De wereld van barsten +29

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

1

12 июня 2015, 01:47

Под миром много задниц и дырок,
много ртов и членов,
много спермы и много слюны, текущей ручьями,
Много дерьма, текущего реками под городами,
много мочи струится под миром,
много соплей в индустриальных ноздрях мира, пота под железной рукой мира, крови,
хлещущей из груди мира,
бесконечные озёра слёз, моря болезненной рвоты, несущейся между полушариями,
плывущей к Саргассову морю, старые жирные лохмотья и тормозная жидкость, газолин -
Под миром есть боль, переломанные бедра, напалм, горящий в черных волосах, фосфор, разъедающий локти до костей,
инсектициды, загрязняющие океаны, пластмассовые куклы, плывущие через Атлантику.
© Аллен Гинзберг


1



      Это лето можно было назвать по-настоящему промозглым. Если бы речь шла о Новом Орлеане, газеты уже неделю набухали бы как созревшие плоды, – но не от его остроумных заметок об очередном аллигаторе, съеденном туристом в отместку за остывший гамбо, а от вполне реальных новостей. Сочные, сочащиеся информацией газеты наперебой утверждали бы, что Земля изменила своей привычной орбите, а магнитные полюса спятили из-за прохудившегося озонового слоя. И поэтому в Новом Орлеане царила лондонская погода. Привет из Старой Англии, mes amis! Возможно, это новый коварный план захвата, и нас с вами ждет очередная волна оккупации. Бостон, держись, мы с тобой![1]
      Но правда была в том, что он находился не в Новом Орлеане. Закари[2] Босх стоял посреди своей новой квартиры в некогда нищем квартале Йордан. Теперь его улочки напоминали новоорлеанскую рождественскую открытку: аккуратные дома с окнами-бойницами, не выше трех этажей, замысловато украшенные по периметру, милые вывески, минимум машин, к тому же, не так далеко от центра. Не хватало разве что аллигатора с аккордеоном. Они все еще не купили машину – денег едва хватило на аренду, – а потому Зак всерьез задумывался о том, чтобы обзавестись парой стильных великов, как настоящие голландцы. Тревор предложил в качестве компромисса тандем, явно не ожидав, что Зак отнесется к подобной идее с воодушевлением. Споры привели к решению передвигаться на автобусе. Это экономило кучу времени и сил. И позволяло выжечь на сетчатке глаз карту незнакомого, но уже почти родного города.
      Рассматривая узкую лестницу, которая вела на их последний, третий этаж, Зак улыбался. В одном он точно покривил душой: это была не его новая квартира, не обитель гения Луцио с альковом и ящерицами под потолком. Это был их новый дом: свободный от кудзу, призраков, кровоточащих и эякулирующих раковин, аппортов и временных петель. Это была просто милая студия, со скромной кухней и выходом на чердак. Идеальная для художника – в представлении Зака, – что делало ее вдвойне ценной.
      Их первая комната в Амстердаме была совершенно чудовищной. После нескольких дней странствий по городу они напоминали двух облезлых помоечных котов; и безнадежность этого положения толкнула их на отчаянный шаг. Не особо раздумывая, Зак и Трев решили схватиться за первую попавшуюся баржу, которую сдавал бы хоть кто-то, напоминающий о далеком доме. В итоге выбор пал на бывшего соотечественника, говорившего с сильным южным акцентом и торговавшего странным и крепким пойлом. Он напрягал с первой же встречи, и Зак метался каждый раз между полным, безоговорочным доверием и желанием унести ноги как можно скорее и так далеко, как это будет возможно. Положа руку на сердце, он так и не мог понять, почему они все-таки согласились. Возможно, именно южная речь в сочетании с белейшими до карикатурности зубами произвела на них такой гипнотический эффект, но Трев едва ли не плакал в их первую встречу, слушая английский. Хотя, Зак был в этом уверен, художник тоже не мог себе представить, из каких чертовых Джетсонов[3] мог вообще свалиться подобный чудак.
      Как оказалось впоследствии, это были едва ли Джетсоны. История получилась бы запутаннее, чем в Кроваво-красном[4], если бы Зак постарался вникнуть в ее суть. Но его мозг был изрядно атрофирован холодом. Сырость и легкое качание от волн делали Зака слишком восприимчивым к окружавшей его действительности. По ночам они сворачивались с Тревом как близнецы во чреве – в этом не было ни капли сексуальности, но Зак не пытался даже жалеть об этом. Он чувствовал себя впадающей в спячку амфибией и завидовал Кермиту из Маппетов: в его заднице точно бывало что-то кроме дерьма, и ему, черт возьми, не было так мучительно холодно.
      Нервные окончания замерзали настолько стремительно, что Зак начинал глупеть на глазах. Он просил Тревора подкидывать ему легкие логические задачки или загадки, но их запас быстро иссяк. Да и Зака, падкого на подобные хитрые мелочи, было сложно удивить. Он больше вспоминал, чем думал, а рефлексия в таком перемерзающем состоянии вызывала у него слишком стойкие ассоциации со смертью. Вдобавок ко всему, в те краткие минуты сна, которые выпадали на длинные холодные ночи, Заку снился огромный спрут. Он жил в канале за их окном и ждал, когда они отправятся в мир Морфея, чтобы раздавить тонкие стенки баржи, выдавить стекла, перевернуть их скромный дом и утянуть за собою на дно. И Зак боялся рассказывать Треву о том, как часто смерть мелькала в образах, рождаемых его подсознанием.
      От недосыпа Зак стал еще более бледным и угловатым. Он без удовольствия оскалился своему отражению в зеркале новой ванной и пришел к неутешительному выводу: предсказания Птичьей Страны сбываются. Как раз за секунду до появления тех жутких лезий и спектакля с дешевым морализаторством, призраки показали ему именно это лицо. Они забыли лишь пучок стянутых на затылке черных дред, но, возможно, тогда в его будущем еще не было Ямайки и Тревора, не было любви, холода, смертельной усталости и полной апатии. Там были секс, крутые компьютеры, крутые фильмы, новые друзья и наркотики, алкоголь и снова куча секса.
      – Ik ben mooi als sprookjesachtige prins[5], – Зак скорчил рожу своему отражению и обернулся к Тревору. – Wat? Wat is er met jou gebeurd? Praat ik te snel? Wees toch niet kwaad. De eigenaar is een goed mens, deze buurt is lekker… we zullen wel zien![6]
      Он старался не показывать этого, отворачиваясь от ужасного, воистину отравляющего его сознание и настроение, зеркала, но Зак был безумно горд собой. Единственное, что сейчас давалось ему легко, это язык. Еще в аэропорту Буэнос-Айреса, когда они подсовывали свои липовые американские паспорта, добытые Дугалом, и решали, куда же им отправиться, Зак наобум выхватил в ближайшем киоске из стопки самоучителей по иностранным языкам книгу по нидерландскому.
      Наверное, любой другой счел бы это глупым, но не они. И Зак, и Трев решили, что это судьба, а потому, не думая больше, взяли билеты на рейс до Амстердама. После, почти сутки валяясь на мягкой кровати в отеле и гуляя по непривычно цивилизованным после Негрила улицам, он не расставался с этой книженцией. Его пленило буквально все. То, какой близкой и вкрадчивой становилась его фамилия на нидерландском, то, как интересно нужно было перекатывать язык, чтобы произносить непривычные доселе звуки…
      Зак оказался сражен и буквально проглочен огромной махиной новой системы. Так бывало с ним всякий раз, когда он узнавал что-то новое. Врубался в какие-то местные заморочки, понимал, как это устроено, за счет чего работает. Какой именно винт вращает тот или иной механизм. Компьютеры, общество, иностранные языки… – все это начинало походить на большие часы, в которых ничего не случается просто так. Эти часы были своего рода и Провидением, и его исполнителем. И это завораживало.
      Тогда, в Буэнос-Айресе он оторвался от самоучителя один раз, чтобы шутливо поспорить: Тревор сознался, что был бы более рад, окажись они в Мехико, потому что там был Берроуз, а Зак настаивал, что это слишком близко к границе США и федералам, да и наверняка есть вещи поинтереснее. Его самого подстегивала идея Рио с его карнавалами и статуей Иисуса, дающей благословенную тень на добрую половину города. Величественно возвышающаяся и устрашающе тонкая в основании фигура, будто готовая упасть, стоит лишь чаше грехов славного города на берегу Атлантики перевесить чашу его же добродетели.
      Трев не хотел думать о голландском тогда, его куда больше забавлял Берроуз. Трев не мог говорить на нем и теперь. Его тяжелый льдистый взгляд останавливал болтающего о погоде Зака, заставляя его замереть на месте и заткнуться. Отнимая последнее, что осталось целым в его мозгу после близкого знакомства с брильянтами Джо и – возможно – молотком Бобби.
      Потому что, если быть честным, Зак уже давно не мог в полной мере насладиться работой своего мозга: ему мешала тонкая трещина, проходившая через его винт, блокировавшая физический и любой иной доступ к логическим дискам. Ему мешало все. Он видел эту трещину, закрывая глаза, он чувствовал ее в пароксизмах головной боли. Он больше не мог сесть за компьютер: не видел связей между самыми простыми командами и последовательностями. И это чертовски пугало… настолько, что Зак не хотел сознаваться в трещине никому. Даже Тревору.

      Тревор сделал шаг навстречу и слабо нахмурился, отмахиваясь взглядом от невидимых теней, настойчиво застилавших ему глаза.
      – Если ты думаешь, что я понял хоть слово из сказанного... – он пожал плечами и отвернулся в нелепой попытке скрыть, насколько сильно его задевает этот небольшой спектакль. – Ты не мог бы говорить на английском дома?.. А то я чувствую себя здесь чужаком.
      Этот город будто пытается выплюнуть меня. А тебя оставить себе. Ты ему нравишься, этому городу, этой утробе. А я – нет. И для тебя он – дорога в будущее, а для меня – просто жерло, пахнущее кровью.
      С каждым днем Тревор все больше чувствовал свою отчужденность. Он был в отчаянии. Чужая страна, чужой город, незнакомый язык, отсутствие хоть какой-нибудь работы. Он пытался рисовать и продавать свои рисунки, нарисовал короткий комикс о двух эмигрантах, которые ошиблись страной и временем, но ни один журнал не захотел купить его работы. Не помогла даже фамилия МакГи, которой Трев, вопреки желанию, но руководствуясь здравым смыслом, подписывал свои работы. Здесь, в Европе, фамилия его отца была просто фамилией еще одного художника, который нарисовал парочку неплохих работ, но не больше. Здесь он не был легендой, и, стало быть, бравировать его именем не получалось. Что толку с того, что ты МакГи, если твой угловатый, резкий стиль здесь никому не нужен?
      Амстердам словно был другой планетой. Здесь пользовался популярностью лайтовый сюр Мебиуса[7] с его психоделичными цветами и обилием плохо прорисованных мелких деталей. Однажды Тревор попытался рисовать в том же духе, но окончательно сдался на облаках. Его бесили эти минималистичные комья пустоты в исполнении Мебиуса, как, впрочем, бесили и блеклые цвета, оставшиеся от дешевых старых конфетных оберток, и эта уродливая покосившаяся штриховка, считавшаяся фирменным стилем гения. Трев выбросил все наброски, которые, теоретически, могли бы продаться за неплохие деньги – просто потому, что не видел в них себя. В этих рисунках не было души, в них не было самого Тревора, от них веяло дешевкой, и от этого тошнило вполне буквально.
      К тому же, рисовать без стола, просто сидя на матрасе и устроив блокнот на коленях, было попросту неудобно. Рука ныла практически все время, иногда так сильно, что Треву приходись откладывать карандаш и разминать сведенные судорогой пальцы. Это чертовски раздражало.
      Амстердам казался Тревору хищником. Ненасытной утробой, которая только и ждет, когда малек, попавший в ее сети, перестанет барахтаться – чтобы переварить его скорее, переживать, чавкая и шлепая толстыми губами.
      Чтобы потом выплюнуть кости Тревора МакГи на какой-нибудь безлюдной обочине.
      Словно в доказательство этой теории, их первое с Заком жилье было филиалом выстывшего ада – комнатушка на барже с круглым окном-иллюминатором, брошенным на пол матрасом, железными крючками для вещей и маленькой полкой под самым потолком. Там всегда было сыро и холодно. Холодно и сыро. Как не переставляй слова местами, суть от этого не менялась. Ночью Тревор включал обогреватель, днем пытался просушить всегда отсыревшие вещи на нагретой редким и все еще не дающим тепла солнцем пристани. Ночью они с Закари жались друг к другу, как бездомные котята, пытаясь согреть друг друга, поворачиваясь друг к другу замерзшими боками, кутаясь в тонкие пледы, которые Зак как-то сумел выклянчить в приюте для бездомных. Впервые за все то время, что они знали друг друга, Трев и Зак не думали о сексе – все, чего им хотелось, так это просто выспаться и согреться.
      Тревор утешал себя тем, что этот город ненавидел не лично их: здесь это просто было чем-то вроде традиции – превращать списанные баржи, навсегда пришвартованные к лодочным стоянкам, в помесь студенческих общаг, хостелов и ночлежек с дешевыми съемными комнатами для бродяг, таких, как они. Ямайка стала для них передышкой – маленьким раем, который Трев запомнил, как страну белого песка и шумных темнокожих людей. Они пробыли там недолго и не только не скопили на жизнь, но и потратили остатки того, что Зак когда-то с такой легкостью буквально доставал из воздуха: доллар там, десятка здесь, десять тысяч еще где-то... Зак не привык работать руками, но когда с деньгами стало туго, они оба подрядились на первую попавшуюся работу: грузили мешки с кошачьим кормом и ящики с консервами, мыли посуду, работали официантами в каких-то местных забегаловках. Жизнь казалась легкой и теплой – они не нуждались во многом, скорее, они нуждались друг в друге, и нуждались слишком явно. Реакция местных была вполне ожидаемой – в конце концов, не все они были хиппи, приторговывающими травкой. Но, если бы не Дугал, добывший им тогда липовые паспорта буквально за спасибо и «нарисуй мне что-нибудь на прощание, друга», бог знает, чем бы закончилась их с Заком история, а главное, когда бы она закончилась.
      В ответ на его замечание Зак лишь рассеянно обернулся, словно на мгновение потеряв ориентацию в пространстве, и долго и пристально осмотрел Тревора:
      – Я просто подумал, если ты будешь слышать этот язык еще и от меня, то быстрее привыкнешь. Ну, знаешь, погружение в среду, все такое… – он повел худыми плечами, и под не слишком толстой кофтой Трев заметил, как ходят его кости. Он мог рассказать анатомию Зака и зарисовать ее невероятно точно, даже не прикасаясь. В этом было своеобразное волшебство, если бы карандаш вообще вызывал сейчас какие-то положительные эмоции.
      Не то, чтобы Тревор о чем-то жалел... хотя, нет, в какой-то момент он, пожалуй, начал думать о том, что на Ямайке, при всех ее минусах, было хотя бы тепло. Зак, конечно же, трещал без умолку о том, что никогда не мог выйти на улицу летним днем в Новом Орлеане из-за безумной духоты, но Ямайка была совершенно другим миром. И, боги, там косо да криво, с шутками и прибаутками, но все же говорили на английском. В Амстердаме все, включая язык, было чужим и чуждым. Никто здесь не знал английского или не хотел на нем говорить. Жилье было баснословно дорогим. Работы для двух нелегалов не было никакой – даже разнорабочими и грузчиками. Трев был согласен даже мыть туалеты и мести полы на местном речном вокзале, но никто не хотел связываться с мигрантом, не знающим языка, да еще и с паспортом, подозрительно смахивающим на липовый.
      Трев все больше замыкался в себе – он почти перестал говорить и почти перестал рисовать. Его жизнь казалась ему аморфной и бессмысленной. Дни были похожи друг на друга, лица сменялись лицами. И если бы не Зак...
      Впрочем, Зак и сам отдалялся от Тревора все больше. Он вроде бы был рядом, поддерживал, уверял, что черная полоса в их жизни скоро закончится, и просто был – как светлый лучик из той жизни, где им было просто до одури хорошо вместе. И не было страшной Птичьей Страны, которая здесь будто бы снова подступила к Треву совсем близко. Он не хотел сознаваться Заку, врал себе, что просто не хочет его пугать. На самом деле, он просто не хотел говорить. Больше ни с кем и никогда. Это была его маленькая, почти детская месть за то, что Зак постепенно отдалялся от Тревора и становился своим в этом когда-то чужом им обоим городе. Так однажды поступил Диди, когда не захотел переезжать на очередное новое место. Розена чудом заставила его заговорить: наобум перебирала все вкусные вещи, которые она купит Тревору, но точно не купит Диди. Он сломался на какой-то идиотской жвачке со вкусом несуществующих фруктов. Трева только больше удивила обертка: совершенно комиксные фрукты на тонких ножках, выпрыгивающие из разорванного кислотно-желтого плаката. Их лица были чисты и радостны – если лицами вообще можно было назвать глаза-пуговки и рты, нарисованные одной полукруглой чертой, будто это фантазия мясника с острым ножом…
      Он вымученно улыбнулся:
      – Погружения в среду мне с лихвой хватает и в городе. Знаешь, если мы действительно собираемся здесь остаться, рано или поздно я все равно привыкну. Придется привыкнуть так или иначе.
      А если я не хочу привыкать, говорила его улыбка, если я не хочу здесь оставаться? Давай уедем, читалось буквально в каждом жесте. Уедем куда угодно, только бы подальше от этого проклятого всеми богами места. Давай уедем, и мне не придется учить этот язык, а тебе не придется выдумывать для меня очередные уловки.
      – Но Трев... Все эти «рано или поздно», – разве в них будет хоть какой-то смысл, если это будет тебе мешать? Зачем тебе это?
      Зак хмурился, он был разозлен и раздосадован. Этот разговор походил на странную идиотскую репликацию. И если раньше Тревор тащил за собой своих мертвецов, то теперь, без отчетов о вскрытии в сумке, ему оставалось придумывать себе новых. Будто ему просто нужно причинить себе очередную порцию страданий. Вместо шрамов.
      – Слушай, я пытаюсь учить язык. Я действительно пытаюсь. Просто все это...
      Какой-то блок в моей голове. Какая-то трещина. Я не знаю. Слова просачиваются через нее, стоит мне сосредоточиться. У меня болит голова от каждого нового слова, которое я не могу запомнить. Я не знаю, как это объяснить...
      – Просто я не вижу в этом смысла. То есть... ты действительно хотел бы здесь остаться? Навсегда? Потому что, мне кажется, это не то место... в общем, мне кажется, здесь довольно паршиво.
      Зак лишь надулся:
      – Да что здесь такого плохого? Нет придурочных призраков, которые пытаются меня убить, федералы не играют с нами в гонки на выживание?! Здесь есть крыша над головой, трава, странные вещи на букву «Ц»[8]... Чего тебе не хватает? Адреналина? – будто бы сам Зак не был адреналиновым маньяком!
      – Мне не хватает тебя. – Трев сказал это прежде, чем обиженный ребенок внутри его головы прикусил язык и решил смолчать о самом главном, мстительно хихикая: пусть помучается, пусть помучается тоже, пусть ему будет больно, как и мне. Теперь обиженный ребенок дулся где-то в уголке его сознания, и Тревор думал, что этот угловатый ребенок до ужаса похож на Зака, каким он, наверное, был в детстве. Это было странно и забавно – даже его подсознание оказалось пропитано Закари Босхом, будто однажды Трев вобрал его в себя, как губка вбирает воду, растворил в себе, и сам растворился в нем без остатка. И потому так больно было чувствовать, как эта часть тебя отрывается от твоего тела с корнями, с треском, с мясом и кровью. Как цепкие пальцы города впиваются в плоть и отделяют от тебя то, что ты давно уже считал своим, частью тебя самого.
      – Мне тебя не хватает. Этот город... я здесь как бельмо на глазу. Этот чертов язык, эти люди вокруг... у тебя новая работа, новые знакомства, а я даже не понимаю шуток, над которыми вы смеетесь. У меня здесь нет никого, кроме тебя.
      Но и тебя будто нет.
      Зак был словно рыба, попавшая в новую воду: он бегло заговорил на голландском уже через пару недель после приезда, курил травку с местными, весело смеялся… Как говорил он сам, врубался в систему. Именно система, а точнее, кто-то из местных подсказал ему сжечь их фальшивые паспорта и обменять их на справки об эмиграции в местном консульстве.
      Эта махинация помогла им стать почти легальными и почти честными ребятами, просто попавшими в трудную ситуацию. И именно она помогла Заку устроиться на его первую самую настоящую работу – в светлый офис с кучей кабинетов, компьютеров и принтеров, с секретаршами и кофемашинами, строгими боссами в пиджаках и типичными разгильдяями-компьютерщиками.
      Именно эта махинация помогла им съехать из их комнатушки на барже и снять квартиру, наконец-то похожую на нормальную. Пожалуй, о таком можно было только мечтать: свое жилье недалеко от центра, обжитой и почти домашний запах, старая, но крепкая мебель. И Трев был рад, вот только...
      Вот только он все еще оставался вне системы. Плохо объяснялся на голландском, перебивался временными работами посудомойщика и грузчика, едва не забросил рисовать... рука болела нещадно, будто кто-то вбил гвоздь в его ладонь, будто лучевая кость от запястья до самого локтя пошла трещинами и раскрошилась под кожей.
      Тревор молчал об этой боли. Как молчал сейчас о многом. Например, о том, как его бесит Зак, болтающий на голландском даже дома. Это не было издевкой, наверняка, Закари просто не задумывался над этим, но для Тревора этот треп на непонятном языке со слишком большим количеством согласных был ударом ниже пояса. Ты просто не способен, Трев, нашептывало что-то внутри его черепа. Он просто слишком хорош для тебя, этот мальчишка с миндалевидными глазами, подумай над этим, он слишком хорош... для обычного грузчика с покалеченной рукой.
      Тревор заставил себя отмахнуться от этих болезненных мыслей, обнял Зака за плечи, притянул к себе, прижался всем телом, так, чтобы чувствовать биение его сердца собственной кожей, чтобы чувствовать дыхание, тепло, его кожу, его смешные дреды, щекочущие шею, о которых Трев никогда не скажет, что они смешные.
      – Мне важно чувствовать, что ты со мной. Что ты настоящий.
      А не часть этого города, который пугает меня до чертиков.
      Зак прижался к Тревору, пользуясь возможностью сбежать из реальности в утешающее тепло родного тела, и надолго замолчал.
      – Конечно, я настоящий. Не будь я настоящим, смог бы я говорить на непонятном тебе языке... – в конце концов прошептал он. – Не думай о таких стремных штуках. Не бойся. Оно отпустило нас, и мы никогда не будем плясать под дудку полоумных призраков. Или чем бы все это ни было. Мы просто должны будем справиться сами. И мы справимся. Черт возьми, Трев, мы выбрались оттуда живыми! Тот дом отпустил нас! – Зак резко поднял взгляд и улыбнулся безумно и широко, будто в первый и последний раз за всю жизнь, с той странной одержимостью, которая проскальзывала в нем, когда речь шла о действительно интересных ему «клевых штуках». – Мы можем вообще что угодно после такого!
      Трев улыбнулся в ответ, прижался губами к губам Зака, чувствуя его улыбку, такую настоящую, такую живую и почти ненормальную, что к ней хотелось прикоснуться, ее хотелось целовать. И Тревор целовал эту улыбку и улыбался сам, прижимался лбом ко лбу Закари, жмурился, будто от яркого солнца.
      – Мы можем все, что угодно…
      То было одно из свойств Зака, одна из его способностей, его дар, по мнению Тревора, куда более важный, чем его умение находить общий язык с техникой. Зак умел заражать людей собой. Своей верой. Своим драйвом. Своей улыбкой. Своей внутренней силой, которой будто бы было слишком много для одного человека. Трев закрывал глаза и видел теплый, словно электрический свет – тонкие нити, тянущиеся к нему от Зака. И он пообещал себе нарисовать эти нити. В конце концов, ему нужно держать себя в тонусе. Нужно разрабатывать руку.
      – …мы ушли из Птичьей страны, и мы сможем все, что угодно, – повторил он.
      Если мы будем вместе. Если я не дам этому городу отобрать тебя у меня.
      Тревор обнимал Зака, чувствуя, как поддается, как прогибается навстречу это податливое, бесподобно красивое, совершенное тело. Которое когда-то он хотел искромсать, чтобы посмотреть, что спрятано внутри. Как поступают художники. Как поступил его отец со своей женой и младшим сыном.
      – Я не отдам тебя Птичьей стране. Даже если перестану быть художником. Даже если больше никогда не буду рисовать.
      – Конечно, будешь, – мягко возразил Зак, потянулся рукой к некогда покалеченной ладони и сжал ее, осторожно надавливая пальцами и разминая напряженную плоть. Он прижал пальцы Тревора к своим губам, потерся ими о костяшки, поцеловал каждый палец в отдельности. – В этом весь ты.
      Ему едва ли нравилось то, с каким ревностным упрямством Трев отгораживался от нового мира. Сам Зак считал это место почти фантастически запредельным, этаким своеобразным раем, где не запрещены все составляющие его странной биохимии, и где он может поцеловать Тревора на улице без страха огрести от чертовой доброй южной глубинки или каких-нибудь долбаных республиканцев, почитающих ебнутого на голову Фреда Фелпса[9] и подобных ему идиотов.
      – Уже поздно… – они смогли въехать только после работы. Из-за этого пришлось заплатить больше транспортной компании, что, разумеется, не радовало в сложившихся обстоятельствах. Зато им не нужно было таскать тяжелую мебель. Зак просидел на работе весь день, ерзая на стуле от нетерпения, и даже почти улизнул пораньше, – если бы не тупорылая сучка-бухгалтерша, что-то не так расположившая в своей системе. К тому моменту, как Трев загрузил почти все их не слишком шикарные пожитки в грузовик, Зак лишь успел добежать до баржи. Хороший же из него вышел семьянин, просто образцовый!.. не помочь Тревору с его капризной рукой.
      Закари посмотрел в окно – тени уже полностью захватили город, оставляя и без того не слишком яркую узкую улочку совсем без света. Трев, проследив его взгляд, не стал спорить и молча кивнул.
      Они расстелили матрас на полу, выглядевший депрессивно на фоне пустых стен, разделись и легли, тесно прижавшись друг к другу. Впервые за долгое время Тревор целовался очень деликатно, прикосновения его пальцев были слабыми и почти невесомыми, а зубы лишь осторожно пробовали плоть, не причиняя сладкой боли. И Зак пытался убедить себя, что это ничего не значит, что все просто отлично.
      Однако уже засыпая, он вглядывался в каждую черточку на лице Трева в неверном свете далеких фонарей, эхо которых долетало до их окон как радиосигналы, отсылаемые в космос, и боялся, что проснувшись, увидит на его месте кого-то другого. Кого-то с холодным, ледяным и неживым взглядом, в котором будет не больше осмысленности, чем в заброшенном доме.


Комментарии:


[1] Намек на Бостонское чаепитие 16 декабря 1773 года.
[2] Мы очень любим и уважаем перевод, с которого все началось. И все же имя звучит как «Закари». А «Захария» останется для истории.
[3] Джетсоны (англ. The Jetsons) – известный мультипликационный сериал, породивший огромное количество конспирологических теорий, наравне с Флинстоунами. Слишком удивительно соседство развитой техники и общества потребления. Помимо прочего используется игра слов: вывалиться из Джетсонов, как вывалиться из космического корабля – что периодически пытается сделать в сериале отец семейства.
[4] Кроваво-красное (итал. Profondo Rosso) — итальянский джалло 1975 года режиссера Дарио Ардженто.
[5] Прекрасен, как принц из сказки. (нид.)
[6] Что? Что с тобой? Я слишком быстро говорю? Не злись [раздраженная форма]. Хозяин – хороший человек, район милый… посмотрим, что выйдет!
[7] Жан Жиро (1938 —2012) — французский художник, автор комиксов. Также известен под псевдонимами Мебиус (Moebius) и Жир (Gir). Помимо комиксов приобрел широкую известность благодаря работе над фильмами «Чужой», «Трон», «Пятый элемент». Выступал сценаристом и художником мультипликационного фильма «Властелины времени» (фр. Les Maîtres du temps, 1982).
[8] Небольшое уточнение. «Ц» в данном случае – не просто случайность. Нарциссизм Зака – потрясающе самобытная вещь: он обожает вещи, которые начинаются на ту же букву, что и его имя (см. Рисунки на Крови, АСТ, Москва 2001. – С. 218). Согласно оригиналу, имеется в виду латинская «Z».
[9] Фред Фелпс (1929—2014) — американский протестантский пастор. Наиболее известен своими радикальными высказываниями и организуемыми им акциями, направленными против ЛГБТ. Широкую известность получил после смерти Мэттью Шепарда, когда предлагал установить монумент с изображением погибшего и словами: «МЭТТЬЮ ШЕПАРД, попал в ад 12 октября 1998 за нарушение предостережения Бога: „Не ложись с мужчиной как с женщиной, это мерзость (Левит 18:22)“».