De wereld van barsten +29

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

4

2 июля 2015, 19:44
      Весь вчерашний день был для Тревора пустым серым пятном, еще одним двадцатичетырехчасовым провалом во времени и памяти. Компания Mannenwerk, предоставлявшая разовую работу для эмигрантов и бродяг, сначала отправила его на улицу Кальверстрат, где он с двенадцати до двух раздавал листовки на входе в торговый центр с совершенно идиотским логотипом, двумя птицами, столкнувшимися в полете. Красные и черные перья полыхали над городом в неоновой агонии. Люди шли мимо, выхватывали из рук Трева протянутую листовку, которая отправлялась в урну буквально через пару десятков метров. Некоторые демонстративно обходили его по широкой дуге или шли мимо, не сбавляя шаг и почти сбивая с ног. Никто не замечал агонизирующих птиц у себя над головами. Тревору эта вывеска действовала на нервы. В изломанной анатомии птиц было что-то противоестественное, будто в мертворожденных уродцах, по ошибке столкнувшихся в воздухе.
      С трех до пяти Тревор мел аллеи в пустующем в это время года парке Франкендаэл, а после вместе с другими работягами обедал в передвижной столовой под брезентовым навесом – обычно на работе, подобной этой, обед входил в оплату. Картофельное пюре, политое странным на вкус коричневым соусом, соленая рыба, ломтики черного хлеба, кофе, в который не забыли добавить воды, но забыли добавить кофе. Впрочем, еда была бесплатной, и Трев никогда от нее не отказывался.
      Собирая остатки подливы со дна бумажной тарелки, Тревор МакГи думал о двух неоновых птицах, столкнувшихся в полете – и о том, что нарисовавший их был сумасшедшим. И все-таки, он с трудом остановил себя от того, чтобы после работы вернуться на Кальверстрат и поглядеть на вывеску еще раз, в темное время суток. При свете уличных фонарей, светящихся окон и фар проезжающих мимо автомобилей она могла бы смотреться почти магически – или могла бы выглядеть, как бред вконец свихнувшегося шизофреника.
      До этого, в половину третьего, Трев позвонил по телефону, который дал ему Йос – без особой надежды на что-либо, скорее, для очистки совести. И сначала на ломанном голландском, а после на английском долго объяснял дотошной секретарше, кто он и откуда знает имя Ларса Ессэ. Строгая мисс на том конце провода (ее голос звучал, как голос типичной старой девы в чулках в рубчик и туфлях на плоской подошве – впрочем, ее английский был вполне сносным) записала его номер и обещала перезвонить в течение суток. Всего лишь форма вежливости, чего, собственно, и следовало ожидать. Тревор забыл об этом звонке уже через час.
      Он вернулся домой, как всегда, раньше Зака, сообразил нехитрый ужин из макарон, поджаренных колбасок и приправленных маслом овощей, а после, впервые за долгое время, если не считать портрета Йоса, открыл блокнот с эскизами и достал карандаши. Белый лист казался Тревору живым существом – чистым и неиспорченным, непорочным, будто младенец. И Трев собирался его осквернить. Почему-то ему казалось, что этим рисунком он все испортит, что это будет начало конца – и все-таки он провел первую линию, потом еще одну, заштриховал фон, пальцем растушевал слишком четкий край... сегодня, как и много раз до этого, Тревор рисовал Зака.
      Трев очнулся спустя час с небольшим – рука нещадно болела, пальцы и губы были перемазаны грифелем. Спина затекла от сидения в одной позе, а в голове было пусто и шумно, как после тяжелой физической работы. Карандаш закатился куда-то под стол, и Тревору пришлось нагнуться, чтобы его поднять – тогда-то он и увидел свой рисунок, который, хоть убей, не помнил, как нарисовал. А главное, почему и зачем. Он поднял блокнот за край обложки, как дикое животное, которое могло на него наброситься, швырнул на стол, сходил в ванную и долго, очень долго и тщательно мыл руки, перемывая их несколько раз – и все равно ему казалось, что на коже еще остались серые грифельные следы.
      Тревор убеждал себя в том, что просто не смог бы этого нарисовать. Кто угодно, только не он. Он просто не мог бы сделать этого с Заком – даже на бумаге. И все-таки, он сделал. Как однажды уже попытался убить его тем самым молотком, которым отец убил его мать и брата. Когда Трев вернулся в комнату, рисунок никуда не исчез – он лежал все там же, на кухонном столе, рядом с ужином, заботливо упакованным в фольгу и кухонные полотенца. Зак, смотрящийся в зеркало. Точнее, смотрящий на Тревора из рамы старого зеркала – того самого зеркала, висящего в той самой ванной, где когда-то свел счеты с жизнью Бобби МакГи. У этого Зака, Закари Босха по версии Дома, лицо было покрыто шрамами и уродливыми лезиями, расползающимися от уголков рта, обрюзгший подбородок и черные зубы в расшатанных лунках кровоточащих десен. И даже взгляд этого Зака был взглядом затравленного старика, готовящегося к скорой смерти.
      Пожалуй, рисунок можно было назвать талантливым – его даже можно было назвать красивым какой-то своей, уродливой красотой. Недолго думая, Тревор вырвал лист из блокнота, зажег газовую конфорку и поднес к ней край рисунка. Бумага, будто отсыревшая, начала неохотно чернеть по краям, но так и не загорелась. Когда пламя подобралось вплотную к карандашным штрихам, он выключил газ и бросил лист на пол. Рисунок тут же перестал тлеть, и Тревор долго не мог решить, хороший это или дурной знак. В конце концов, это была первая действительно стоящая вещь, которую он нарисовал здесь, в Амстердаме.
      Трев спрятал рисунок среди вещей, пообещав себе избавиться от него, как только снова начнет по-настоящему рисовать. Это был странный стимул и странный зарок. Тревор хотел и не мог избавиться от чертового клочка бумаги. Он чувствовал себя пойманным на крючок собственной гордости – если он не начнет творить, рисунок так и останется с ним, и тогда в его памяти навсегда останется этот Зак – уродливое отражение в зеркале, страшный призрак из жуткого, но болезненно притягательного прошлого. Родом откуда-то из Птичьей страны.
      И все-таки, Тревор боялся: а вдруг он никогда больше так и не нарисует ничего толкового? Что, если в будущем его ждет судьба всех этих шаржистов и карикатуристов, поселившихся на бойкой набережной и малюющих за гроши пятиминутные портреты туристов?
      Тем вечером он не мог заставить себя оторваться от Зака: трогал его кожу, покрывал поцелуями лицо и шею, вылизывал каждый бугорок и каждую впадинку. Тревор будто старался убедить себя в том, что его Зак – он здесь, настоящий, а жуткий рисунок – всего лишь отголоски прошлого, эхо Дома, который никак не оставит его в покое.

***



      Сегодня тот день, тяжелый и муторный, казался всего лишь еще одним серым днем, оставляющим дурной привкус где-то на небе – и тяжелое, щемящее чувство на сердце. Секретарша Ларса Ессэ перезвонила Тревору в половине десятого утра. «U wordt uitgenodigd voor een sollicitatiegesprek», сообщила она сухо, а после повторила уже на английском:
      – Вы приглашены на собеседование, мистер МакГи. Прошу явиться вас в офис к двенадцати. Пожалуйста, не опаздывайте.


      Среди издателей Амстердама Ларс Ессэ считался человеком с бульдожьей хваткой, холодной головой и горячим сердцем. Открыв свое дело в двадцать три (тогда его маленькая типография Lars Kaarten занималась печатью авторских открыток, календарей и буклетов), он со временем переключился на ставшие вдруг модными японские и корейские комиксы, детские книги, легкие детективы в мягкой обложке и космическую фантастику. Это предвосхищение литературной моды превратило когда-то маленькое и скромное издательство в акулу из мира большого бизнеса, сумевшую подвинуть на рынке книгопечати даже такого гиганта, как международный концерн Elsevier[1]‎.
      Ларс Ессэ был человеком успешным, состоятельным и состоявшимся. Даже известным в определенных кругах. Однако самому себе он казался лодкой без гребца, которая дрейфует вслед за течением, так и не пристав ни к одному из берегов.
      Вот уже двадцать с лишним лет Ларс Ессэ был бестолково и безнадежно влюблен в своего однокашника и друга Йоса Виссера. Двадцать с лишним лет он наблюдал за тем, как Йос, яркий, будто райская пташка, кочует из одной койки в другую, не задерживаясь надолго ни в одной из них. Пожалуй, Ларс мог бы смириться и забыть, найди Йос среди всех этих безликих задниц и членов того самого парня, который сделал бы его счастливым – но самый долгий и бурный роман Йоса Виссера длился от силы пять месяцев. Именитый французский фэшн-фотограф, вслед за которым Йос мотался по всей Европе, бросил его в какой-то вшивой гостинице в Бангладеше без копейки денег в кармане и двумя непогашенными кредитами, который ждали его по возвращении домой. С тех пор присматривать за Йосом Виссером стало чем-то вроде второй работы Ларса Ессэ.
      Когда-то давно, когда они оба еще были молодыми, Ларс все же стал любовником Йоса – на какое-то очень короткое время. Иногда, когда в его огромной и совершенно пустой квартире становилось особенно пусто и одиноко, господин Ессэ думал о том, что будь он тогда более цепким и настойчивым, может быть, вся его жизнь могла бы сложиться иначе... но шанс был упущен.
      Время шло, и только одна вещь в жизни оставалась неизменной – это вкусы Йоса Виссера. Его любовники были, как две капли воды, похожи друг на друга: молодые мальчики, тонкие до прозрачности, с длинными пальцами и экзотическими чертами лица, изнеженные и андрогинные, привыкшие к всеобщему вниманию, будто кинозвезды.
      Что же касается Ларса, с ним время обошлось нещадно: он поседел уже в тридцать, в тридцать пять его лицо изрезала паутинка тонких морщинок, а борьба с опухолью, поселившейся в его кишечнике, не только сделала когда-то сильное тело сухим и изможденным, но и оставила на животе некрасивые росчерки шрамов. Совсем не то, на что мог бы позариться Йос. Совсем не то, на что мог бы позариться кто-то в своем уме.
      Когда старый друг обратился к нему с просьбой взять на работу очередного безродного мальчишку, едва говорящего на голландском, Ларс с трудом удержался от того, чтобы впервые в жизни послать Йоса Виссера куда подальше. Это было уже чем-то за гранью добра и зла – устраивать жизнь молодых любовников неразборчивого ловеласа.
      И все-таки, Ларс не умел отказывать просьбам Йоса. Тем более, когда тот говорил о людях с таким жаром. Он просто нечто, распалялся старина Виссер, не просто талант – настоящий гений, он будто вывернул наизнанку мою душу, показал мне настоящего меня, буквально дал мне пинка под мой стареющий морщинистый зад. Костер МакГи, в котором выгорает все наносное, и остается только самое главное, сама суть. Йос наговорил еще много всего, но все это время Ларсу казалось, что его друг боится этого мальчишку, о котором говорит с таким жаром, что он пытается откупиться от этого... Тревора? Тревиса? И сделает что угодно, лишь бы тот не вернулся в его жизнь никогда больше.

***



      Ларс Ессэ сложил свое мнение о Треворе МакГи еще до того, как молодой человек успел переступить порог его кабинета: очередной эмигрант с экзотической внешностью и упругим задом, затянутым в дешевые узкие джинсы, эдакая неприкаянная душа, бездомный котенок, слоняющаяся по туристическим улочкам Амстердама с эскизником под мышкой и невнятно лопочущий на ломанном голландском. Йос мог бы запасть на такого – пожалуй, действительно мог бы, не зная, как прилипчивы бывают все эти бездомные котята, и как трудно потом отвадить их от кормушки и отучить сваливаться на голову среди ночи под руку с парочкой укуренных приятелей, которым, как назло, негде переночевать и совсем нечего есть.
      Однако, когда Тревор появился на пороге издательства, типичный скандинав, совершенно не говорящий ни на шведском, ни на голландском, старше всех тех мальчиков, которых Йос обычно таскал в свою спальню, и скорее даже асексуальный, чем сексуальный, представления о нем Ларса Ессэ не только не пошатнулись, но и укоренились. Было в этом человеке что-то опасное, агрессивное, хищное, что-то, заставляющее Ларса мысленно подобраться. Пожалуй, такой человек мог бы действительно причинить боль Йосу. Даже вполне ощутимую физическую боль. Одна только тень этой мысли заставила Ларса помножить на три всю свою неприязнь, скопленную заранее. Будь этот юноша хоть богом иллюстрации, он просто не мог не поплатиться за те грехи, которые выдумал ему Ларс Ессэ, даже не пытаясь вникнуть в суть ситуации. Картина в его воображении была донельзя ясна и логична – молодой любовник, помыкающий Йосом Виссером, еще один Кристиан Ру, за которым ему, Ларсу, придется со временем подчищать дерьмо.
      И все же, отказать Йосу он не мог хотя бы потому, что не мог позволить себе потерять его расположение.
      – Мистер МакГи, – Ларс решил, что не даст этому прохвосту сказать и слова, а еще нарочно заговорил на английском, коверкая слова, заставляя Тревора вслушиваться. – Господин Виссер просил за вас, и я очень надеюсь, что вы чертовски хороши и достойны того, чтобы за вас просили.
      По тому, как вздрогнул Трев, не сразу сообразив, что Виссер – фамилия Йоса, Ларс понял, что эти двое, ко всему прочему, едва знакомы, и губы его разошлись в мстительной улыбке.
      – С этого дня вы работаете в отделе буклетов и детской иллюстрированной литературы. Все документы оформите у моего секретаря. Советую улучшить ваш голландский в ближайшее время – здесь никто не будет нянчиться с вами и давать тысячу поблажек. Не будете справляться с поставленными задачами – отправитесь туда, откуда вас выкопал ваш друг Йос. Можете быть свободны.
      Он взмахнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, отвернулся к окну и простоял так до тех пор, пока за Тревором МакГи не закрылась дверь. Вся эта ситуация казалась Ларсу донельзя унизительной. Господин Ессэ вдруг почувствовал себя старым, очень больным и глубоко несчастным. Позвонив своей секретарше, он попросил отменить все встречи, назначенные на сегодня, и уехал домой, чтобы там в одиночестве просто лежать в темноте и бесцельно смотреть в потолок.
       «Пожалуй, с меня хватит, – подумал он перед тем, как провалиться в сон. – Если этому прохвосту нравится гробить свою жизнь, то пусть он, хотя бы, делает это без меня».

***



      Отдел буклетов и детской иллюстрированной литературы в издательстве «Boeken en Stripboeken» возглавлял толстый щекастый коротышка по имени Дирк Госсенс. Возраста и вида он был неопределенного, прыщав, потлив, носил бороду и даже на работе ходил в растянутой и заношенной до дыр толстовке с Микки Маусом. Он почти не говорил на английском, но, как оказалось, умел неплохо на нем писать, а еще обладал врожденным даром изъясняться жестами.
      – Drieëntwintig. Двадцать три. Понимаешь? Drieëntwintig wenskaarten. Begrijp je me?
      Показывая на пальцах двадцать три, он смешно надувал щеки и будто бы подпрыгивал перед Тревором, словно это могло придать его словам какой-то дополнительный вес.
      – Счастье. Улыбки. Праздник. Понимаешь? Begrijp je me? – он листал портфолио Тревора, то самое, на которое даже не взглянул Ларс Ессэ, качал головой и противно причмокивал губами. – Не убийства. Geen vermoorden. Begrijp je? Нарисуй мне счастье. Двадцать три раза, – он ткнул пальцем в стенд с образцами продукции, кивнул на свободный стол и еще раз демонстративно вздохнул. – Begin maar, McGee.
      Впервые за очень и очень долгое время Тревор МакГи пожалел о том, что он находится не в приюте для мальчиков, где разговор с такими прыщавыми и слюнявыми уродами был короток и ясен. Там несколько зуботычин решили бы дело, и этот потеющий выродок уже никогда не смотрел бы на него сверху вниз и не строил бы из себя великого-мать-его-начальника.
      Begrijp je me, мистер прыщавая рожа? – Тревор мысленно фыркнул. – Идиот тупорылый. Хочешь, чтобы я нарисовал тебе счастье? Хочешь, чтобы я нарисовал тебе улыбки? Да ты подавишься этими улыбками, чертов ублюдок, ты просто устанешь улыбаться, жирный ты червь, набитый дерьмом.
      Рабочий день в отделе буклетов и детской иллюстрированной литературы длился с десяти утра до шести вечера. Все это время десять человек, практически не вставая со своих мест, рисовали счастье и улыбки. Улыбки и счастье. До боли в руках. До рези в глазах. До оскомины. Улыбающиеся пупсы, смеющиеся дети, веселые взрослые, милые щеночки и котятки, цветочки, пони и радуга из задницы. Иногда они тихо переговаривались между собой, иногда вставали, чтобы выпить кофе или разогреть принесенный из дома сэндвич. В основном здесь работали молоденькие девушки с серыми лицами и потухшими взглядами. Все они были похожи друг на друга, как винтики в механизме, и Тревор с ужасом представил, как сам становится таким же серым и безликим, растворяется в этой аморфной массе из дерьма, нарисованного счастья и картонных улыбок.
      Он работал весь день, и иногда руку сводило так сильно, что Тревору приходилось колоть себя в середину ладони только что заточенным карандашом. К полудню его едва не тошнило от голода, и вместо обеда он выпил сладкий, как сироп, и обжигающе горячий кофе. У него не было с собой сэндвича или пачки печения, а безликие барышни, поглядывающие на Тревора с любопытством и опаской, не торопились принимать чужака в свои ряды и делиться запасами сырных крекеров и бутербродами с тунцом.
      Трев не знал, сколько времени ему дается на двадцать три эскиза – день, два, неделя… в любом случае, эта так называемая работа шла до омерзения легко: улыбающиеся детские лица, пестрые цветы, яркие радуги воздушных шаров, умилительные котята, играющие с клубками шерсти... Все это было враньем и халтурой от первого до последнего штриха. Шаблонные образы, балаганные краски, фальшивые улыбки на масках клоунов. Если бы Трев хотел нарисовать счастье, он рисовал бы Закари Босха. Потому что все счастье мира укладывалось для него в одном человеке. И если бы он хотел нарисовать счастливую улыбку, он рисовал бы улыбку Зака, игривую и немного лукавую, он рисовал бы его смеющиеся глаза, живые пальцы, изгиб шеи – да что угодно, только не этих картонных пупсов, похожих на все дешевое дерьмо мира разом!
      В шесть вечера Тревор отдал жирному коротышке Госсенсу двадцать три эскиза – мистер Микки Маус посмотрел на молодого человека так, будто вместо открыток тот попытался подсунуть ему дохлую ворону, начиненную тротилом.
      – Goed, – он неуверенно кивнул и улыбнулся как-то заискивающе, почти просяще. – Неплохо. Быстро. Никаких смертей.
      В тот же вечер Трев получил свою первую настоящую зарплату на первой настоящей работе – аванс за месяц плюс задаток за его первый индивидуальный заказ, серию эксклюзивных открыток «Ангелы Амстердама». Тревор внутренне содрогался, представляя, что именно он мог бы нарисовать на этих открытках, и какими были бы ангелы города с пастью адского чудовища. Но – деньги приятно оттягивали карман, а Зак давно мечтал о новой стереосистеме, сюрреалистичном монстре фирмы Philips, подключаемом к компьютеру.
      Возможно, это будет его шанс зацепиться в приличной фирме. Возможно, потом ему поручат рисовать что-то более интересное, чем открытки и буклеты. Возможно, отправят в отдел научной фантастики, где, по словам Дирка, не хватало таких психов, как он. Трев уговаривал себя не сходить с ума и не разбрасываться возможностями – хотя, в глубине души и понимал, что в этом книжно-комиксном царстве он до конца своих дней будет малевать дешевые открытки, открытки подороже, эксклюзивные открытки... Возможно, через год они с Заком смогут купить машину, съездить на отдых в Таиланд или на Шри-Ланку... возможно, если Тревор перестанет рисовать по-настоящему, примет новые правила игры, будет откупаться от мира рождественскими открытками и ангельскими личиками, с грустью взирающими на Амстердам, и больше не вспомнит о Птичьей стране, то и Птичья страна не вспомнит о нем?
      Так он думал, переходя оживленный перекресток и надеясь успеть на подходящий автобус, только что показавшийся из-за угла дома, когда кто-то толкнул его в спину и вдобавок запанибратски хлопнул по плечу.
      – Шевели сочленениями, МакГи. Опоздаешь на тот свет.
      Тревора обогнал высокий худощавый мужчина в нескладно сидящем черном пальто, топорщившемся на спине, будто пара крыльев, узких штанах, собравшихся гармошкой на артритных коленях и дешевой фетровой шляпе, почти полностью скрывающей угловатый лысеющий череп с паклей выцветших волос.
      – Эй, приятель...
      Трев попытался схватить мужчину за руку, но тот, верткий, как уж, ввинтился в толпу прохожих, и на какое-то время молодой человек потерял его из виду.
      – Эй, постой!
      Мужчина уже был на той стороне улицы – он оглянулся и помахал Тревору рукой, остановился, переминаясь с ноги на ногу и будто поджидая, когда же незадачливый мальчишка соизволит подойти.
      Треву не нужно было видеть лица мужчины, чтобы узнать. Но он надеялся до последнего, что ошибся. В последний раз он виделся с Сэмми-Скелетом в гротескном нарисованном мире Птичьей страны – тогда чертов джанки, пытающийся присосаться к его кровоточащим венам, рассыпался в пыль, попробовав живой крови. И вот – он стоял на улице Амстердама, целый и невредимый, практически во плоти.
      – Какой ты медленный, МакГи. Медленный, но славный и все еще живой.
      Сэмми-Скелет явно был под кайфом. Когда Тревор подошел к нему вплотную, глаза у джанки закатились, а изо рта потянулась тонкая ниточка слюны.
      Трев даже не успел удивиться, он вообще ничего не успел сделать, когда Сэмми схватил его за руки, царапая запястья своими острыми птичьими ногтями, дернул на себя и зашептал в самое ухо, с присвистом выдыхая слова и надсадно кашляя:
      – Медленный и тупой МакГи. Думал, уедешь в Европу, а мы с твоим суицидником-папашкой останемся в Потерянной Миле? Думал, Птичья страна не найдет тебя здесь, если будешь выполнять какие-то идиотские, только что из башки придуманные ритуалы? – он надсадно рассмеялся, постучал Тревора по лбу костлявым пальцем. – Вот здесь твоя Птичья страна. Ты таскаешь ее с собой, куда бы ты ни поехал. В твоей башке есть трещины, через которые она просачивается в реальный мир – по капле, понемногу... но рано или поздно она доберется до тебя и отберет у тебя все, что тебе дорого. Точнее, всех, – Сэмми-Скелет рассмеялся снова, кашляя и закатывая глаза. – Давай, бедняжка Трев, плачь, умоляй меня не трогать твоего дружка Босха. Может быть, встанешь на колени? Порадуй мамочку. Ей сейчас хорошо видно тебя с того света.
      – Да черта с два, – Тревор покачал головой, сделал шаг назад, оглянулся, будто ища спасения у реальности. – Тебя здесь нет. Тебя просто не может здесь быть. Это реальный мир, а не карандашный набросок.
      – Вот только я здесь. И ты чувствуешь мое зловонное дыхание, и у тебя на руках останутся следы от моих ногтей. И ты веришь тому, что я тебе говорю, не так ли? А может... – Сэмми усмехнулся. – Может, ты спятил, приятель? Совсем того? Ку-ку, крыша уехала, шарики зашли за ролики? Может, ты стоишь сейчас и разговариваешь на улице сам с собой. А люди думают: вот еще один американский псих, дорвался до дармовой травки и ловит приход прямо на автобусной остановке.
      – Может я и спятил, но до Зака вам не добраться, – Тревор сделал еще шаг назад и уперся спиной в фонарный столб. – Если вы все в моей голове, то там вы и останетесь.
      – Мы-то да, но ты сам – ты уверен, что ты у нас такой святоша? Однажды ты уже попытался раскроить черепушку своему приятелю – кто сказал, что не будет второй попытки? И третьей, и четвертой? До тех пор, пока чьи-то мозги не потекут по полу. Может быть, под рукой у тебя не будет молотка, но однажды ты возьмешь кухонный нож...
      – Хватит! – Тревор схватил Сэмми-Скелета за грудки и хорошенько тряхнул. – Ты, отродье, я скорее уничтожу тебя, чертов нарк, ты всего лишь рисунок, и я сотру, просто сотру тебя, всю вашу чертову страну, ластиком... залью черной тушью, а потом сожгу ко всем чертям. Горите в аду вы все, горите...
      – Эй, мистер... эй... – незнакомый джентльмен в черном пальто и фетровой шляпе постучал Тревора по плечу. – Мистер, вам плохо? Что с вами, мистер?
      Трев моргнул, пытаясь прийти в себя, непонимающе уставился на незнакомца, который на ломанном английском почему-то интересовался его самочувствием.
      – Если вам стало лучше, может быть, вы все-таки отпустите мое пальто?
      – Простите, – Тревор разжал пальцы и непонимающе уставился на свои руки, снова посмотрел на говорящего с ним мужчину. Ничего общего с персонажем отцовских комиксов. Эдакий респектабельный делец средней руки, спешащий по своим делам в час-пик.
      – Простите, кажется, я обознался.
      Мужчина пожал плечами, что-то очень быстро сказал на голландском, судя по тону, что-то нелицеприятное о чертовых янки, и отвернулся.
      Тревор заскочил в первый попавшийся автобус и забился в угол на одном из задних сидений. Его трясло, будто в лихорадке, какое-то время он даже не понимал, куда и зачем он едет.
      Если нет никакой Птичьей страны, если я просто псих, если все в моей голове... просто шизофрения... от этого можно вылечить, просто придется пить какие-то таблетки... если только это все в моей голове.
      Он проехал свою остановку и возвращался назад почти километр. Несколько раз Тревора рвало в черную воду одного из амстердамских каналов – сначала липкой кофейной жижей, а после горькой желчью. И оба раза, глядя на себя, смешивающего свое нутро с водами города, он видел вместо собственного лица паутину черных трещин, сочащихся ядовито-розовой краской.

Комментарии:


[1] Elsevier — один из четырех крупнейших издательских домов мира, который теперь ежегодно выпускает около четверти всех статей из издаваемых в мире научных журналов. Основан в 1880 году в Амстердаме, имеет филиалы в Великобритании, США, Бразилии и других странах. Своим названием обязан старинному издательскому дому Эльзевиров, закрывшемуся в 1710-х, хотя они напрямую не связаны.