De wereld van barsten +27

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

20 (2)

21 марта 2016, 12:22
      Жизнь снова входила в привычное русло. Зак продолжал думать о кодах, паролях и скрытых посланиях, которые, как назло, прекратили являться к нему, и чувствовал себя китайским прорицателем, которому перестало открываться будущее. Их роднила скорая казнь из-за неверных предсказаний. Он вновь и вновь думал об этом, оставаясь наедине. И неважно, каким было его одиночество, мнимым или реальным, теперь проблемы тяготили так, что все это смешивалось в единый болезненный нарыв. В сознание Зака лишь изредка врывался голос Трева, отрывая от полной концентрации на медитации. Он явно что-то пропустил. Коды и шифры были где-то перед ним, у самого носа, но почему-то мозг совершенно отказывался воспринимать их. Зак обернулся.
      – Нет, это вы не понимаете, господин Ессэ, где именно я видел мнение вашего редактора со всеми его правками, – Тревор фыркнул в трубку и скривил такое лицо, от которого, если бы в их с Заком квартире были цветы, они бы обязательно завяли. – Я просто хочу сказать, что внесенные редактором правки исказили характеры персонажей и специфику их взаимоотношений, господин Ессэ. Только и всего. Именно это я и хотел сказать, когда попросил вашего редактора госпожу Ваутерс свернуть свои правки трубочкой и засунуть в свой сморщенный зад. И что не ей, работая именно в вашем издательстве, стоило бы говорить о том, что выпячивание гомосексуальных отношений главных героев было бы неуместным!
      Вот опять, – мелькнуло у Зака прежде, чем он вновь сконцентрировался на старых записях.
      Тревор закатил глаза и демонстративно ударился затылком о стену, снова фыркнул и тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью:
      – Это свободная страна, господин Ессэ. Нет, я ничего не знаю о консистенции сморщенности ее зада, но я готов извиниться перед госпожой Ваутерс...
      Трев все-таки не выдержал и расхохотался. На той стороне повесили трубку, но на секунду молодому человеку показалось, что он услышал сухой короткий смешок. Возможно, просто показалось.
      Да, все это было чистой воды ребячеством, но, так или иначе, Тревор МакГи не собирался так просто уступать редакторам свою первую работу. Да, пусть формально этот комикс был не первым в его жизни, и даже не первым из его изданных работ, но ощущение у Трева было таким, будто именно эту работу он впервые нарисовал самостоятельно, без подсказок свыше. Никаких жутких видений, никаких призраков, и никто не вел его руку, когда он работал над сюжетом.
      К тому же, пусть это чувство было на грани всей той мистики, от которой Тревор так долго пытался избавиться, но чувствовал, что в этом комиксе есть нечто сакральное, нечто важное для него и Зака, что-то, что держит на расстоянии призраков из загнивающего комиксного мира Бобби. Он просто знал, что менять или искажать его смысл, и даже просто переставлять местами слова – все это могло в будущем сыграть с ним и Заком злую шутку. Он ни разу не высказал это предположение вслух, и все же с ним жило ощущение правильности и законченности работы в том виде, в котором она была…
      Потому последние пять дней каждое утро Тревора начиналось с вот таких вот разговоров по телефону, с поездок в издательство, со споров с Ларсом Ессэ и откровенной ругани с его редактором... И если старина Ларс относился к придиркам младшего МакГи как к чему-то неизбежному, как времена года или стихийное бедствие, то чертова Линда Ваутерс доводила молодого человека до белого каления, считая его требования чем-то вроде закидонов юного дарования, заработавшего звездную болезнь раньше, чем его начали издавать.
      А иногда Тревор не выдерживал и врывался в кабинет Ессэ без стука, начиная разговор словами «мать вашу, Ларс, объясните этой старой корове, что родители не могли перехвалить меня в детстве, они умерли, черт возьми, они умерли, когда мне было пять, если эта старая корова еще раз...»
      Зак слушал обо всем этом с мрачным согласием, тщательно давя в себе ощущение дежавю. Оно казалось настолько неправильным и болезненным для непоседливых нейронов, что временами Зак начинал всерьез задумываться о медленном отмирании клеток мозга. Это напоминало ему глупые городские легенды о жизни, проносящейся перед смертью перед глазами, как о доказательстве скоротечного катарсиса.
      Нужно было признать, что поведение Тревора было просто идеальным для мифического «типичного творческого человека», к которым сам Тревор не торопился себя причислять, и которых в глубине души даже презирал. Все его «я не буду его издавать», «я рисовал его не для того, чтобы...», «я не согласен с правками вашего редактора и не отдам свою работу ему на поругание»... все это походило на прогрессирующий рак мозга, по ошибке не диагностированный врачами.
      Зак знал: Трев уговаривал себя, что он руководствуется другими мотивами, что он просто пытается отстоять свою индивидуальность и что для него эта работа значит нечто большее, чем просто комикс на продажу. Но вся эта издательская рутина поглощала его все больше и больше, и Тревор, похоже, и сам не замечал, как становился частью процесса, шестеренкой в большой махине, скромной деталью с маркировкой «автор идеи». Зак видел это и отчасти радовался его увлеченности, но в то же время страшился стирания индивидуальности до рамок того самого «типичного художника», которому хочется в приступе эскапизма и поиска вдохновения сбежать от всего мира, чтобы видеть своего редактора не чаще, чем раз в тысячелетие.
      А ведь Тревор еще даже не издал эту историю. Да что там… Зак все еще не смог уговорить его подписать с Ессэ контракт. И он продолжал уверенно отсекать настойчивые попытки выкрутить его на второй том.
      В какой-то момент Трев признался, немало насторожив этим Зака, что он даже начал понимать отца, нарочито небрежно относящегося к издателям и их работе, колесящего по миру, скрывающегося от цивилизации, живущего вдали от больших городов.
      Но нет, Трев не собирался повторять путь своего отца. У него было больше сил и, кажется, уже не было злости.
      – Эти пройдохи снова ждут меня к часу дня, – Тревор обнял сидящего за монитором Закари и прижался губами к пахнущей шампунем макушке в просвете между отросшими дредами. – Можно подумать, мой визит что-то изменит. Катаюсь туда каждый день, и не слышу ничего нового. Они хотят уничтожить Ящерицу. Убить его послания азбукой Морзе. И сделать из Фокси правильного копа, без страха и упрека. Копа, Зак! Умом они там все тронулись, что ли...
      – Эммм, зачем? – не сразу включаясь в диалог, наконец, сообразил Зак и поднял на Тревора удивленный взгляд, откладывая подальше исписанный блокнот. – В смысле, зачем копа и зачем уничтожать Ящерицу?
       Одно радовало: слова Трева подтверждали, что с мозгом и восприятием действительности у них обоих все в порядке. Либо же не в порядке, но в какой-то странной, извращенно-одинаковой манере. Но в такое безумие на двоих верилось с трудом. Им вполне хватало своего собственного. [1]
      – Потому что нынче в моде копы и полицейские сериалы. Все эти хорошие парни со служебными собаками. Мейнстрим, будь он неладен. Если я пойду на поводу у этих стервятников, от истории не останется даже остова.
      – Но ты же андеграундный художник, что за бред? – нахмурился Зак, потирая глаза, – Ладно. Это не к тебе вопрос, я знаю. Не кипятись, – раньше возможного ответа поспешил добавить он.
      – Плевать они хотели на андеграунд, – Тревор отошел к плите, чтобы сварить себе кофе, какое-то время задумчиво смотрел на ложку с горкой кофейного порошка, словно та могла ответить на терзавшие его вопросы, а после отправил коричневую массу в кофеварку и залил кипятком. – Эта Ваутерс просто акула, и она думает только о том, будет ли история продаваться. Знаешь... – он вдруг поник, устало потер глаза ладонями. – Я понимаю, на что похожа эта мышиная возня, все это полное дерьмо на вид и на запах. Будь у меня больше благоразумия и меньше гонора, я давно подписал бы чертов контракт и расслабил жопу. Но я просто не могу... Зак, что толку было рисовать эту историю, если они хотят ее изменить?
      Помешивая кофе длинной ложкой – настоящая медитация – Трев поймал себя на мысли, что в очередной раз зациклился на своей работе и своих проблемах. Этот комикс жрал все его силы и все его время.
      Нет, не комикc, – одернул он себя. – Не комикс, а издатели, которые пытаются сделать из него дешевое коммерческое дерьмо в духе историй о Супермэне .
      Но, так или иначе, эта возня вокруг публикации его истории в издательстве Ессэ вытягивала из него все силы, и все, о чем он думал сейчас, крутилось вокруг сюжета комикса и проклятой Линды Ваутерс, даме средних лет, похожей на бульдога и внешностью, и хваткой. Такая же слюнявая, коротконогая и неприятная.
      Трев думал о ней так часто, будто эта уродливая леди с неправильным прикусом была его любовницей. В то время как Зак, его настоящая любовь, все эти дни просто торчал дома, ковырялся в кодах и изнывал от скуки и недостатка внимания. В конце концов, куда они выбирались со дня той вечеринки, устроенной странными сестренками?
      – Как насчет свидания сегодня?
      Желания оформилось в слова как-то сами собой. Свидание? Черт возьми, почему бы и нет. Они давно не были на настоящем свидании.
      – А что насчет свидания сегодня? – якобы непонимающе переспросил Зак и недобро усмехнулся: – Это я теперь безработный. Пожалуй, мне впору ловить тебя возле твоего офиса, а не наоборот.
      – Слушай, не злись, – Трев грустно вздохнул, не зная, как и чем успокоить Закари, да и стоит ли его успокаивать, не будут ли все эти ободрения восприняты, как ненужная жалость? – Эй... – Он оставил кофе и снова подошел к Заку, обнял его, прижимаясь грудью к худой спине. – Воспринимай это как отпуск. Давай просто отдохнем нормально. Я пошлю их всех и никуда не поеду, останусь дома, выберемся куда-нибудь, погуляем по городу, съедим пакетик соленых каштанов... как насчет каштанов и здешнего светлого пива?
      – Только если мой Осгуд Филдинг[2] заплатит за меня! – с придыханием ответил Зак и тут же рассмеялся. – Не бери в голову. Я привык обеспечивать себя с пятнадцати лет. Конечно, мне паршиво. Я здесь даже банковский счет боюсь взломать, сразу думаю, что меня заметут. Паранойя – это неплохо, но, черт, она окончательно убивает во мне здравый смысл. Лучше собирайся к старине Ларсу. И передай ему от меня воздушный поцелуй.

***



      Тревор МакГи вошел в издательство открыток и комиксов Ессэ за пять минут до назначенного времени. На самом деле, он с удовольствием опоздал бы на эту встречу или не пошел на нее вовсе. Например, встал бы в пробке вместе с вечно опаздывающим автобусом, застрял на заедающем светофоре, бросился бы под ноги кому-нибудь из прохожих, как городской сумасшедший... Но обстоятельства сегодня были явно против него: будто бы само собою все складывались так, чтобы у Трева просто не вышло приехать в издательство с опозданием хотя бы в пару минут.
      Первым звеном в предательской цепи был автобус. Для начала он приехал слишком быстро, стоило Тревору подойти к остановке. Такого не случалось с первого дня его работы в издательстве Ессэ: автобус N шел по загруженным транспортом улицам, бесконечно долго стоял в пробках и никогда, то есть вообще никогда не ходил по расписанию. Но – что-то в этой жизни всегда случается впервые. Сегодня городскому автобусу N будто бы дали зеленый коридор: ни единой пробки, ни единой проволочки, и черт возьми, даже ни единой остановки на перекрестке. Этот пройдоха мчал с такой скоростью, будто черти гнали его в ад. Тревор бесился и желал ему поломки прямо на съезде с автомобильный развязки, но хитрожопый N проскочил разъезд с верткостью мокрого ужа.
      Вторым стал пешеходный переход, вечная причина опозданий художниц из отдела открыток. Из-за поломки светофора, которую, по слухам, не могли исправить уже около полугода, тот выдавал зеленый свет для пешеходов раз, может быть, в полчаса, а бывало, что и реже. Но именно сегодня (хотя, вероятнее всего, вчера ночью) старый светофор заменили на новое чудо техники, сверкающее светодиодными огнями и громко оглашающее количество минут, отведенных на проезд автомобилей.
      И, разумеется, полупустые улицы... Трев даже не хотел думать о полупустых улицах и о том, что именно сейчас у него не получится быть растоптанным толпой оголтелого офисного планктона, со всех ног мчащегося на работу в свои неуютные офисы и неказистые конторы.
      Итак, он был на месте в без пяти час, и пять минут ожидания вылились для него в пять минут предвкушения личного кромешного ада в виде встречи со своим редактором, госпожой Линдой Ваутерс.
      В этом мире просто наверняка существовали люди, которым могла бы понравиться эта грузная леди с тяжелым лицом, затянутая в светло-розовый пиджак с тошнотворными рюшами. И в этом мире наверняка были люди, которые даже ее любили. По крайне мере, Тревор слышал о том, что Линда Ваутерс приходится матерью двум взрослым сыновьям и бабушкой какому-то количеству внуков. Иногда он задавался вопросом, любил бы он свою мать, будь та хотя бы отчасти похожа на эту некрасивую, агрессивную, дорого и безвкусно одетую тетку. Любили ли госпожу Ваутерс ее дети и внуки, было ли в ней хоть что-то хорошее, доброе и человеческое, то, что можно было бы полюбить?
      Тот факт, что отпрыски «тетушки Линди» не сбежали от нее на Луну и даже не переехали в другой город, еще ни о чем не говорил. В конце концов, сам Тревор, не горя желанием, все-таки виделся с этой грымзой практически каждый день – и при этом даже не торопился переехать на другую улицу.
      Просто она до сих пор не знает, где я живу. Просто она до сих пор не знает, в этом причина.
      Стыдно сказать, сначала эта женщина смогла усыпить его бдительность, показала себя профессионалом своего дела, взялась за работу с неуемным рвением... к тому же, старина Ларс отзывался о ней недурно, а к его мнению в этом деле стоило прислушиваться. Но чем дольше Тревор общался с госпожой Ваутерс, чем больше на него наваливалось замечаний, правок, язвительно-вежливых и откровенно издевательских комментариев, тем больше он убеждался в том, что эту женщину не интересует ее работа. Все, чего она хочет – это уничтожить историю о Фокси и Ящерице, исказить ее, изменить от первой до последней буквы, от первого до последнего штриха.
      Возможно, она немного не в себе, говорил Ларсе Ессэ, пожимая плечами и скорбно вздыхая, бедная женщина похоронила мужа всего месяц назад, постарайтесь быть более снисходительным, мистер МакГи. И какое-то время Тревор действительно старался... видит бог, он старался не придушить на месте эту старую суку. Но каждому терпению однажды...
      – Тревор Блэк?
       Трев едва не подпрыгнул на стуле от неожиданности, оглянулся на голос. Возможно, он слишком увлекся пестованием собственной ненависти, если не услышал, как в небольшой кабинет, где Тревор ждал госпожу Ваутерс, просочился худой и болезненно бледный юноша в криво сидящем костюме-тройке и смешных, чуть старомодных очках в роговой оправе. Непослушные отросшие волосы падали на лицо, и молодой человек то и дело пытался заправить их за ухо. В руках он держал папку-скоросшиватель – точнее, неловко мял, заламывая углы.
      – Мистер Тревор Блэк? – повторил он, сияя от счастья, будто Трев свалился на него, как неожиданный рождественский подарок в середине лета. – Не могу поверить, что познакомился с вами лично. Я читал ваш комикс «Происшествия в птичьей стране»... и мелкие работы из альманахов тоже. Простите, я... – он запнулся, неловко улыбаясь. – Алан Бердман, ваш новый редактор.

***



      С тех пор, как Тревор окончательно задрался вытаскивать его из своих сумок как шкодного енота, они смогли установить некоторые правила, а потому Зак справедливо считал, что добился определенного успеха в вопросе невмешательства в частную жизнь.
      Во-первых, простое и очевидное: Трев не должен видеть, как Зак копается в его вещах. Ни при каких обстоятельствах. Даже если номинально все в порядке, и этими вещами Тревор не пользуется в настоящий момент, есть риск, что рано или поздно он взорвется, так что оно того не стоило. А во-вторых, все должно оставаться в идеальном порядке и на правильных местах. Впрочем, порядок у них в принципе был понятием весьма и весьма относительным. Зак так и вовсе был похож на мусорную крысу или силлогомана, способного устроить дома музей бесполезных вещей. Трев, привыкший жить налегке, не вмешивался в попытки захламить дом до самого потолка, но в глубине души, кажется, недоумевал, как вообще такое возможно. И старался максимально следить за порядком в собственных вещах. Закари подчинялся.
      И с момента введения этих правил жизнь его стала ощутимо проще. Не то, чтобы ему и правда запрещалось проводить ревизию в чужих вещах и читать неоконченные комиксы… просто Тревор слишком болезненно реагировал на попытки сделать это в его присутствии. Особенно во время работы.
      Так что Зак пришел к выводу: им нужна система, и неважно, что Трев не будет даже подозревать о ее существовании. Главное, что Зак много месяцев как успешно ее внедрил и теперь пожинал плоды своего успеха. А остальное приложится.
      Текущую работу о Фокси, по правде сказать, он уже видел: Тревор с безумным энтузиазмом показывал ему каждую новую главу, едва та была окончена. Однако определенный интерес все же оставался. Закари было чертовски любопытно узнать, что же так раздражало художника, и были ли на самом деле такими драконовскими редакторские правки. Так что, стоило Треву отбыть в издательство, как Зак с видом похитителя бургеров из рекламы Макдоналдс[3] поспешил приобщиться к тайне, в которую его до сих пор не посвятили.
      Он развалился на кровати, осторожно перелистывая страницы и вчитываясь в комментарии. Сначала она даже не показались Заку такими уж ужасными, но постепенно с каждой страницей замечаний становилось больше, словно у строчившей их тетки приступами наступал климакс, или что похуже. Местами по редактуре Зак был готов признать ее невменяемой, но иногда она действительно оказывалась права. Вот только процент попаданий был, с точки зрения Закари, безбожно мал, а потому даже не следовало говорить Тревору о ее возможных находках. С другой стороны, он не слишком хорошо разбирался в комиксах в принципе… и опасался, что имеет не совсем правильное мнение.
      Зато можно было в очередной раз насладиться историей, так, чтобы не получить в лоб. Заку нравилось, что комикс не надоедал ему, несмотря на то, что он успел прочесть его уже пять раз – и это с момента окончания того рассказа, который заранее запланировал Тревор. В процессе Закари перечитывал уже столько раз, что боялся назвать даже приблизительную цифру. И все же что-то казалось ему новым, незнакомым…
      Зак нахмурился, пристально разглядывая страницу, на которой Ящерица пришивал Фокси пальцы. Знаковая страница, с которой они поняли, что с этим комиксом не все так просто. Целый огромный разворот, полный анатомических подробностей, нитей, странных лазеров, скальпелей, искусственных нервов и тканей. Зак любил этот момент, во многом потому, что здесь фантазия Тревора показывала себя с наиболее выигрышной стороны. Конечно, невероятно ярким и сочным вышел сам мир, с его сплавом классического киберпанка и дистиллированных нуарных детективов, – причем Зак не брался бы судить, откуда Трев взял столь интересные детали для своего киберпанка. Разве что те приснились ему, перекочевав посредствам телепатии от него самого. Но сложно было на каждой странице удивляться миру, особенно когда сцены получались камерными. А вот восхищаться подобными чудесами хирургии еще никто не запрещал.
      А еще забавные энциклопедические факты, которые сыпались из Ящерицы… эгоистический нарциссизм Зака заставлял его верить, что в каком-то смысле этот образ был его отражением в причудливом комиксном мире.
      И все же тупая редакторша нашла, к чему прицепиться в этой сцене. В первую очередь она предлагала убрать ее в принципе – идиотка; но далее следовал ряд странных комментариев, который все же привлек внимание Зака.
      Здесь даже очень сосредоточенный Ящерица все еще пытался шутить. Он говорил, что сожалеет, что они не индийские боги и вспоминал Кали с ее четырьмя руками и высунутым языком.
      Отчего-то это насторожило Зака и заставило напрячь нейроны. Тем более, редактор настаивала на том, чтобы убрать этот диалог. Или хотя бы не писать в нем некоторые слова с большой буквы. Зака кольнуло предчувствие. В этом отрывке явно было что-то важное, но как понять связь…
      Он долистал до сцены с репортером и смутно вспомнил, что как-то писал шутливую статью на тему самоубийств бродяг в Новом Орлеане. Ну или что-то вроде того. Среди них, впрочем, встречались одни юноши, а не девушки, как здесь, но полиция и тогда находила удобные факты, объясняющие их смерть рядом жизненных неурядиц. Зак же был смелее и высказал скандальное предположение, что речь идет о серийном маньяке, которому просто нравится маскировать трупы. Он даже предполагал, что убийств гораздо больше, вот только не все подходили для подобной инсценировки.
      Этой статьей Зак по правде гордился. Тогда он зашифровал послание для Зомби – шифр к более ранним сообщениям по поводу доступа к КОСМОСУ, в качестве ответа за подарок с кредитками. Шутка в подсчете букв в словах пришлась Зомби по вкусу, так что Зак потом еще выслушал в свой адрес парочку хвалебных од.
      Впрочем, он никогда не рассказывал про тот случай Тревору. Так что подобное совпадение можно было считать едва ли не пугающим.
      В отрывке с репортером тоже хватало странностей, вплоть до опечаток и неправильных букв. Но Тревор явно не мог так глупо ошибиться… значит, здесь что-то иное.
      Резко вспомнилось одно из посланий для Эдди, как раз про богиню Кали. Выходил своеобразный реверанс в его сторону… как и с теми убийствами. Интересно, найдет ли он еще что-то похожее?
      Оживившись, Зак принялся еще раз осматривать комикс, каждую его страницу. Найдя ряд неуместных опечаток и ошибок с заглавными буквами, он бросился к блокноту, чтобы выписать их. А также номера страниц, на которых они встречались. В итоге получилась массивная таблица, которую вполне можно было использовать как базу для расшифровки. Цифры указывали на сдвиг, а буквы – на нужное значение. Интересно, если попробовать интерпретировать их в сумме, а затем из цифр сложить еще одну последовательность, что получится?..
      Он ради забавы слепил все цифры в одну, а затем, по какому-то неясному наитию, разделил их пробелами на два числа. Зак разгруппировал оба числа, получив нечто более осмысленное и для удобства разделения поставил апостроф после первой группы… и тут его осенило. Координаты широты и долготы, с точностью до минуты. Он сделал необходимое оформление, а после попытался наложить эти знания на воображаемую карту мира. Нет, чего-то все же не хватало.
      Зак засобирался в ближайший магазин, но нормальную карту мира с хотя бы примерными широтами найти удалось далеко не сразу. На поиски он потратил больше часа, а нужную книгу смог достать лишь в книжном магазине, в отделе детской литературы. Продавщица – грузная тетка неопределенного возраста с засаленными волосами и неприятным свиным рылом вместо лица – посмотрела на него с такой злостью, словно уже нарисовала себе образ малолетнего отца, которому в двадцать приходится покупать атласы для пятилеток. Дождавшись сдачи, Зак не выдержал и молча показал ей фак. Его всегда раздражали люди, не умеющие правильно пользоваться социальной инженерией и складывать факты, но отчаянно пытающиеся это делать. Отвратительно.
       После Зак прибежал домой с колотящимся сердцем, чтобы примерно расчертить, где находится необходимая точка. Оказавшись почти в Роли[4], он сделал скидку на масштаб карты и смело предположил, что это были координаты Дома. Впрочем, даже если это было и не так, совпадения с Роли уже было вполне достаточно для того, чтобы напрячься.
      Возможно, у него получится найти и другую последовательность в этих словах, цифрах и буквах?.. Может, выписать их как-то иначе?

***



      Наверное, если бы Тревора МакГи спросили, завтра или когда-нибудь через пятьдесят лет, существуют ли в мире идеальные редакторы, он непременно вспомнил бы Алана Бердмана, неловкого молодого человека в старомодных очках.
      Так бывает, думал он, выходя из издательства, однажды ты просто встречаешь нужных людей, людей, которые находятся здесь и сейчас, на своем месте, и делают что-то, что спасает тебе жизнь. В прямом или переносном смысле.
      Тревор невольно сравнивал Алана Бердмана с Кинси Хаминбердом[5], долговязым стареющим хиппи из Потерянной мили, слишком добрым и верящим в людей, чтобы самому быть человеком. Маленькая птичка Кинси спасал ему жизнь дважды. А сейчас Алан Бердман в буквальном смысле спасал жизнь его комикса.
      Чреда мистических совпадений не закончилась на пришедшем вовремя автобусе и починенном светофоре. Сегодня утром фургон доставки зоомагазина «Маленькие птички» сбил госпожу Ваутерс, попытавшуюся перебежать дорогу в неположенном месте. Она опаздывала на встречу, очень торопилась и просто выскочила на дорогу прямо под колеса фургона. Который, к счастью, шел с небольшой скоростью – но все-таки не успел затормозить.
      День Линды Ваутерс начался с неприятностей. Ее автомобиль, только что вернувшийся из мастерской после планового техосмотра, заглох на выезде из гаража, и она попросила живущего неподалеку старшего сына довезти до работы. Машина Освальда Ваутерса встала в пробке в пятнадцати минутах от издательства, и госпожа Ваутерс решила дойти до офиса пешком. Она вышла из автомобиля прямо посреди проезжей части и попыталась перейти четырехполосную автостраду, чтобы добраться до пешеходной дорожки.
      За рулем яркого желтого фургона, разрисованного яркими волнистыми попугайчиками, сидел Микаэль Брукс, опытный водитель, работяга и семьянин, любящий муж и отец двоих детей. В плотном потоке машин он маневрировал, чтобы не оказаться зажатым между светло-серым седаном и спортивным кабриолетом. Он увидел Линду Ваутерс в тот самый момент, когда та поставила свою плотную, затянутую в цветастый чулок ногу на проезжую часть – и в тот же момент понял, что должно произойти. Он попытался затормозить, но фургон повело на мокром после дождя асфальте. Тучную женщину в нелепом розовом костюме отбросило на багажник того самого серого седана, столкновения с которым пытался избежать Микаэль.
      Обо всем этом, пусть и не в таких подробностях, Тревор узнал от Алана Бердмана. Молодой человек будто пытался оправдать свое присутствие в одной комнате с «тем самым МакГи» и нервно тараторил без умолку до тех пор, пока Трев не сознался, что он, конечно же, желает скорейшего выздоровления госпоже Ваутерс, но не будет против, если эту стервозную грымзу продержат в больнице как можно дольше.
      Алан усмехнулся немного нервно, явно соглашаясь с мнением Тревора, но не позволяя себе говорить об этом вслух.
      – Давайте посмотрим, что она сделала с вашим комиксом, мистер МакГи. Не думаю, что ваша работа и в самом деле требует такого количества правок.
      Они просидели над правками где-то около трех часов. Пили кофе из автомата, покупали пончики в соседней закусочной и снова возвращались к работе. Глядя на Алана, Тревор невольно вспоминал себя и свою увлеченность работой. То, как он создавал комикс, было похоже на одержимость.
      Алан Бердман работал так же. Он брал чужую работу и сживался с ней, буквально выжимал из нее все лучшее, расставлял акценты, не меняя смысла, вытаскивал на свет божий то, что сам автор только подразумевал, но не смог сделать очевидным. И, разумеется, он умел слушать. Расскажите мне о комиксе, попросил он Тревора в какой-то момент, расскажите мне о ваших персонажах. И Тревор рассказывал с удовольствием, рассказывал о тех, кому не было места в комиксе, о том, что все это время держалось в уме, жалея, что эту историю не слышит Закари. А впрочем, он пообещал себе, что перескажет ее для Зака еще не один раз, а еще познакомит его с Аланом Бердманом, неуловимо похожим на долговязого Кинси.
      Когда спустя три с лишним часа Тревор вышел из издательства, в ушах у него звенело, как после езды на трамвае, а в душе теплилась надежда на то, что чреда совпадений свела его с нужным человеком, в котором ему не придется разочаровываться.
      Сегодня же, ощущая некий душевный подъем, он подписал контракт на издание трех томов «Приключений Фокси и Ящерицы». Сказать по правде, Тревор кривил душой, когда говорил, что не знает, чем закончится эта история и будет ли у нее продолжение. Он заранее знал, о чем будут новые истории его героев, но будто бы боялся говорить об этом вслух. Наверное, в этом молчании было что-то сродни детским суевериям, когда загаданное желание ни в коем случае нельзя никому рассказывать, чтобы оно сбылось.
      В его новых историях Фокси вытащит Ящерицу из подполья, они вдвоем одолеют выживших приспешников злодея Фосфора, спасут последователей Ящерицы от похитителей органов... в голове Тревора было так много историй, что для того, чтобы нарисовать их все, не хватило бы одного тома.

      Истории придумывались легко, и самым удивительным в процессе их рождения было то, что здесь, в стране легальных и доступных веществ самого разного толка Треву не были нужны эти вещества, чтобы создавать свои рисунки и сюжеты. Он не был зависим от измененных состояний сознания, он был свободен от дурмана, которым окутывал себя отец в последние годы своей жизни. И если раньше Тревор боялся повторить путь Бобби МакГи, то сейчас невольно противопоставлял себя ему, и часто думал о том, что Зак, будто пророк из Сети, был прав, когда говорил, что не алкоголь и не наркотики делают садиста садистом, убийцу убийцей, наркомана наркоманом и опустившимся дерьмом.
      Поначалу его тревожила эта доступность и легальность или почти легальность всей возможной дури, которую только смог придумать человек для полетов в астрал без ракет и многолетних практик медитации. Он смотрел на подруг Зака, Мари и Анне, смотрел на него самого, смотрел на себя, и где-то там, на краю его сознания въедливым червяком шевелилась мысль о пресыщенности.
      Травка, грибы, алкоголь – все это они могли получить, стоило только протянуть руку. Они могли закидываться каждый вечер и до самого утра ловить цветные приходы. Они могли выбирать виды опьянения, формы и цвета своих глюков. И когда у них с Заком появлялись свободные деньги, они торчали на всем, что попадалось им под руку. Они были похожи на двух школьников, сбежавших из-под родительского надзора – не очень зрелые для такой вседозволенности... и не слишком умные.
      Тревор МакГи и Закари Босх взрослели и умнели рывками. В какой-то момент их пресыщенность переросла в понимание. Трев чувствовал, и он знал, что Зак чувствует это тоже. Призраки прошлого отпустили их вместе с их страхами. И в этом была их настоящая свобода.
      Это чувство свободы было настолько всеобъемлющим, переполняющим и звенящим, несущимся по венам с молекулами эндорфинов и энкефалинов, что Тревор, поддавшись невольному порыву, зашел в винную лавку и купил сладкое розовое вино, такое, как любил Зак. Он решил отпраздновать, и не важно, что именно, появление нормального редактора, подписание контракта или полную свободу от Птичьей страны. Вино, музыка (и это, черт возьми, будет не Чарли Паркер), вечер, проведенный вместе с самым дорогим человеком. Разве не о такой жизни мечтают все нормальные люди? И разве его желание наконец-то жить – не шаг к полному излечению от дома на Дороге скрипок, метастазы которого так долго прорастали в его сознании, будто раковые клетки?
      Будем считать это лучевой терапией. Алкоголь вместо радиоактивных изотопов. Счастье вместо ядовитых препаратов, убивающих клетки. Любовь вместо суицида. Фокси и Ящерица против монстров Птичьей страны. Шаг и мат .


Комментарии:



[1] Folie à deux (фр. безумие на двоих) – психический синдром, при котором симптомы психоза передаются от одного человека другому.
[2] Тот самый восхитительный богатый красавец из «Некоторые любят погорячее» (более известного среди русскоязычного сообщества как «В джазе только девушки»), который заключил: у всех свои недостатки. Да и в целом был не против жениться на мужчине.
[3] The Hamburglar (игра слов, можно интерпретировать как «похититель гамбургеров») – персонаж Макдоналдленда, часто участвовавший в рекламе. Выглядит как приземистый человек неопределенного возраста, одетый в полосатую робу, в шляпе и с красным галстуком. Также носит черную маску и очень глупо улыбается.
[4] Роли (англ. Raleigh) – столица Северной Каролины. Потерянная Миля находится в относительной близости от него: примерно в получасе езды.
[5] В русском переводе «Кинси Колибри». Почему? Во славу великому Рандому, конечно. Да, это фамилия. Нет, она не переводится.