, зажмурившись, потянулся за ней, словно кошка. – Сборник мексиканских легенд. И ты в качестве главного героя… сквозная фигура… древнее языческое божество… думаю, я бы тебе поклонялся.
      Он отодвинул дреды с лица Зака и сжал их в кулаке на затылке – и тот, поддаваясь, коротко и глухо всхлипывая, запрокинул голову. Его кадык отчетливо выделился на тонкой мальчишеской шее, когда он зашелся в приступе смеха, и Тревор прижался к этому выступу губами.
      – Ты целуешь кости, – Зак выгнулся, прижимаясь к нему, от чего острые тазовые дуги болезненно вдавились в его живот.
      – С тобой это несложно, – ответил Тревор и провел языком по шее, оставляя в конце прочерченной по кожи влажной дорожки след поцелуя. – Целовать твои тонкие кости через тонкую кожу.
      – С тобой тоже. Ты в курсе? Скелеты – это основа любви. Если любишь человека, люби и все его кости.
      – А как насчет органов? – он рассмеялся, прижимая Зака к себе. – Как насчет нервов и сосудов?
      – Нет, – подумав, отозвался тот. – Органы – это мусор. Это лишь то, что помогает не развалиться костям.
      – Мышцы? – это было похоже на викторину. Угадай слово, чтобы услышать заветное «да».
      – Тоже нет.
      – Нет? Ты в курсе, что это мышцы помогают не развалиться костям?
      Вместо ответа Зак рассмеялся тоже и потерся о Тревора всем телом, акцентируя внимание на том, что они оба были возбуждены.
      – Ууупс. Не будь таким скучным, – он приподнялся на руках, глядя на Тревора сверху вниз, и провел языком по чуть шершавой от щетины скуле. – Волосяные занозы.
      – Что?
      – У меня на языке… – Зак перекатился на бок, утягивая Тревора за собой, и прихватил зубами его нижнюю губу. – Мне вдруг стало интересно: тебе не страшно так жить? С Птичьей страной, решающей, как тебе строить свою жизнь и все такое…
      Казалось, его совсем не смущало, что вопросы вроде этого не стоит задавать при таких обстоятельствах. Он говорил, не отстраняясь от губ Тревора, и тот, пользуясь этим, провел языком по кромке его зубов, а после поцеловал, прижимаясь теснее.
      – Вообще-то, мне чертовски страшно, – прошептал Трев и медленно огладил внешнюю сторону бедра Зака, опуская руку к колену. Его любовник, подхватывая и продолжая это движение, закинул ногу ему на талию, выгибаясь в спине и прислоняясь вплотную. – Я бы хотел выбраться из этого замкнутого круга, знаешь… я хотел бы просто рисовать. Просто не думать о том, что решил я, а что решили за меня. Каждый день я рисую и с мыслью о том, сколько в моих рисунках по-настоящему моего… мне страшно до чертиков…
      – Любовь – это обсасывание полых костей… – Зак толчкообразно провел ногтями по животу Тревора, словно по прохудившемуся полотну или ажурному кружеву, подцепляя отдельные петли и останавливаясь на них, – она тебя любит, ты знаешь? Как маньяк-преследователь. Смотрит на тебя из своей некро-реальности, – Тревор ответил ему затуманенным взглядом, думая только о том, что слишком загипнотизирован этими словами, чтобы посмотреть, не расцарапал ли Зак его до крови. А впрочем, даже если и так… Трев выгнулся дугой, подставляясь под его пальцы. – Ты любишь ее? Эту ревнивую многоликую Кали?
      – Не думаю, что она меня любит… скорее, любит обсасывать мои кости… – он притянул Зака к себе и жадно поцеловал, выдыхая слова в его рот. – Любит присасываться к моей аорте, чтобы слушать стук сердца… или впиваться зубами в затылок, думая, что так сможет читать мои мысли… но знаешь…
      Он улыбнулся шало, почти безумно, а после с величайшей осторожностью взял в ладони лицо Зака, провел пальцами по скулам, очертил губы, большими пальцами обвел глазные яблоки и линии надбровных дуг.
      – Она ничего не получит. Ревнивая богиня проиграла другому богу. Духу Нового Орлеана, кровь которого насыщена зеленым дымом Ямайки… с тонкими венами на запястьях, питаемыми от ленивых темных вод из каналов Амстердама… я молюсь своему богу.
      – О, молишься?.. а ты делаешь подношения? – Зак провел ладонью по боку Тревора, пальцами пересчитывая ребра. Он принялся нажимать на них как на клавиши и улыбнулся совсем открыто, по-детски: – Аккордеон из ребер для каджунского божества… – он вновь коснулся живота Трева, принялся вырисовывать концентрические схемы, постепенно меня их радиус и площадь, то приближаясь к паху, то отдаляясь от него.
      Тревор покачал головой, посмотрел на своего любовника очень серьезно, поцеловал его запястье и порывисто обнял.
      – Она проиграла, когда привела тебя ко мне. Она сама привела тебя ко мне. Птичьей стране пришлось просто смириться с тем, что она перестала быть центром моего мира. В тот самый момент, когда я нарисовал тебя впервые.
      – Впервые нарисовал меня? – улыбка исчезла с лица Зака, уступив место заинтересованному удивлению.
      – Я рисовал тебя еще до знакомства с тобой, – Тревор кивнул очень серьезно, заглянул в глаза Зака, коротко моргнул, пытаясь не провалиться в бездонную малахитовую зелень. – Ты был им. Ты был там. В Птичьей стране. Я думал, что рисую его, того парня, который играл вместе с Птицей, но на самом деле я рисовал тебя.
      Зак поцеловал его.
      – Покажешь мне потом? Я буду считать это подношением.
      Тревор помрачнел, вдруг улыбнулся одновременно и зло, и виновато.
      – В комиксе я позволил тебе умереть. Могу поспорить, многорукая богиня задумала для нас именно это. В ее замыслах ты вытащил бы меня с того света, и тебя схватили бы федералы.
      – Я все равно хочу посмотреть, – упрямо настоял Зак, прижимаясь губами к впадине между ключиц, обводя ее языком от одного выступа до другого по дуге. Этот полукруг напомнил ему что-то… – Твое тело мне улыбается, – тут же озвучил он свою догадку, – так что богиня идет к черту.
      – Мое тело подчиняется тебе и поет тебе гимны… о боги…
      Трев выгнулся под невероятным углом, мысленно благословляя врачей, заменивших тяжелую конструкцию из металла и гипса на его руке на легкие пластиковые перекладины и бандажные перевязи. Как эротическая обвязка, но только для одной конечности. И слишком функционально, слишком… Зато теперь он мог обнимать так, как ему вздумается, мог опираться на руки, мог гнуться под его поцелуями, стекать под его губами, словно вода, словно ртуть…
      – Зак.
      Он стащил с любовника футболку и провел руками по груди, задевая соски, пересчитывая ребра, обводя ключицы.
      – Она просчиталась… они все просчитались, когда свели нас вместе… я покажу тебе комикс… ты видел его, ты должен помнить… тот самый комикс, который так не понравился призраку Бобби… – Тревор приподнялся на локтях и потянулся губами к соску Зака, идеальному, цвета сливок с молочным шоколадом, пряному на вкус, как и вся его кожа. – Мы проснулись в одной постели, и нас, как лепестками роз, присыпало обрывками моих рисунков… я подумал тогда, что для ложа влюбленных нам не хватает красного… цвета крови…
      – Ты поэтому решил добавить ее? – Зак вывернулся и вытянулся под ним, выгибаясь и обхватывая ногами бедра, и улыбнулся, отвечая на свой же вопрос. – Пусть будет да, – он сжал руками голову Тревора и потянул несколько прядей, притягивая их к лицу и вдыхая запах. Внизу живота начинало сводить, и Зак закусил губу, нетерпеливо и неловко толкая плечи любовника от себя, вниз, и тут же судорожно обхватывая руками его спину, чтобы прижать обратно. – Прежде чем ты… скажи, что будет, если она устроит крестовый поход? Если опять решит, что мы занимаемся чем-то не тем?
      – Они решили… теперь уже не знаю, кто из них, – Тревор навис над Заком, неловко опираясь на одну руку, поцеловал закушенные губы, спустился поцелуями вниз, по шее, груди, животу, до самого паха, через мягкую ткань обтягивающих трусов потерся щекой об эрегированный член, тихо застонал, резко вскидываясь и почти поднимаясь с их заваленного подушками ложа. – Они всегда пытались решать за нас… и если они захотят вмешаться снова…
      Он замолчал, стягивая трусы вниз, медленно, сосредоточенно, почти что медитативно. Стянув их до колен, он поцеловал живот Зака, сжал член в ладони, погладил большим пальцем блестящую от выступившей смазки головку.
      – Если они решат вмешаться снова, когда мы все закончим… я уничтожу их всех… как пытался Бобби… – он склонил голову, сосредоточенно глядя в затуманенные глаза, облизнул пересохшие губы. – У меня хватит на это сил.
      Он перевернул любовника на живот одним рывком – тот оказался податливым, мягким, как подтаявшее в ладони масло, сладко выгнулся и одобрительно замычал, когда Трев стащил с себя свободные домашние штаны и прижался пахом к его заду.
      – Иногда я думаю… – он перекинул на одну сторону рассыпавшиеся по плечам дреды, осторожно поцеловал выступающие позвонки. – Бобби надоело плясать под ее дудку. Он начал рисовать что-то свое. Он был достаточно сильным, чтобы ее отравить. Но она все-таки смогла свести его с ума.
      Зак со свистом втянул ртом воздух и сильнее выгнулся в спине, отрывая грудь от матраса и приподнимаясь на руках. Застрявшее на коленях белье нервировало, не позволяло сильнее развести ноги… Зак издал неопределенный звук, похожий на все, что угодно, кроме человеческого голоса, и словно нехотя брыкнулся в нелепой попытке стряхнуть с себя трусы.
      – Так Бобби твой бог? – он обернулся через плечо, отираясь бедрами о пах Тревора, и тут же подался вперед, ускользая от его попытки прижаться теснее.
      – У меня один бог, – Тревор провел по его ногам, стянул белье, отбросив его в сторону, и почти упал сверху, с трудом удержавшись на здоровой руке. – Один… – он прикусил тонкую кожу на шее, глухо застонал, вжимаясь пахом в заковы бедра, скользя членом между ягодиц. – Один ревнивый мальчишка, которому я молюсь, которому я поклоняюсь, которому я отдаюсь… Которого я оттрахаю прямо сейчас. А потом отсосу ему, усажу сверху и буду смотреть, как он медленно насаживается на мой член, как он течет… как тонкая ниточка смазки тянется от его головки к моему животу…
      В ответ Зак вздрогнул, представляя каждую озвученную деталь, и ближе подтянул колени, устраиваясь грудью на матрасе в более открытой для Тревора позе. Тот стек вниз и вжался лицом в приподнятые ягодицы, коснулся языком пульсирующего ануса, толкнулся в тугое, но сладко-податливое мышечное кольцо и остановился:
      – Если однажды Птичья страна… если эта ревнивая сука будет смотреть на то, как нежно я тебя люблю, и лишит меня таланта, я не брошусь на тебя с молотком. Я даже не покончу с собой, нет. Я буду жить дальше. И буду любить тебя до конца своих дней. И этим я достану ее покруче Бобби.
      Трев прикусил ягодицу Зака, от чего тот нетерпеливо замычал и дернулся, и снова провел языком по влажному от слюны, сладко пульсирующему в предвкушении мышечному кольцу.
      – У меня один бог.
      Он прижался языком к анусу и раздвинул языком податливые мышцы, толкаясь внутрь и имитируя ртом неглубокие фрикции. Собственное возбуждение напоминало о себе тянущими спазмообразными горячими волнами внизу живота, но он не торопился, не желая заканчивать быстро.
      Зак протяжно застонал и повел плечами.
      – И что? Всю жизнь просто ждать? – он неловко уткнулся носом в матрас и тут же резко поднял голову, болезненно и коротко вскрикнув. – И каждый раз пробовать соскочить, гадая, проломят тебе за это голову или бросят, как поломавшуюся игрушку? – Хрипло прошептал он, чувствуя, как от удовольствия начинает плыть сознание. Все его тело перестало существовать, осталось лишь две беспрерывно подающие сигналы точки. Болезненные и вместе с тем восхитительные, словно ожившие части чего-то большего, которые тянутся к окружающему миру и открываются ему, надеясь получить оттуда какой-то важный ответ.
      – Нет… нет-нет-нет… – Трев шептал, целуя ягодицы Зака, вылизывая, трахая языком и – уже – пальцами, с каждым толчком неизменно находя внутри чуть заметный бугорок, от прикосновений к которому тело его любовника будто пронизывали судорогами нити удовольствия. – Я не буду пытаться соскочить. Когда все закончится… этот комикс… эта война с призраками. Я просто закрою для себя двери в эту страну и выброшу ключ. Даже если для меня это будет значить никогда больше не рисовать.
      Он перевернул Зака на спину и сам вытянулся рядом, притянул мальчишку к себе, жадно поцеловал, прижимаясь грудью к его груди, бедрами к бедрам, отираясь пахом о его пах и теснее прижимая его тазовые кости к своему животу.
      – И если я не смогу тебя рисовать… – он вновь сдвинулся ниже, балансируя на одной руке и почти не опираясь на вторую, прикусил кожу на впалом животе и прочертил языком дорожки от пупка до каждого из сосков. Он втянул в рот кожу над ключицами и спустился поцелуями к животу, а после к паху. – Я буду петь твоему телу другие гимны…
      Он провел рукой между ягодиц Зака, снова ввел в него пальцы, и только после этого втянул в рот головку, погладил языком чувствительную бороздку, кончиком языка толкнулся в уретру.
      Трев знал это тело так, как не знал даже самого себя. Знал его вкус, запах и текстуру, знал гладкость и бархатистость кожи, вкус губ, чувствительность шоколадно-сливочных сосков, нежность пальцев, тесноту и жар его нутра, тяжесть мошонки… Он брал его член глубоко, до конца, зная, как это сладко: чувствовать горлом горячую головку и одновременно ощущать, как вибрирует под пальцами впалый живот, как покачиваются, будто на волнах, бедра, как ходит, будто меха, грудная клетка. Совершенный механизм. Идеальное тело.
      Он отстранился с каким-то сожалением, отмечая лишь, что глаза Зака резко потемнели от расширившихся зрачков, и что ему требуется нечеловеческое усилие для того, чтобы сфокусировать взгляд.
      – Я буду петь гимны твоим костям… и мышцам, что держат их вместе…
      Тревор сел, опираясь на гору подушек у стены, дернул Зака за руку, прижимая, и усадил себе на бедра. Тот через мгновение взвился, встав на колени, и почти прямо перед лицом Трева оказался его прекрасный член, который тот погладил и сжал головку, не в силах удержаться.
      – Хочу, чтобы ты кончил мне на живот… с моим членом внутри.
      Зак медленно опустился, впуская Тревора в себя до основания, хватаясь за его плечи, запрокидывая голову и улыбаясь.
      – Богу приятен твой дар, – рассмеялся он тихо и хрипло, сжимая мышцами член Тревора внутри себя и прижимаясь к его животу своим. – Он даже готов забыть, что ты поклонялся кому-то еще. Если ты хорошо постараешься.
      – Мой ревнивый бог… – Трев хрипло застонал, выгибаясь под Заком и толкаясь в его горячее и тесное нутро. – Мой восхитительный бог.
      Тело его любовника было жарким и пряным, и Тревор то прижимал его к себе, вдыхая запах кожи и волос, слизывая чужое возбуждение, собирая губами стоны, то чуть отстранялся, любуясь резкими линиями и плавными изгибами, тем, как в такт его толчкам колышутся дреды, почти полностью скрывая лицо, как член течет вязкой смазкой, пачкая треворов живот. Почти как он описывал…
      Он представлял, как мог бы нарисовать эту самую сцену, когда рассказывал Заку, как и что он с ним сделает и как сильно его хочет, но реальность оказалась лучше фантазий. И Тревор толкался в тело своего любовника быстро и резко, теряя голову и не в силах больше сдерживаться. Он будто хотел слиться с ним в единое целое, остаться в нем навсегда – или хотя бы оставить внутри частичку себя.
      Зак в тот же самый миг представлял себе, как оба их существа выходят за грань привычного, сбрасывают оболочки как ненужный рудимент и сливаются, словно два светящихся раскаленных шара. Все, что он чувствовал в этот момент, было таким же сильным: яркое как вспышка в ночном небе, жаркое как новоорлеанское солнце, ослепляющее и подчиняющее.
      Если среди нас и есть бог, то это ты, – думал он, задыхаясь и хватая ртом воздух при каждом толчке и фокусируясь на глазах, стараясь ни на мгновение не разорвать контакт с потеплевшими бледно-голубыми радужками. От любой смены положения тела в пространстве головка его члена прижималась к животу Тревора, заставляя Зака беззвучно кричать и корчиться, борясь с подкатывающими волнами, выбрасывающими его за край. Он сообразил, что оболочка уже была сброшена: от него осталась одна лишь чистая энергия, раскаленная ослепительная сфера, словно несущаяся на огромной скорости звезда, которая не справлялась с опьяняющим ее удовольствием на грани сенсорной перегрузки и оттого видела и ощущала космос вокруг себя пустой беспросветной чернотой.
      Тревор был ослеплен и опален, он больше не чувствовал себя, остались только жар чужого тела, прикосновения чужих рук и губ. Он слышал сбившееся дыхание и хриплые стоны. Он будто бы плыл по волнам, невесомый и бесконечный, окруженный теплом внутри и снаружи, врывался и ломился в это тепло судорожно, до боли, и кричал, не слыша собственного крика, но срывая горло.
      И лишь когда его телу стало слишком жарко, тесно, и невыносимо, до безумия сладко, оно вновь обрело форму, голос и ощущения. Он притянул к себе Зака, чувствуя на себе его вес, и то, что их животы испачканы горячим семенем. Его собственная сперма стекала по бедрам Зака, и запахи, жидкости, ощущения и стоны смешивались в единую мелодию.
      И не было ничего пошлого и грязного в том, как они касались друг друга, потные и перепачканные спермой, обессиленные после оргазма и томно-усталые…
      Натянув покрывало поверх их тел, Тревор закрыл глаза.
      – Можешь убить меня потом, но я нарисую тебя таким.
      – Смотри, чтобы она не убила тебя раньше, из ревности, – Зак прижался, устраивая голову на сгибе его локтя, и закрыл глаза. Он помолчал недолго, а после озвучил то, что, по всей видимости, счел очень важным: – Интересно, за что она досталась тебе? Ведь рисуют же многие другие без всей этой мистики… хотя, может и нет. Я всегда думал: что, если со всеми талантливыми людьми так?
      – Хмм?
      – Что, если мир так устроен: если делаешь что-то офигенное, то за тобой стоит огромная космическая сила?..
      – Которая пиявкой присасывается к твоей жизни, пытается управлять тобой, влезает в твои мысли, руководит тем, как тебе жить, что рисовать, что делать, да? – Тревор нахмурился. – Которая преследует тебя, сводит с ума и создает призраков, чтобы внушить тебе, кто прав, что делать и как жить? Такая сила?
      – Типа того. И она как клоун из «Оно» питается тобой, но ты ни черта не можешь с этим поделать.
      – Может и так. Не знаю, – Трев пожал плечами. – Никто из тех, с кем я общался, не рассказывал мне о призраках-убийцах, живущих в заброшенных домах.
      – Ну, тогда тебе просто повезло, что ты знаешь, как она выглядит…
      – А мне кажется, ты зря зациклился на мне, – его голос вдруг прозвучал неуверенно, и Зак поднял на него удивленный взгляд, приподнимаясь на локте, – я хочу сказать: если ты гениален в чем-то, то Птичья страна для тебя – это что-то вроде вдохновения. На свой лад.
      – На очень извращенный лад, уж извини, – нахмурился Зак.
      – Даже спорить не буду, что у этого нечто странное чувство юмора. Но подумай вот о чем… – Трев поднялся и сам, уже одержимый новой догадкой. – Я рисую, и со мной она говорит образами, моими собственными рисунками, героями моих и чужих комиксов. Птица, Мистер Натуральный[1], Ящерица и Фокси… А до этого еще был Уолтер Браун, которому я подарил твое лицо. И когда она привела тебя ко мне, я не убил тебя только потому, что твое лицо показалось мне знакомым. Я уже видел тебя. Я уже рисовал тебя. Я будто бы уже знал тебя, ты был вхож в мой мир. А ты… ты – хакер, и с тобой Птичья страна говорит языком машинного кода. Беззвучными голосами призраков в сети. Тех самых, которые пишут тебе письма и оставляют послания на пустых сайтах. Я мало смыслю в том, как это работает, но если Птичья страна смогла проникнуть в чужие мысли, что ей стоит, к примеру, проникнуть в сеть?
      – Допустим, что это логично, – после небольшого раздумья отозвался Зак и вздохнул. Хорошо бы было просто поверить в это и успокоиться. Но что-то настораживало. – Только мы не знаем, связывалась ли Птичья страна с каким-нибудь не-художником.
      – А если и нет. Ты хоть раз задумывался о том, почему вообще ты выбрал этот маршрут из Нового Орлеана?
      – Ну, это было удобно… к чему ты клонишь?
      – К тому, – Трев лег обратно, обнимая Зака за плечи, – что она могла привести тебя туда. Подумай сам, ты вообще стал бы оставаться в таком месте, будучи в здравом уме?
      – Ты знаешь ответ на этот вопрос.
      – Вот именно. И я думаю, она пыталась связаться с тобой и раньше.
      – По-моему, ты перегибаешь…
      – Даже если. Ты можешь быть уверенным на все сто процентов, что на твоих хакерских досках не было ни одного призрака? Ни единого существа, которое могло быть не человеком? Или что Птичья страна не смогла бы влезть в мысли кого-то из твоих друзей? Или даже в твои собственные?
      – Теперь, после того, как ты это сказал, уже нет, – с какой-то задумчивостью прошептал Зак и, недолго поколебавшись, добавил. – Но я все равно не хочу слышать о них так часто. Да, это глупо, но…
      – Не ревнуй, – улыбнулся ему Тревор, чувствуя всю абсурдность этой ситуации. – Я никогда и ни на кого не смотрел так, как на тебя. Ты же знаешь это.
      – Да, – но тот, казалось, был уже поглощен тем, что рисовал на груди Трева странные символы. – Я знаю.

***



      Закари смотрел на компьютер так, словно тот пытался его обмануть. Возможно, что так оно и было, и эта дурацкая машина не просто эволюционировала под действием долбаных призраков, а одним махом преодолела и потребность в законах роботехники[2] и примитивность для их соблюдения. И теперь, свободная от моральных принципов и устаревших правил, получила возможность морочить Заку голову.
      Не самый лучший расклад, если быть честным.
      Новое закодированное изображение было уж слишком простым. Снова эта глупая щегольская графика с фальшивыми символами и контуром треворовых рисунков… даже слишком просто. Вот только полученный результат не стоил совершенно никаких усилий. Зак смотрел на повисшее без контекста пустое:

ВМЕСТЕ

      – и думал только о том, что переоценил своего соперника. В его мозгах явно не было такого запаса изысканных приемов, который мог бы заставить Закари заинтересоваться. Совершенно разочарованный и потерянный, он все же открыл эху, – скорее просто машинально, не слишком думая, что и как набирает, просто для того, чтобы чем-то себя занять. Как ни странно, его ждало новое зашифрованное сообщение. Решив в последний раз понадеяться на безызвестного шутника из, возможно, Птичьей страны, Зак все же расшифровал послание и замер, прищурившись. Сообщение от BiRDl0vE было кратким и даже более странным, чем обычно.

KISS[3]

      И как он должен понимать этот бред?! Зак нахмурился и принялся перелистывать блокнот со всеми кодами, включая выписанные картинки, фактически зарисованные посимвольно его рукой. Что он должен был с ними сделать? Коды в этих картинках всегда были настолько простые и прямолинейные, и потом, они же срабатывали до сих пор. Тогда что не так?
      Зак долистал блокнот до предпоследнего послания и остановился на нем. «Вместе»… что это дерьмо вообще могло значить? Вместе – что? Они с Тревором, Птичья страна с Бобби, Зак и компьютер, Трев и его комиксы, все эти рисунки вместе? Что?!
      Ох, стоп. Все эти рисунки вместе, так?
      Зак вырвал все листы со схемами и выложил их последовательно вряд, предварительно пронумеровав с другой стороны. Нет, конечно, они не складывались в единое изображение, но, возможно, они могли сложиться в единый код? Он воспринимал эти известные символы среди гор мусора как шифр внутри шифра, который нужно потом перевести во что-то, но что, если он не прав? Что, если это просто самостоятельный код?
      Закари метнулся к треворову столу и наугад взял у него первый попавшийся яркий карандаш. Он поможет Треву с заточкой потом, в качестве извинений, сейчас ему было необходимо понять, что же здесь именно происходило.
      Перфолента.
      Эта мысль посетила его настолько внезапно, что Зак отстранился и посмотрел на все обведенные символы. Да, из них складывалась обычная восьмирядная перфолента. И как он раньше не понял? Не то, чтобы он хорошо умел их читать, но, в общем и целом…
      Чувствуя прилив адреналина, Зак углубился в поиски справочника-словаря по перфолентам. Ну, или совета от какого-нибудь безымянного телеграфиста. Добыть эту информацию было нетрудно, сложнее оказалось на самом деле применить эти знания.
      Зак перечертил необходимую схему набело, а после закопался в их дешифровку, надеясь, что правильно истолковал эти странные послания.
      Закончив, он отстранился: перед ним был расшифрованный адрес email: анахорет. Чувствуя себя как на иголках, Зак поспешил ввести его на ту странную страницу, на которой он так и завис, и – о чудо! – система приняла этот адрес.
      С видом триумфатора и безумной улыбкой Зак смотрел на новое окно.

Для продолжения отправьте все данные.

      Кажется, он все же смог сдвинуться с мертвой точки.


Комментарии:


[1] Фред Нейчурал он же Мистер Натуральность (англ. Fred Natural/Mr. Natural) – колоритный мужчина авторства Роберта Крамба, любимый персонаж Тревора. В романе упоминается как Мистер Натурал, что не является верным переводом. Также был изображен на татуировке Кельвина (в русском издании Кальвина).
[2] Три закона роботехники в научной фантастике — обязательные правила поведения для роботов, впервые сформулированные Айзеком Азимовым в рассказе «Хоровод» (1942). Законы гласят:
1. Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред.
2. Робот должен повиноваться всем приказам, которые даёт человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону.
3. Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому и Второму Законам.
[3] Безумно старая аббревиатура в компьютерной среде. Помимо прямого смысла самого слова: «поцелуй», а также названия одной малоизвестной группы, исполняющей шок-рок, глэм-метал и его производные, данное сочетание символов латиницы среди программистов означает «Keep it simple, stupid!» (устоявшийся перевод «Пиши проще, чудило!»)