De wereld van barsten +29

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

2

16 июня 2015, 12:33
      На следующий день случилось настоящее чудо, которое Зак счел просто восхитительным подарком судьбы.
      Уже не в первый раз благословив страну за ее чудесный лигалайз, он забрел в кофешоп после так называемой правильной работы, чтобы купить пару косяков и, возможно – незаметно – утащить их домой.
      Как Закари с сожалением выяснил уже через пару недель в Амстердаме, более одной порции дури в руки здесь отдавали неохотно. Не то чтобы был какой-то официальный запрет (хотя Зак мог просто о нем не знать), но каждый раз это напоминало дешевую пародию на бондиану. С другой стороны, разумная предосторожность. Каким бы ни было лояльным государство, оно никогда не отпустит свои поводья. Такая вечная изуродованная морковка для ослика, этакий шприц для джанки. Жаль только, что на джанки далеко не уедешь: их хрупкие, выкрученные тела с выжатыми соками, их горбатые спины просто не приспособлены для перевозки огромной махины бюрократии, как бы ласково та не улыбалась своим рабам.
      В этом было что-то чертовски перемороченное, как в идее о двадцати трех убийцах Кеннеди[1], что создавало некий флер таинственности и недозволенности. Если бы речь шла о чем-то другом, не о траве, не о самой важной вещи, определяющей его бытие и сознание, Зак бы назвал эту идею восхитительной. Ограничение же на курение он считал кошмаром сродни прилюдной кастрации.
      К тому же, в концепции условного запрета, в ограничении тех мест, где тебе может быть хорошо, было также и что-то от совершенного и слепого бюрократического рабства. С точки зрения огромной бестелесной махины государства обе эти идеи действительно были идеальны в своем уродстве…
      Но что же это был бы за мир, если бы обаяние не решало большую часть проблем!.. С улыбкой и пристальным взглядом, который Зак с гордостью считал гипнотическим, как у Теда Банди[2], он просил у бара сразу три, а иногда и четыре косяка. И еще ни одни смазливый мальчик с разноцветной челкой не сумел ему отказать. Эта мысль заставляла сердце Зака трепетать: чувствуя себя совершенно непривлекательным из-за осунувшегося отражения в зеркале, он ревностно оберегал те редкие моменты внимания, перепадавшего на его долю. От кого-то, кроме Тревора, бога ради!.. этому странному вечному ребенку, казалось, было вообще все равно, как выглядит Зак. Конечно, стоило заметить, что едва ли их отношения вообще строились на чьей-то внешней привлекательности; во всяком случае, не на привлекательности Зака. Трев не был похож на человека, способного заинтересоваться лицом или фигурой какого-то незнакомца, а Зак… Вряд ли он просто был настолько прекрасен, что смог одними своими глазами и всклокоченной шевелюрой перевернуть чье-то сознание, ворваться и разбить двадцать пять лет целибата такого странного и наглухо асексуального существа как Тревор МакГи.
      Интересно, и что же заставило тебя перестать быть таким самоуверенным? – шептало что-то в глубине сознания, неудобным и всегда вызывающим только горечь и стыд голосом Эдди. Закари не знал. Прежде, если бы речь шла о Новом Орлеане, если бы речь шла не о Треве, он бы воспринял такие сомнения в себе как тревожный звоночек, свидетельствующий о каких-то необратимых изменениях его мозга. Но дело было не в нем самом. Просто Зак, как ему казалось, настолько тонко чувствовал и понимал Трева в этом вопросе, что даже не допускал мысли, что в его мир можно легко ворваться, перевернуть все основы и переписать разом все постулаты. Будто это было сродни детскому фокусу: занять в его сердце какое-то место. Помимо прочего, Зак помнил, насколько невозможным это чудо было именно тогда, год назад. Критически невозможным. С человеком, который жил только одной целью: понять, почему он остался в живых? И готовым, не найдя благовидной причины, или, вернее, той причины, что покажется ему правильной, просто уйти? Серьезно?..
      Со своей же стороны Зак мог быть уверен только в том, что забыл бы имя Тревора на следующее утро, будь это «просто красивый мальчик, с которым можно перепихнуться».
      Размышляя, Зак примерял разные модели, но на ум из раза в раз ему приходило лишь аналитическое заключение, схожее с шуткой про часы Канта и сторожа[3]. Закари, как вышедший на прогулку философ, сверял свои отношения по Треву. И это позволяло ему думать, что все еще в норме просто потому, что реальность этого дня совпадает с привычными цифрами, нацарапанными им в блокноте в прошлом году рядом с паролем для входа на доску от имени сисопа. А Трев… его голова по-прежнему оставалась нерешенной загадкой, невзломанным кодом. Возможно, он просто подстраивался под Зака, не понимая, как отношения должны выглядеть в принципе, и потому считал любой бред, происходящий между ними, правильным, законченным и логичным.
      Идеальная искореженная симметрия!.. Не жизнь, а сплошное хитросплетение анализа и синтеза, в котором не разберешь, кто прав, а кто виноват. Очередная бессмысленная петля, которую можно бы было порвать… беда лишь иронично таилась в том, что Зак не просто сверялся время от времени. Он сам не понимал, как вообще должны выглядеть отношения. И словно слепой, что идет по раскаленным камням, словно неопытный хакер, взламывающий первую банковскую систему, он искал этот неловкий баланс между Тревором и алкоголем, Тревором и пустоголовым флиртом, Тревором и… всем остальным.
      От подобных мыслей на Зака всегда накатывала апатия. Задумавшись, он убрал в карман один из косяков и, устроившись за столиком, решил раскурить второй. Пожалуй, это сейчас ему было нужнее всего остального. Поправить здоровье, восстановить естественную биохимию мозга, дать отдохнуть перетруженным синапсам.
      В полутемном кофешопе было чуть теплее, чем на улице. Здесь были включены телевизоры с европейским MTV – жалкой пародией на настоящий рассадник американской заразы, отравлявшей вкусы подростков уже чертову тучу лет, – и кто-то не стал убирать звук, предоставляя Заку возможность угадывать томную мелодию. Люди вокруг были совершенно такими же, как в Новом Орлеане. Сначала Зак боялся того, что может увидеть на улицах незнакомого ему города, незнакомой страны – после Ямайки ксенофобия, казалось, окончательно взяла над ним верх. Зак ненавидел то, что ему казалось глупым и иррациональным. Ямайцы оказались полнейшими идиотами в вопросах компьютеров и клевых парней, поэтому Зак ожидал от всех незнакомцев лишь самого худшего. Но милые, болезненно-худые девочки, держащиеся за руки посреди улицы, мальчики с разноцветными волосами, пирсингом и узкими ладонями, – они словно переехали вместе с ним. И Зак довольно быстро нашел свое место. Рядом с приглушенным телевизором в кофешопе, где можно было разглядывать посетителей.
      Цепкий взгляд хакера выхватывал из редкой толпы интересных ему людей. Сегодня под прицел видоискателя попал только что вошедший в кафе немолодой мужчина. Его ориентация угадывалась уже по одной походке: эдакий стареющий лощеный гей, с благородной проседью, умопомрачительно манерно переставляющий ноги. Богема. Мужчина был неброско, но дорого одет, явно умел держаться в обществе и выглядел ничуть не хуже короля. Вдобавок ко всему его аура казалась неким мифическим существом, магнетической саламандрой – в противовес известной науке саламандре огненной.
      Замечтавшийся Зак представил, как и сам будет лет через двадцать пять выглядеть таким холеным джентльменом и пропустил тот момент, когда к нему обратились.
      – Is deze stoel nog vrij?[4] – со сдержанной улыбкой поинтересовался богемный педик. Зак удивленно обернулся: вокруг было полно свободных мест. Что ж, по всей видимости, ему предлагали очередную увлекательную игру.
      Должно быть, – решил Зак, – он заметил, как я его разглядываю. Это может быть интересным
      Приободрившись, Закари решил принять правила этой игры, вздрогнул и растерянно кивнул.
      – Ага, да… Gaat u alstublieft zitten![5]
      Он нарочно произнес это с американским акцентом и легкой неуверенностью, от которой уже успел благополучно избавиться. В целом, Зак остался доволен собой. Он совершенно не понимал, ради чего флиртует с этим старым пидором, но в этом было что-то веселое. И потом, сама аура… от нее едва ли можно было куда-то деться.
      Мужчина удивленно моргнул, что заставило Зака подавить победную улыбку.
      – Вы говорите по-английски?
      Да, да, черт возьми, да! Вы только что выиграли автомобиль! Ванна Уайт[6], со своими потрясающими волосами и белоснежной улыбкой, в очередном шикарном вечернем платье, только что подошла к вам расцеловать вас в обе щеки. Настолько вы были прекрасны.
      – Да, – не стал отрицать Зак, сокрушенно вздохнув, и, выждав несколько секунд для театрального эффекта, улыбнулся: – У вас тоже круто выходит.
      – Ja, dankuwel[7], – мужчина сдержанно кивнул и уселся напротив Зака, – вы из Великобритании?
      – Нет, Штаты, – сдержанный светский треп. Скука смертная. Зак ждал, когда мужчина перейдет в наступление, не замечая за самим собой, как вздыхает и после каждой фразы отводит взгляд.
      – Далековато… – с уважением покивал мужчина и манерно, но вместе с тем очень… элегантно приложил руку ко лбу. – Простите мою забывчивость. Меня зовут Йос, – он протянул ладонь Заку, которую тот не без удовольствия пожал.
      – Зак, – с улыбкой представился он и, не сдержавшись, добавил: – Так приятно поговорить с кем-то на английском!..

***



      В квартиру он вернулся лишь спустя пару часов, смеясь над шутками провожавшего его Йоса. Закари не стал скрывать, что приехал не один. Вкратце, без ненужных подробностей, рассказал их с Тревором душещипательную, насквозь фальшивую историю про ограбление и утерянные паспорта и практически умолял мужчину зайти к ним домой.
      Трев, как воображал Зак, будет счастлив: Йос запросто мог стать его учителем, и просто тем, от кого можно было услышать не-голландскую речь. А еще Йос работал в каком-то издании, которому вполне могли понадобиться иллюстрации. Что-то такое, связанное с модой. Конечно, не предел мечтаний, откровенно говоря, паршивая и бесконечно далекая от собственных комиксов идея, но для начала должно было сойти. Сейчас нужно было браться за что угодно. Впрочем, Тревор совершенно не понимал и не признавал моду… но, может, он смог бы втянуться? Хотя бы на пару недель, ради денег.
      Зак напрягал все свои навыки социальной инженерии, чувствовал тепло и расходящиеся лучи энергии, которые распространял с удвоенной силой в сторону Йоса, чтобы расположить его к себе. И дело было не только в практической пользе, нет. То есть, Йос, конечно же, не был ему симпатичен, – даже, скорее, напротив, – но в то же время Закари видел в нем какую-то недостижимую экзотику. Никого подобного просто не существовало в Новом Орлеане. Что-то болезненное и берроузовское, но вместе с тем невообразимо шикарное, без налета андерграунда и бесконечного декаданса. Таким был разве что Джей Бирн, которого Зак видел лишь однажды. Странный и потерянный с виду мужчина, в голове которого явно был кавардак похлеще закового. Бояться и сторониться его мальчишки в Квартале учились раньше, чем пить и курить. И то – он был моложе Йоса, и в нем не было столько лоска.

      Тревор когда-то убедил себя в том, что уже привык к подобным вещам. Все эти мальчики и девочки с высветленными прядями, яркими лентами в волосах и бубенцами в дредах, с браслетами и феньками до локтя и потусторонними взглядами увивались за Заком, слетались на него, как бабочки слетаются на огонь. Сначала на Ямайке, а потом и здесь, когда они еще жили в хостеле на барже, им с Закари едва ли удавалось побыть вдвоем – их дом был полон людей и музыки, этих ярких человеческих бабочек, которых Зак, как дотошный энтомолог, насаживал на острую иглу своего обаяния и добавлял в коллекцию новых знакомств. Еще там, на Ямайке, некоторые из них, какие-то британские студенты с милым акцентом, воображали себя художниками, и Трев почти не улыбался в ответ на их потуги написать портрет Зака. Все эти новые лица были не важны – по большей части, Тревор все равно не понимал того, что они говорят, и уж тем более, ему было наплевать, что думают о нем эти чужие и пустые люди. Все они были детьми хищного города, его глазами и ртами – так какая разница, кем они себя воображали?
      Иной раз какая-то из бабочек оказывалась особенно ценной и яркой и задерживалась дольше, чем на сутки – но даже тогда эти яркие куколки с подведенными глазами и томными взглядами казались Треву просто генетическим мусором, картонными человечками, похожими друг на друга, как две капли воды. Часто Тревор даже не утруждал себя тем, чтобы запоминать имена.
      В их новой квартире традиция открытых дверей еще не успела прижиться – и Трев надеялся, что не приживется хотя бы какое-то время. Месяц. Может быть, два. Тревор не надеялся на большее – но надеялся хотя бы на передышку. Это вовсе не значило, что Зак время от времени не будет приводить домой гостей: всех этих музыкантов, дизайнеров, модельеров, фотографов... Просто Трев уже успел соскучиться по тому острому ощущению близости и нежности, когда нет никого вокруг, нет даже мира, а есть только двое, принадлежащие друг другу без остатка. К тому же, тяжелые дубовые двери способствовали единению и близости куда больше, чем хлипкая картонка, заменявшая дверь в их никогда не запирающемся доме на Ямайке.
      Этот новый гость – он был, пожалуй, чем-то особенным, чем-то иным. Старше всех остальных, дорогой и лощеный, как кадиллак с кожаным салоном и панельной доской из красного дерева, только что выкатившийся из автомобильного салона. В его повадках было что-то от стареющего, но все еще цепкого и смертоносного хищника, и он пожирал глазами Зака так, будто в своих мечтах уже трахал его во всех позах, засовывал в него пальцы и размазывал сперму по его животу. Это читалось во взгляде так же явно, как и то, что его все еще забавляет, но уже начинает утомлять вся эта болтовня от Треве. Тревор МакГи, Трев... да кто он такой, в конце концов, этот твой Трев, что ты говоришь о нем так много, мальчик?
      – Представьте меня, наконец, вашему другу Тревору, о котором вы столько рассказываете.
      Эту фразу новый гость произнес на почти чистом английском еще с порога, и его голос странно дрогнул на слове «друг», когда его взгляд столкнулся со взглядом Трева. Словно спрут, подбирающий под себя щупальца, этот мужчина, представившийся Йосом, будто втянул вовнутрь все свои сладострастные взгляды и манеры сытого кота. Теперь, когда ему стало предельно ясно, что эти двое так безусловно вместе, как сиамские близнецы, ему оставалось только вести себя предельно вежливо и со стороны наблюдать за чужим счастьем. Любоваться им, думая о том, как все это было возможно и в его жизни – когда-то давно, когда он был так же молод, как эти юноши и, возможно, так же красив.
      И хотя Йос воображал себя ловеласом и мудаком, на самом деле, он не был ни первым, ни вторым. По крайне мере, за ним не водилось зла и подлости, он жил в ладу со своими принципами и никогда не пытался разбить сложившиеся пары. Он мог бы пошутить, что будь он помоложе и понапористее, он, возможно, и попытался бы отбить этих юношей друг у друга – но, вместо этого, пожимая руку Трева, вежливо улыбнулся.
      – Ваш друг Зак говорил, что вы рисуете. Не могли бы вы... может быть, написать портрет Зака? В качестве развлечения.
      Пожалуй, Трев мог бы оскалиться и сказать слишком тихо и слишком выразительно, что Зак – не развлечение, как и его все его портреты, сотни его портретов, набросков, небольших скетчей в блокноте: Зак улыбается, смеется, ерошит волосы, дергает себя за все еще непривычные дреды, кусает губы, грызет дужку очков... Не развлечение, а чувство, способ его выражения, способ узнать и стать ближе. И что, черт возьми, может понимать в чувствах такой холеный и надутый индюк?
      Но вместо этого Тревор только пожал плечами.
      – Я нарисую вас. В качестве развлечения.

      Что ж, приходилось признать, что Зак ошибся: Трев был настолько же далек от восторга, насколько сложно было найти здесь сносную мафулетту. Закари бросал неуверенные пристыженные взгляды все время, пока Тревор рисовал, и пытался сделать вид, что не чувствует своей вины. Возможно, он и не должен был ее чувствовать. В конце концов, это Треву уже давно нужно был привыкнуть к тому, что Заку – пусть он и не художник, – тоже необходимо смотреть на мир и его обитателей. Это давало ему кучу новой информации. Ценной или совершенно несущественной, но информации, которую потом можно было переработать и трансформировать по необходимости в то волшебство, которое Зак обнаружил в компьютерах когда-то давно. Ведь в них, при всем несовершенстве техники и электричества, не было ошибок; ошибки создавали сами люди. И тот, кто рано или поздно дорастал до этого высшего знания, непременно становился частью его культуры. Этот гипотетический кто-то непременно находил Манифест Хакера или сам Phrack[8], начинал бредить идеями Дискордианства[9] или цитировать Ментора. Становился таким же информационным маньяком, воспринимающим людей как носителей нового знания, как большие ходячие дискеты. В его голове люди становились курьерами Джонни[10], каждый из них. Зак считал, что в его восприятии они становятся настолько прекрасны, что в пору выражать ему общественную благодарность. Хоть на данный момент хватило бы просто благосклонности Трева и спокойствия.

      Йос чувствовал себя человеком, попавшим в какой-то неведомый ему мир, он будто подглядывал в щелку за чем-то неземным и, безусловно, запретным. И ради того, чтобы побыть в этом доме еще немного, чтобы на минуту почувствовать себя молодым, прикоснувшись к этой силе и юности, он готов был даже сделать вид, что позирует... и пусть этот человек с льдистыми глазами сделает вид, что рисует. Ему было все равно. Тем более, Йос не мог не заметить травмированной кисти – следов глубоких порезов на ладони, сведенных пальцев... а еще вопросительных взглядов Зака: что с рукой, снова болит?
      И все-таки Тревор взял карандаш, какое-то время примерялся, раскладывая блокнот на коленях, устраиваясь удобнее... Он рисовал быстро, крупными, резкими штрихами, рука его двигалась пусть неуверенно, но размашисто, с нажимом, оставляя на бумаге не только карандашные следы, но и царапины. Наверное, он и жил так же, этот светловолосый почти скандинав, сошедший бы за местного, дай он себе труд выучить язык – резко, с нажимом, страстно. Почему-то Йосу пришло на ум, что и любил он также как рисовал. Мужчина нервно облизнул губы, отвернулся, стараясь спрятать почти плотоядный взгляд, когда Тревор протянул ему блокнот.
      На Йоса смотрел... сам Йос. Только вывернутый наизнанку, болезненный и бледный, со взглядом печальным и одновременно похотливым, уже начинающий стареть и очень одинокий в своей грядущей старости, потерявшийся среди похоти и порока, так и не прибившийся ни к одному из берегов...
      – Красиво, – Йос нервно сглотнул, отложил блокнот, посмотрел на Тревора почти что загнанно и испуганно. – Ваш друг... – он снова споткнулся на этом слове, замолчал, выбирая слова. – Ваш бойфренд сказал, что вы не можете устроиться на работу... у меня есть знакомый издатель... вот его визитка, возьмите, прошу.
      Он протянул Треву клочок белого картона, будто откупаясь от цепкого взгляда художника, и стараясь при этом не смотреть на портрет – Йос боялся, взгляни он на рисунок еще раз, и нервы не выдержат, он расплачется; так некрасиво выворачивать душу этим двум счастливым мальчикам – зачем и кому это нужно?
      – Моего друга-издателя зовут Ларс Ессэ. Позвоните ему обязательно. Завтра после двух. Я поговорю с ним о вас. Нельзя, чтобы такой талант прозябал в нищете, – Йос сделал несколько шагов в сторону двери, выставив руки вперед, отгораживаясь от жуткого рисунка. – А мне, пожалуй, пора. Не буду вас больше задерживать – и спасибо за гостеприимство... Зак, Тревор... надеюсь на новую встречу.

***



      Когда дверь за Йосом закрылась, Трев повернулся к Закари, пожалуй, слишком резко.
      – Из какого сундука с нафталином ты достал этого старого дрочера?
      – Эй, не злись, – выставив вперед руки с растопыренными пальцами, словно сдаваясь, начал оправдываться Зак. В его голове даже не было бесконечно повторяющегося какого черта, потому что он на самом деле чувствовал себя виноватым. Вот же кошмар. – Йос сам меня нашел. Подсел в кофешопе… – порывшись в кармане, Закари протянул Тревору обернутый в салфетку косяк, словно доказательство своих слов, неопровержимую улику. Ну и, конечно же, в качестве попытки задобрить. – Я подумал, что он может быть полезным… вот, видишь, эта ебучая визитка. Может, это наш шанс…
      – Он тебя хотел. И меня тоже. – Тревор пожал плечами, будто в знак примирения кончиками пальцев провел по скуле Зака. – Он вообще пришел сюда потрахаться, но ему ни фига не обломилось.
      – Спасибо за это охерительное разъяснение! – Зак отвернулся и отложил косяк на стол, к блокноту. Он принес его Треву; и Трев, если хочет, сможет скурить его сам.
      – Не за что. А этот издатель... – Тревор, игнорируя беззлобный выпад своего любовника, повертел в руках визитку и положил ее на стол рядом с блокнотом. – Не думаю, что он вообще существует. Но я позвоню, – добавил он после паузы, поймав взгляд ощетинившегося Зака. – Почему бы и нет.
      – Отлично. Вот только я никак не пойму: хуй с ним, чего он там хотел! Почему тебя это волнует?! Ему ничего не светило, и ты знаешь это не хуже меня.
      Зак скрестил на груди руки и посмотрел недовольно, исподлобья. Он действительно не видел причин для злости, – догадался Тревор, и это, пожалуй, было самым тяжелым. Объяснить, почему он так нервничал… что его пугало. Тревор не боялся, что Зак мог уйти к кому-то другому, – не теперь, нет, он просто знал, какими тонкими и хрупкими были его кости, какой туго натянутой была кожа. Сломать его было слишком легко, хватило бы одного неосторожного прикосновения...
      – Послушай, не злись. В конце концов, почему я не могу ревновать? Я люблю тебя; а ты – ты слишком яркий, вокруг тебя постоянно вьются какие-то алчные типы. Не то чтобы мне это нравилось, но если тебе это нужно...
      Трев грустно улыбнулся и бросил взгляд на косяк, принесенный Заком, легко покачал головой, не зная толком и сам, относится этот жест к листьям ганжи в папиросной бумаге или ко всему остальному. Ему вновь вспомнился уже забытый образ Бобби, выкуривавшего по косяку перед тем, как сесть за работу... Тревор думал, что успел подавить в себе эту ассоциацию на Ямайке, но его бросило в дрожь, он отвернулся, сосредоточившись на лице Закари. Он не понимал, почему сейчас должен оправдываться, и от этого к горлу подкатывал комок злости пополам с болезненной горечью. В конце концов, он сам никогда не таскал в дом всех этих грустных щенков с масляными взглядами, слюнявыми ртами и неизменными стояками в узких штанишках.
      – Я просто боюсь, что однажды один из этих типов будет не так хорош в английском или голландском или не захочет понять, когда ты скажешь ему "нет". Я боюсь, что однажды ты подцепишь в кофешопе какого-нибудь слишком настойчивого и бойкого, слишком укуренного и слишком больного на голову, а наутро тебя найдут в одном из этих вонючих каналов с порезанным лицом и отверткой в заднице.
      Я не смогу себя простить, если с тобой что-то случится. Это будет и по моей вине, понимаешь? Я несу за тебя ответственность, черт возьми, или ты думаешь, все это так же просто, как притащить с улицы щенка?
      Тревор обнял Зака за плечи и притянул к себе, прижался губами к пульсирующей жилке на шее.
      – Я боюсь тебя потерять.
      – Черт, да ничего со мной не будет! – с какой-то нечеловеческой самоуверенностью рассмеялся было Зак, но осекся, глядя Тревору в глаза. Нужно было срочно найти что-то, какую-то фразу, код, пароль, который предотвратит назревающий скандал. А в том, что Трев не рад такому беспечному ответу, Зак не сомневался.
      По правде, он и сам не был до конца уверен в своих словах. Да, это было бы приключение, достойное Закари Босха. Грандиозное и восхитительное, вот только… разве бы смог он справиться с кем-то? Подраться, дать отпор? Он провернул это лишь один раз, в Птичьей стране, и то не был уверен, что ему это не показалось. Зак все также оставался трусом, не способным сопротивляться. Возможно, он даже умолял бы своих мучителей оставить его в покое. Как мерзко…
      – Но если ты боишься… – неуверенно начал Зак после небольшой паузы, чувствуя себя чертовски неловко, – знаешь, мы могли бы просто гулять вместе после работы. Придумать какое-то правило, время и место, ну, знаешь… Ходить и изучать город.
      Это звучало настолько странно, насколько вообще могли звучать предложения о свидании от Закари Босха. Тем более в их с Тревом обстоятельствах. Да бога ради, кто угодно и как угодно мог ходить по кафе и паркам, но только не они. Они же не дети, в конце концов!
      – Мы могли бы... не знаю, просто встречаться? – Тревор неуверенно пожал плечами. – В конце концов, знаешь, у нас как-то сразу все пошло наперекосяк…
      – Ага. Никаких знакомств с родителями и походов в кино... – подхватил с улыбкой Зак, – Ну, или что там еще положено нормальным парам, а не таким психам, как мы с тобой?..
      – У которых нет фамильных привидений и толпы федералов на хвосте? – уточнил Трев, притворно раздумывая. – Ох, даже не знаю. Но я… я мог бы ждать тебя после работы в том кофешопе рядом с твоим офисом… разумеется, если ты не будешь против.
      – Как свидание? – немедленно отозвался Зак, всем своим видом демонстрируя доведенный до комичности ужас.
      Тревор задумался. Он не был уверен, что подобные встречи и прогулки – это лучшая идея, и все-таки, ему хотелось чего-то такого, нормального, земного и приземленного, без чертовщины и примеси шпионского романа. Хотелось просто сидеть с Заком в кафе и держать его за руку, пока он неосознанно строит глазки всем проходящим мимо мальчикам и девочкам. В этом было что-то правильное и, как казалось Треву до последнего момента, недостижимое. Но, черт возьми, кто мог помешать им ходить на свидания – в этой стране? Пожалуй, в Амстердаме, при всех его минусах, могли быть и свои неоспоримые плюсы.
      Если только сам Зак не будет против этой почти детской и такой бестолковой затеи, выпрыгнувшей из телевизора, который закоротило на какой-то идиотской черно-белой комедии о типичной школьной американской мечте…
      – Как свидание, – Тревор, наконец, серьезно кивнул. – Ты ведь не будешь против сходить со мной?
      – А? – удивленно моргнул Зак и широко улыбнулся в следующую секунду. – Нет. Мать твою, конечно, я не буду против. Давай сходим на настоящее свидание.


Комментарии:


[1] Согласно учению Церкви НедоМудреца все конспирологические теории верны. Более того, в Апокрифоне приведен чертеж с траекториями всех одновременных 23 выстрелов.
[2] Теодор Роберт Банди (1946—1989) — американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970-е годы. Банди пользовался своим обаянием, чтобы завоевывать доверие своих жертв. Обычно он знакомился с ними в общественных местах, симулируя травму или выдавая себя за представителя власти, чтобы затем изнасиловать и убить их в уединенном месте.
[3] «Часы Канта» – не до конца подтвержденная история о великом философе, отличавшемся пунктуальностью даже во время прогулок, и церковном стороже. Согласно этой байке сторож Кенигсбергского кафедрального собора сверял время башенных часов, наблюдая за Кантом, совершающим ежедневный променад. Сам же Кант, в свою очередь, проверял время по часам на колокольне собора.
[4] Здесь не занято? (нид.)
[5] Садитесь, пожалуйста! (нид.)
[6] Ванна Уайт (1957) — американская актриса и телеведущая. Наиболее известна как ведущая телевизионного игрового шоу «Колесо Фортуны» с 1982 года.
[7] Да, спасибо.
[8] Phrack — англоязычное интернет-издание, существующее с 1985 года. В те времена было посвящено взлому телефонных систем, анархии и хакингу, сейчас так же включает статьи об информационной безопасности, криптографии и международных новостях. Представляет собой одновременно манифест и справочник для хакеров.
[9] Дискордианство — пародийная религия хакеров. В отличие от традиционных религий, проповедующих гармонию, дискордианизм обожествляет хаос. Главным божеством дискордианизма является Эрида, древнегреческая богиня раздора. Основополагающая книга — Principia Discordia (1958 или 1959), написана Омаром Хайямом Равенхурстом и Малаклипсом Младшим.
[10] Джонни Мнемоник – рассказ Уильяма Гибсона и впоследствии фильм с Киану Ривзом в жанре киберпанк. В нем речь идет о курьере, в память которого имплантирован чип, позволяющий перевозить секретную информацию. Ради этой работы главный герой расстался с воспоминаниями о собственном детстве.