De wereld van barsten +29

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

5

22 июля 2015, 00:04
      Все началось с того, что Зак притащил с работы очередную техногенную игрушку. Не то, чтобы он часто таскал с работы какие-то непонятные штуки, но время от времени на их столе появлялись какие-то провода, разъемы и платы, устрашающего вида телефонные трубки и глухие матовые коробки, мигающие светодиодными огнями.
      Назначение сегодняшнего чуда техники было вполне очевидным: это был лэптоп с большим плоским экраном, напоминавший в сложенном виде внушительных размеров кейс с металлической ручкой и несколькими выдвижными секциями. Распакованный и торжественно установленный на кухонном столе, этот монстр Франкенштейна смотрелся еще более внушительно и массивно. Что же касается Зака, тот выглядел так, будто день рождения и Рождество вдруг случились в один прекрасный день. Собственный лэптоп – после стольких месяцев компьютерного голода. Да, была еще работа, где Закари, по всей вероятности, тоже имел дело с техникой... по крайне мере, так думал Трев. Он ни единожды пытался вникнуть в суть того, чем Зак занимался у себя в офисе, но не понял ничего, кроме слов «сеть», «компьютер» и «распечатать». Так или иначе, работа была не в счет, в их мире для двоих она всегда оставалась где-то за бортом, вне границ их дома и личного пространства. И пусть даже этот матово-черный ящик с серебристым логотипом не мог заменить Закари его любимый лэптоп, который пришлось оставить в Америке (впрочем, Трев не брался судить, которая из машин была мощнее или лучше), это был добрый знак и доброе начало. Зак улыбался и выглядел счастливым. Что-то начинало становиться на свои места.
      Именно тогда, глядя, как Зак подключает к лэптопу неведомые провода, с видом счастливого маньяка стучит по клавишам и наматывает на пальцы непослушные дреды, Тревор вспомнил о стереосистеме, способной работать через компьютер. Или как там правильно называлась эта штука...
      Собственно, поэтому они с Закари и оказались в торговом центре, где Тревор, оглушенный тысячей незнакомых запахов и звуков, ослепленный обилием света и совершенно сбитый с ног слишком большим количеством голландского (из которого он все еще узнавал отдельные слова, но никак не мог сложить их в целостный текст), на какое-то время впал в кататонию. Он таскался следом за восторженным Заком, не слишком понимая, почему тот вообще интересуется его мнением, пытаясь отвечать, пожимая плечами.
      – Ты же знаешь, я не слишком волоку во всем этом... та, что выглядит круче?
      В результате Зак выбрал нечто невообразимое и сюрреалистичное, стереосистему с колонками, выглядящими, как черные матовые капли с серебряными вкраплениями динамиков. По-настоящему крутая штука. Может быть, и не совсем уместная в их эмигрантской квартире, но Тревор и Закари решили, что могут позволить себе немного роскоши. Но сейчас лучше остановись и восстанови все свои руины[1], – так, кажется, пелось.
      Первая существенная покупка. Первый значительный подарок. Вот только душа у Трева была не на месте. Глядя на то, как упаковывают в картон и пенопласт их новую стереосистему, мысленно вздрагивая от неправильности звука, сопровождавшего этот процесс, Тревор думал о том, что скупил бы весь торговый центр, завалил бы Зака подарками с ног до головы – если бы это действительно могло помочь решить все их проблемы.
      Закари, как не старался Трев сократить расстояние между ними, все больше отдалялся и замыкался в себе. Он возвращался с работы взбудораженным и взвинченным, но при этом всегда замкнутым и мрачным. Он забывал об их маленьких свиданиях, и в последний раз Тревор больше часа прождал его в кофешопе, куда Зак вломился, чтобы выкурить косяк – и только тут вспомнил о Треве и их уговоре. С ним творилось что-то неладное, Тревор чувствовал это, но не мог добиться от Закари и слова правды. Тот или отмалчивался, или отмахивался от вопросов. Он вроде бы и пытался поддерживать Тревора, и все-таки оставался невыносимо далеко и всегда молчал о том, что действительно его беспокоит. Оставалось только гадать – и надеяться, что эти проблемы имеют вполне обыденный характер: никаких призраков, взбесившихся особняков и прочей сверхъестественной ерунды – просто проблемы на работе, просто новый ритм жизни, все просто... хотелось бы, чтобы все, и в самом деле, было так просто.
      Впрочем, а разве сам Тревор был многим лучше? Разве он рассказал Закари о своих проблемах с Птичьей страной? Разве он не скрывал от него своего подступающего все ближе безумия? Разве он говорил Заку, что иногда в зеркале вместо своего лица видит расколотый надвое обтянутый истончившейся кожей череп, из которого, будто гной из раны, сочится грязно-розовая краска? Разве он не смолчал о том, что вчера по пути на работу повстречал уличного музыканта, так до боли похожего на Птицу? Пожалуй, Тревор, не обратил бы на него внимания и просто перешел на другую сторону дороги, если бы тот вдруг сам не схватил его за рукав, не вцепился в него окровавленными, переломанными пальцами, оставляя на одежде уродливые бурые пятна. «Смерть и героин, мистер, – голос Птицы был задушевным шепотом исторчавшегося наркомана, а левый затекший кровью глаз при каждом слове норовил вывалиться из раздробленной глазницы, – не такая уж большая плата за искусство, сэр, уж я-то знаю, о чем говорю. Что смерть, что героин – один черт, подсядешь на эту дурь однажды и уже не слезешь...»
      Этих знаков, этих «птиц», будто просачивающихся в реальный мир через разломы в голове Тревора, становилось все больше: до боли знакомые названия улиц, вывески магазинов и кафе, люди, одетые, будто персонажи андеграундных комиксов... а еще в одну из ночей кто-то нарисовал повешенного на стене дома напротив. Странное граффити чуть было не стало последней каплей, но Зак, выглянув в окно, только улыбнулся. Рисунок напомнил ему символ из колоды Таро, а еще какую-то девушку, продававшей кукол вуду на Французском рынке в Новом Орлеане – она вроде бы гадала на таких картах.
      Сегодня они с Заком просто были вместе, и это был один из хороших, светлых дней. В такие дни безумие Тревора отступало, все трещины мира, сочащиеся психоделическими красками Птичьей страны, будто бы стягивались в незначительные царапины, и молодой человек вдруг понимал, что вполне сносно может изъясняться на голландском, предельно ясно помнит дорогу от дома до собственной работы. А еще до офиса, где работал Закари, до ближайшего торгового центра, кинотеатра, кофешопа...
      Когда Зака не было рядом, Трев чувствовал себя беспомощным котенком, тыкающимся носом в сырые углы незнакомого дома. Голландский бежал от него, незнакомые люди пугали, город казался лабиринтом, где улицы раз за разом меняют свое расположение и направление...
      Но сегодня все было в порядке, и ничего плохого просто не могло случиться. Так, по крайне мере, думал Тревор. До тех пор, пока Зак, переставляющий их пожитки и развешивающий на стенах сюрреалистичные капли колонок, не перевернул одну из коробок с вещами Трева.

***



      В его жизни уже ничего не было нормально. С того момента как два дня назад Зак увидел свое закодированное изображение на экране монитора, где-то внутри него произошел надлом, какие-то уродливые необратимые изменения. Нет, Зак не чувствовал себя так, будто в его голове, в его восхитительно остром мозгу появилась еще одна трещина, как ни странно, но нет. Это больше походило на потерю. Потерю какого-то жизненно важного органа, отвечающего за почву под ногами, за яркие краски, за радость и внутренний свет. Если задумываться об этом с эзотерической стороны, то Заку просто закрыли все чакры, отрезали ауру, перекрыли доступ к великому космическому знанию, с которым он был соединен широкой магистралью, и оставили ментальным калекой. Кто бы мог подумать, что какой-то шутник из Сети так быстро смог размазать его по стене как небольшого и бесполезного москита.
      И все же прикручивание к стене колонок заставляло Закари приободриться. Это была исключительно его причуда – он так давно бредил идеей включить одновременно кассету с Птицами Хичкока и записи Чарли Паркера! Зак, как и всякий помешанный на кодах, был уверен, что должна быть некая загадка, тайный смысл, который станет заметен в тот момент, когда неестественные вороны, будто созданные из статики и пластика, будут расковыривать людям глаза под Орнитологию или Лору.
      И, поскольку этого хотелось именно Заку, Трев был категорически против того, чтобы он покупал это на свои деньги. Учитывая положение с работой художником, Закари уже успел свыкнуться с тем, что стереосистемы ему не видать. Необходимый компромисс в отношениях, куда же без них. И вот, – аванс Тревора, как неожиданный подарок, как наступивший раньше срока Марди Гра. Конечно же, они сорвались в первый же совместный выходной за стереосистемой. Тем более, ее можно было подвести и к лэптопу, и к телевизору, – хотя никто не мог объяснить Заку, на черта в лэптопе нужно стерео. Не раньше, чем на дискету можно будет записать фильм, но в это верилось даже меньше, чем в фильмы на магнитных лентах.
      Едва ли вообще кому-то придет в голову смотреть фильмы с компа, когда есть видик, – считал Зак. Впрочем, при всей своей компьютерной продвинутости, он все еще считал CD с музыкой и фильмами изобретением сатаны. В них не было ни капли душевности, какая была в VHS, и все же здесь, в Европе, кассеты уже считались безнадежно устаревшими. Видимо, сказывалось соседство с локомотивами прогресса Philips.
      Чрезвычайно довольный собой, Закари, наконец-то, установил колонки и отошел на пару шагов полюбоваться своей работой. В этот момент картинно и до ужаса медленно, словно в фильме Бертона с дешевыми спецэффектами, из коробки вылетел лист бумаги. Сначала ленивый, а затем стремительный и охваченный светом, будто заполненный им, он приземлился на пол изображением вверх. Чувствуя любопытство, Зак присел, поднял рисунок и удивленно замер. Та самая картинка. Чертовски интересно...

      Тревор не видел всех спецэффектов и кульбитов, с которыми злополучный лист бумаги вывалился из коробки с вещами. К сожалению или к счастью, в тот момент он стоял спиной к Заку и сматывал провода, которые змеились теперь по всей комнате, будто лианы из какого-нибудь киберпанковского комикса в духе Гибсона – пожалуй, он мог бы нарисовать такой однажды...
      Процесс был почти медитативным, и Трев не сразу понял, что в комнате вдруг стало светлее и, он мог бы поклясться, на какое-то мгновение запахло гарью – а еще сыростью Дома, сочными листьями кудзу, прибитой дождем пылью, застарелой смертью. Еще не понимая толком, что происходит, Тревор оглянулся и увидел в руках Зака до боли знакомый карандашный набросок: зеркальная рама, слипшиеся космы волос, расплывающиеся от уголков губ лезии, омертвевший и пустой взгляд...
      Трев прекрасно помнил, что пытался поджечь рисунок, избавиться от него – но сейчас вырванный из блокнота лист был девственно целым, без следов копоти и обгоревших краев. Будто и не было той жалкой попытки замести следы.
      Наполнивший комнату запах кудзу и нагретой солнцем застарелой пыли стал невыносимым. Согнувшись пополам, Трев медленно осел на пол, закашлялся, пытаясь вытолкнуть из легких сладковато-приторный воздух Потерянной мили. Что-то страшное, что-то неправильное, выходящее за рамки нормального началось снова, прямо сейчас, именно тогда, когда ничего плохого просто не могло случиться: когда они с Заком были вместе. И это, черт возьми, было хуже всего. Тревор чувствовал себя обманутым ребенком – его тайная защита от монстров не сработала, как бы ни старался он спрятаться под одеялом, чудовища пришли в его дом и нашли его постель. Треву хотелось кричать и выть от досады, но вместо крика получался лишь сдавленный шепот:
      – Господи, нет... почему сейчас... почему все это случилось с нами... почему с ним? Оставьте его в покое... просто возьмите меня и оставьте его в покое... я не могу так больше... Тебе не нужно это видеть... отдай... прости меня...
      Зак оторвался от созерцания рисунка, обернулся к Тревору, упавшему на колени, и задал совсем глупый вопрос:
      – Это ты нарисовал? – хотя, по сути, вопрос не был таким уж глупым. Это могло нарисовать все, что угодно, им ли не знать. Закари чувствовал, как пылающее лицо покрылось тонкой пленкой холодного пота. Впрочем, – запоздало сообразил он, – Дом никогда ничего не рисовал. Или делал это треворовыми руками. – Но… как, когда?
      Неизвестно, о чем там думал Тревор и что он успел себе вообразить, но Зак на него не злился. Он был, скорее, охвачен любопытством. Ему нужно было понять все с самого начала. Ему нужно было знать.
      Тот самый рисунок с монитора. Жуткий, кошмарный, но восхитительный. Эти балаганные ужасы давно не трогали Зака. Его поразила точность и живость рисунка. Словно Трев видел все это, словно он это прочувствовал.
      Потрясающе.
      Что ж, – пришло в голову Закари, – если их и доставали какие-то шутники, то доставали очень качественно. Офигенная работа. Такое федералам или Интерполу точно не под силу. Но, с другой стороны, если это какой-то хакер, пусть даже и хорошего уровня, он должен знать: у нищих брать нечего. Тогда к чему все это?..
      Зак все же склонялся к тому, что речь шла о живых людях. Едва ли Птичья страна со всеми ее бесполезными ужастиками и пятицентовыми слэшерами могла залезть к нему в комп. Это явно было творением рук человека. Оставалось понять, какого и зачем. Но это он выяснит уже на работе, а сейчас нужно было получить максимум информации от Трева. А еще не давать ему истязать себя.
      Зак начинал думать, что художники – это не всегда перегонный куб. Во всяком случае, не Тревор. Он был больше похож на сверхчувствительную антенну, на прут лозоискателя[2], на оголенный провод, через который проходит информация о сигнале. Он был настроен на какие-то невообразимые, несуществующие частоты, которые говорили с ним, как ангелы говорили с Жанной д’Арк, и эти диалоги управляли напрямую его рукой, его глазами, карандашом и вселенной. Это пугало, но чертовски захватывало. Тревор был демиургом, он был выше всех живущих существ. Прекрасным создателем мира с холодным взглядом усталых глаз, которые выдают его истинный возраст в несколько миллиардов лет.
      Так и не дождавшись ответа, Зак аккуратно отложил на стол рисунок, опустился на колени рядом с Тревором и замер в нерешительности. Помня свои прошлые неудачные опыты, он не был до конца уверен, что ему стоит трогать замкнувшегося в себе Трева. Его реакции не всегда были адекватны, а Закари, признаться, не горел желанием вновь разбивать свое лицо.
      – Что тебя напугало? Расскажи, – начал он мягко, – ты сказал оставить в покое… меня? Что случилось? Что ты видел? Где ты был?
      – Я был... – от голоса Зака Тревор будто пришел в себя, его взгляд сделался более осмысленным, а губы перестали дрожать. – В Птичьей стране. В гребаной Птичьей стране. Вот, где я был. Мы уехали из Потерянной Мили, мы думали, что избавились от нее навсегда, а эта старая мерзкая тварь, она потащилась за нами, как отрубленный собачий хвост. И теперь они здесь повсюду, притворяются живыми... нарисованные мертвецы, их здесь больше, чем нормальных людей, я уже не уверен, что они здесь есть, эти нормальные люди... Я пытался избавиться от рисунка. Пытался его сжечь, но бумага не хотела загораться, понимаешь? Бумага не горит... будто огонь ненастоящий...
      – Но ведь... – начал было Зак, но остановился. Нет, нельзя было оправдываться. И обвинять ни в чем Тревора тоже было нельзя. – Ох, Трев... Может, ты просто устал? Столько проработать с непривычки. – Его нужно было успокоить. Его и себя самого. Им обоим было нужно простое и логичное объяснение. Вот только Зак знал, пусть и не хотел в это верить: все факты говорят о том, что с их разумами развлекается чертова Птичья Страна. Спасибо долбанному Бобби, который дал этому кровавому чудовищу имя! Как будто он подарил вместе с тем ей определенные черты, всех этих битников и джанки, модные костюмы и затраханные саксофоны. Внезапно Зака занял совсем дурацкий вопрос: как выглядела Птичья страна до Бобби МакГи? На что она была похожа? Какой-то художник уже персонифицировал ее раньше?..
      – Я устал, – Тревор кивнул, порывисто обнял Зака. – Я устал видеть, как из моей черепушки сочится розовая гниль. Я устал слышать их голоса. Я устал от их зловония и безумия. Они будто проникли ко мне под кожу, и я сам уже воняю мертвечиной... Они сдохли лет сто назад, а сейчас просто ждут того, кто напоит их новой кровью. Ждут, когда мы вцепимся друг другу в глотки и отправим друг друга на тот свет. Как Бобби. Чертов скурившийся битник, он пристрастил их к человеческой крови... лучше бы он просто тихо спился и подох в какой-нибудь канаве. Так было бы честнее. Все были бы живы... я не думал бы о том, что могу убить тебя...
      – Думаешь, он был первым? – всерьез и с очень живым интересом поинтересовался Зак, обнимая Тревора в ответ и успокаивающе гладя по спине. Во всяком случае, если Трев уже к нему прикоснулся, его едва ли переключит на насилие. Это внушало надежду. – Я всегда воображал, что он, ну, знаешь, был просто еще одним в цепи последовательности. И это система, которая работает непрерывно. А ты – новая цель, неотвратимая, с точки зрения Птичьей страны.
      И все же в словах Тревора при этом плескалось что-то физически невозможное. Зак чуть отстранился и внимательно посмотрел в ярко-голубые, лихорадочные, но абсолютно адекватные и понимающие глаза. Тревор, находясь в здравом уме, говорил о Бобби с такой горечью. Неужели, отыскав ответы на вопросы, которые были для него важнее самой жизни, Трев так сильно разочаровался в правде?.. Потрясенный и растерянный, Зак пытался представить, что же могло так искорежить сознание Тревора. И как он умудрился не заметить этого раньше.
      – Думаю, он придумал ей имя... – Трев покачал головой, дернулся, будто от осознания неизбежного. – Он придумал ей имя. И дал ей форму. Населил ее своей болезнью и сделал частью своего мира. И однажды она сожрала его потому, что он хотел быть сожранным. Бобби МакГи был трусом, Зак. Он забрал Розену с собой не потому, что любил. Она просто была сильнее. Как любая женщина, у которой есть дети – она просто была сильнее своего мужа. Она готова была пойти до конца ради нас с Диди, готова была переступить Бобби и двигаться дальше. Разве он мог себе это позволить, мой отец, самовлюбленный говнюк, который упивался своей болью? Я перестал быть художником, Розена, я не могу больше рисовать, Розена... ему всего-то и было нужно перестать распускать сопли. А он накормил Птичью страну моей семьей, и теперь эти твари ползут за нами на своих переломанных конечностях и просят новой и новой крови. Думают, что я, как Бобби, заберу тебя с собой на тот свет...
      Зак посмотрел на него с ужасом. Жестокая, глупая и уродливая программа. Он никогда не думал, что будет настолько до смешного больно смотреть на Тревора, который сознается в ненависти ко всему, что сделало его тем, кем он был. Это, пожалуй, было куда страшнее изуродованного отражения и вида собственной смерти.
      – Я тоже так думаю… ну, про имя, но Трев! – Зак уже внутренне подобрался, ожидая удара. Разговор начинал подходить к черте, но он должен был это сказать. – Мать твою, не говори так! Я знаю, что это тяжело… хотя, нет, я понятия не имею, что ты чувствуешь! Но, черт, откуда в тебе эта ненависть?
      Когда ты успел взрастить ее внутри себя?.. Ведь не думал же ты так на Ямайке?
      – Мне нужно в ванную, – Зак поднялся и, не разбирая дороги, ушел, касаясь пальцами стены. Стена вела его, повинуясь ее изгибам и отвечая ее странным импульсным сигналам, он умудрился дойти, закрыть за собой дверь и сползти по ней на пол, сжимаясь так, словно внутри него расцветала алыми метастазами червоточина, готовая проглотить целиком и его, и всю вселенную, дай только шанс.
      – Зак, нет...
      Тревор протянул руки вслед Закари Босху так, будто тот собирался не отлить, а как минимум, уйти от него навсегда, найти кого-то более нормального, более здорового, не такого конченного психа, таскающего с собой наследство своего отца – целый нарисованный мир, населенный кровожадными монстрами. Не в силах подняться на ноги, Трев прополз через комнату и прижался спиной к запертой двери, ведущей в ванную.
      Они никогда не углублялись далеко в разговоры о том, что случилось. По какому-то негласному правилу они оба обходили эту тему, касались ее лишь кончиками пальцев и в тот же миг, словно чувствуя невидимый электрический импульс, отступали, не говоря друг другу ни слова. Но сам Зак, посмотрев в Птичьей стране в глаза своим демонам и дав им отпор, смог отпустить это. То несметное количество рук и глаз, что касались его и глядели заискивающе в следующий раз, когда он делал вид, что не помнит; то сведенное яростью и карикатурно-уродливое лицо Джо, обвинявшего его во всех своих неудачах… Они словно перестали быть для него важны. В мире Зака остался только Тревор. Тревор и декорации, просто дешевый киношный реквизит, который сопровождал их, обычная толпа статистов, каждый из которых давно не имел ни имени, ни значения. Но для Тревора центром оставался не он. Центром мироздания по-прежнему был Бобби, и Трев думал о нем так сильно и часто, что успел воспылать яростью. Зак почувствовал как от обиды и жалости к себе на его глаза наворачиваются слезы. Он сдвинул очки на макушку и закрыл лицо руками, улавливая вибрацию беззвучно сотрясающихся плеч.
      Он был влюблен в полного психа. Который никогда не будет считать Зака настолько ценным, насколько он видит ценным его. Тревор, возможно, и впрямь любит, но все его естество занято мысленными дебатами с тенью Бобби МакГи. Вот, чем непременно оборачиваются любые отношения. Ты все еще уверен, что сделал правильный выбор?
      Чернота перед закрытыми глазами была подернута яркими трещинами. Розовыми, как и говорил Трев. Едва ли эта ирония сейчас могла поднять ему настроение.
      – Я ненавижу его... – сказал Тревор тихо, зная, тем не менее, что Закари его услышит, – Я ненавижу его всем сердцем, Зак, так сильно, как только можно ненавидеть человека, живого или мертвого. Я думал, что пережил это, но, на самом деле, я всю жизнь растил в себе эту ненависть, пестовал ее, рисовал искалеченную Розену, чтобы помнить, как сильно я его ненавижу, как никогда не смогу его простить. Он отнял у меня все. Оставил в живых, но отнял у меня всю мою жизнь. Отнял у меня мое детство. Мою мать и брата. Мою нормальность. Искалечил меня не хуже, чем собственную жену, перед тем, как прикончил. Я моральный урод, Зак, калека, человеческая тварь, которая только и умеет, что рисовать агонизирующие тела. В детстве я боялся себя, я знал, что чужая боль доставляет мне удовольствие. Я думал о том, что однажды закончу, как Бобби – только с куда большим размахом, потому что тот убивал от отчаяния и слабости, а я мог бы начать убивать потому, что мне это нравится. И в тот дом я вернулся тогда потому, что хотел умереть. Я был уверен, что узнаю правду – и смогу уйти вслед за своей семьей, тихо, без лишнего шума... закончу то, что не смог закончить Бобби, прикончу себя сам. А потом появился ты. Единственный человек во всей моей жизни, считающий меня нормальным. Способный полюбить меня. Способный увидеть во мне что-то... что-то важное, что-то такое, чего я сам в себе никогда не видел. Единственный, кого я люблю. Единственный, кто имеет значение. Ты спас меня от меня самого, увел меня из этого дома, просто переключил какой-то рубильник в голове, и я увидел, что жизнь не заканчивается на Дороге Скрипок... Но даже тебя он пытается у меня отнять. И я ненавижу его за это. И я уничтожу его и даже память о нем. У него не будет сына-художника. Его Птичьей стране нечего будет жрать. Я не отдам тебя ему и его нарисованным уродцам. Я никому тебя не отдам.
      Зак распахнул дверь, все еще плача. Он продолжал беззвучно ронять слезы все то время, что Тревор выворачивал наизнанку душу. Пока он говорил, Зак чувствовал, ощущал вполне реально, как Трев сидит к нему спиной, а тонкая деревянная дверь пропускала его тепло, оно резонировало, отвечало на температуру кожи Зака, окутывало, тонкой тканью ложилось на плечи, согревая и успокаивая червоточину в районе солнечного сплетения. Он чувствовал это тепло так же хорошо, как если бы руки Тревора обнимали его, даря утешение вместе со словами.
      Он не бросит Тревора, а Тревор не бросит его. Даже если все-таки слетит с катушек. Даже если он уже давно слетает, а Зак ничего не может с этим поделать. Они найдут способ. Он найдет способ обмануть это чертово нечто. Чем бы оно ни было.
      Зак снова упал на колени рядом с Тревором и, наконец, позволил себе разреветься в голос. Он чувствовал, как плечи Тревора поднимаются, когда тот обнял его, болезненно ощущал каждое ребро, судорожно отзывающееся на спазмы грудной клетки Тревора, но не слышал слез. Возможно, плакал только Зак, но невидимая рука душила его, лишая возможности проверить свои наблюдения.
      – Он не сможет отнять меня… – голос Зака предательски дрогнул, вновь срываясь на рыдания. Он смог продолжить лишь через несколько мучительно долгих секунд. – Только я сам могу уйти. Но я не сделаю этого, если ты меня не выгонишь.
      – Не уходи, ты не можешь уйти, ты – это все, что у меня есть, все, что мне нужно, все, что я люблю... – Тревор обнимал Зака, гладил спину, забираясь ладонями под свитер, прижимал к себе, пытаясь согреть хрупкое дрожащее тело, такое родное, такое до боли свое... – Не уходи... я защищу тебя от всего мира, я буду сильным для тебя, я смогу победить все свои страхи, если только ты будешь рядом. Я чувствую себя нормальным только тогда, когда ты со мной. Я никогда не сделаю тебе больно, я никогда не обижу... ты только не уходи, не разочаруйся во мне. Я знаю, я не самый лучший парень на свете, не самый нормальный... Но я люблю тебя больше жизни. Я живу ради тебя.
      Он поднялся с пола, подхватывая Закари под руки, прижимая к себе теснее, уложил его голову к себе на плечо, зарылся лицом в пахнущие шампунем и ароматным маслом дреды.
      – Мы будем счастливы здесь, в Амстердаме. Это наш дом, и никто не сможет выжить нас отсюда. Никто, слышишь? Никогда…
      – Никто… – эхом повторил Зак, согласно кивнув, но едва ли в его голосе была хоть какая-то осознанность.
      Тревор увлек Зака на их импровизированную постель – матрас, накрытый сверху пестрыми покрывалами, с ворохом ярких подушек, делающих простецкое ложе похожим на сказку из «Тысячи и одной ночи». Трев помнил, все эти подушки и покрывала перекочевали в их дом с индийских развалов, где Зак искал очередные неизвестные Тревору острые специи, к которым пристрастился в Новом Орлеане. Они вернулись тогда домой, пахнущие сандалом, острыми пачулями и ароматным индийским чаем-масала с молоком и кардамоном. Их постель и сейчас пахла специями, и кожа Зак казалась острой и пряной на вкус. Тревор целовал его очень нежно, вылизывая рот, лишь слегка покусывая, гладил губами шею и ключицы, пальцами рисовал на спине замысловатые узоры, обводя каждую косточку и каждую мышцу, заново изучал ладонями его кожу, отогревал, прижимал к себе, защищая от целого мира.
      – Я с тобой, слышишь?
      Он стащил с Зака свитер, мягко опрокинул его на спину, провел ладонями по груди, большими пальцами задевая соски, очертил выступающие ключицы, коснулся чуть припухших от поцелуев губ. Несмотря на резкость черт и воспаленные глаза, лицо Зака постепенно становилось более мягким, как нарисованный пастелью рисунок. Его искусно заштрихованная кожа была столь удивительной, что даже падающие от уродливых контрастных уличных фонарей тени казались на ней благородным переходом.
      – Как я могу оставить тебя, если ты совершенство, если ты все, что мне нужно?
      Тревор закрыл глаза и прижался щекой к груди Зака, воспаленным, температурным ртом втянул прохладу его кожи, вдохнул его запах, обнял, прижимаясь теснее, коснулся губами соска...
      Трев был возбужден, но возбуждение казалось сладким томлением, с которым ничего не хотелось делать – он мог бы лежать вот так целые сутки, коротко целуя Зака, вдыхая пряный запах его кожи, кончиками пальцев рисуя узоры на животе и ребрах, прижимаясь пахом к его бедру и не давая себе остыть. Случай с рисунком настолько выбил его из колеи, что теперь, вместо всех изощренных ласк, которые он мог бы придумать для Закари Босха, Тревору хотелось только прижиматься к нему всем телом, шепча что-то бессвязное, умоляя простить и не бояться.
      – Просто будь со мной... – он поднял на Зака по-детски наивный взгляд, и Зак повиновался ему, словно загипнотизированный. Он перевернулся, подминая под себя такое угловатое тело Тревора, состоящее из сочленений и изящных штрихов, и поцеловал его, сначала также коротко, как делал это Трев только что, а затем глубоко, очерчивая языком линию губ, пересчитывая зубы как коллекционер – любимые драгоценные камни. Рот и нёбо Тревора казалось Заку по контрасту сладкими, скулы словно разрывало на части из-за засохшей паутины слез, но это отходило на второй план. Он пропускал сквозь пальцы гладкие пряди возле виска, прикусывал губы и чувствовал тонкие волоски под ухом Тревора, у самой границы, где нижняя челюсть переходила в шею. Зак прижимался пахом к острому выступу тазовой кости, отгоняя от себя мысли о собственном возбуждении, обводил соски языком и чертил им карты неведомых земель на груди Тревора, гладя плоскость впалого живота, сжимая бедро… Во всем этом было что-то мистическое, что-то запредельное и невозможное. Будто бы он был пьяным оголенным нервом, не до конца осознающим, что именно с ним происходит, но безумно остро все ощущающим. Заку казалось, что он может с точностью до деления на градуснике определить разницу в температуре кожи Тревора на губах, груди или бедре: он слепо шарил по телу Тревора губами, отказываясь открывать глаза, и мысленный взор рисовал ему объемную разноцветную карту, которая переливалась подобно хамелеону в зависимости от температурных перепадов.
      Тревору же казалось, будто их с Закари ложе покачивается на волнах, он словно плавал между реальностью и своими грезами, прикрыв глаза, тяжело дышал, выгибаясь под каждым поцелуем и прикосновением. Его кожа горела там, где к нему прикасался Зак, вспыхивала алым цветком, закручивалась огненным протуберанцем, впрыскивала в кровь сладкий яд, делающий тело тяжелым, но таким податливым и послушным... только не для него, не для Тревора – для Зака...
      Закари положил ладонь на ногу Трева, развел его будто сцепленные вместе острые колени, и лишь тогда, замерев, открыл глаза.
      Что же ты делаешь? – с укором поинтересовался он у себя, тщетно пытаясь сфокусироваться на глазах Тревора. Без очков это было едва ли возможно, только если вновь лечь на него, чтобы быть ближе к лицу… – Ведь в прошлый раз... в первый и последний раз, когда ты был сверху, он был настолько шокирован, что просто вырубился и отправился прямиком в Птичью страну. Ты этого хочешь?
      Чувствуя замешательство Зака, Трев чуть приподнялся на локтях, коснулся его лица, кончиками пальцев очертил его губы, притянул Закари к себе, жадно целуя, и нагло, бесстыдно, призывно выгнулся, отираясь пахом о его пах и бедра.
      Не бойся, вертелось у него в голове, я не исчезну на этот раз, я не отправлюсь на поиски Птичьей страны... но вместо того, чтобы сказать это вслух, он обнял ногами бедра Зака и запустил ладони под пояс его широких домашних штанов.
      Кожа Зака была горячей, а его запах будто бы сделался еще более терпким и пряным. И Тревор выгнулся под ним, прижимаясь всем телом, шумно вдохнул этот запах и закрыл глаза.
      – У меня сердце выскочит из груди... если ты не сделаешь что-нибудь...
      – Д-да, – Зак неуверенно кивнул и, сев на колени, стянул с Трева джинсы. Он сам не помнил, кто из них снял его свитер и футболку Тревора, но едва ли ему хотелось думать об этом. Зак не был уверен, что поступает правильно. Вполне возможно, что у Трева с этим такие же трудности как у него с кофе. Что, если шок вновь выключит его? Что, если на этот раз он не сможет вернуться?
      Но то, как Тревор раскрывался перед ним, то, как он ясно давал понять, что хочет Зака, стирало все чертовы сомнения вернее, чем любая программа. Он поднялся и разделся сам, снова медля, лег сверху, на Тревора и прижался так тесно, что Треву показалось, кожа вот-вот расплавится. Ребра соприкасались с ребрами, бедренные кости – со своими зеркальными близнецами, и оба они вновь начинали думать, что их тела являются единой и неразрывной системой, совершенной и законченной, в которой больше ничто не должно было существовать.
      Тревор поймал руку Зака, поцеловал раскрытую ладонь. Он напрочь забыл название диковинного амулета, который они видели однажды над дверью в какое-то псевдоэтническое кафе, но теперь воображение рисовало ему изящные узоры и раскрытый глаз посреди мягкой кожи[3]. Его собственная защита от дурного влияния, – Закари, наверное, счел бы эту идею невероятной. Трев облизал пальцы, легко посасывая их, и снова посмотрел – пристально, словно пытаясь передать сигнал: Все хорошо. Все в порядке. Внемля этой радиотрансляции от серых линз глаз[4], Зак коснулся влажными пальцами члена Тревора, несильно сжал ладонь и, опустив ее ниже, надавил на сжатое кольцо мышц, словно набирая тактильный пароль. Любовь в ритме несуществующей музыки.
      Зак вновь целовал Тревора, гладил его губы, исследовал его рот изнутри языком. Он чертовски осторожно входил в его тело пальцами, наслаждаясь окутывающим теплом, но думая только о том, как будет приводить Тревора в чувство, когда он исчезнет. Зак начисто забыл о собственном возбуждении и тихо выругался сквозь зубы, стоило Треву напомнить о нем касанием.
      Закари, слабо морщась, вытащил пальцы. Он добавил к слюне Тревора еще немного своей собственной, размазал этот суп из ДНК по своему члену, прижался к худому телу и медленно вошел.
      – Господи, Зак...
      Тревор тихо вскрикнул и глубоко вдохнул, расслабляясь и вскидывая бедра. Вязкая, чуть тянущая боль прошила низ живота, заставляя напрячься и задышать чуть глубже. Слишком напряженный... слишком напряжены они оба, в этом было все дело. И Трев вытянулся под Заком, полностью расслабляясь и открываясь ему, обвил руками его шею, прижался губами к плечу, слизнул солоноватую капельку пота, погладил своей ступней сведенные икры Зака.
      Боль не проходила, но она отступила на второй план, смешавшись с таким правильным чувством заполненности, какое не давали пальцы Закари. Они стали чем-то большим, чем двое, чем-то неделимым... чем-то, от чего внутри Трева нечто жарко пульсировало, от чего сводило живот и что делало пах тяжелым и напряженным.
      – Так сладко... хочется плакать, – Тревор прижался к Заку всем телом, вновь вскидывая бедра, чувствуя, как жар разливается вниз по бедрам, как член начинает пульсировать почти на грани боли, зажатый между двумя животами, пачкает кожу вязкой смазкой.
      – Не плачь, – немедленно откликнулся Зак, прижимаясь губами к виску Тревора, вдыхая тусклый запах большого города, которым волосы пропахли насквозь после длинного дня. – Я люблю тебя. Я здесь.
      – Хочу отсасывать у тебя, трахать тебя, вылизывать тебя всего, а потом отдаться тебе, чтобы ты трахал меня весь день и всю ночь, до пятен перед глазами... чтобы стонать под тобой и просить еще... Зак... – он потерся щекой о плечо Закари, тихо всхлипнул и закрыл глаза. – Я так сильно хочу тебя... – добавил он хриплым шепотом. – Так сильно, что схожу с ума...
      Зак вздрогнул.
      Когда ты произносишь такое… Ты же, черт возьми, выворачиваешь меня наизнанку. Препарируешь своими словами. Привязываешь, расчленяешь, смотришь на мои внутренности, светишь рентгеновскими лучами мой мозг…
      Страх за Тревора уступил место удовольствию, унося сознание далеко за пределы этой квартиры и всего мира в целом... Зак целовал шею Тревора, оттягивал зубами кожу, оставляя яркие следы, держал его бедра, толкая их вверх, желая оказаться внутри настолько полно, насколько это было возможным физически, без остатка. Тревор сжимал его изнутри, вытягивал из него душу, выдавливал словно зубную пасту из тюбика, и это было так ярко, что даже тупая боль от растрескавшейся как спелый экзотический плод головы успела затеряться в веренице ощущений. Зак слышал свой глухой стон, слышал ответный стон Трева, и они резонировали, сплетались в идеальную музыку космоса, в радиационный гуд, который отдавался в их худых телах, в каждой кости, равнине и впадине. Восхитительный музыкальный инструмент.
      Зак сжал член Тревора в своей ладони, поглаживая его неровными, но размашистыми движениями. Он жмурился, то кусая губы, то жадно хватая ртом воздух, дышал в шею Тревора, скользя носом по гладкой коже, покрытой маской пота, будто тонким слоем сусального золота. Он уже не различал отдельные части своего тела, но вместе с тем чувствовал эхо своих ощущений в каждой мышце треворовой анатомии так полно и хорошо, будто они поменялись телами.
      Сладко. Больно. Тесно. Жарко.
      Тревор чувствовал себя птицей, пойманной в клетку удовольствия: можно метаться, но сильные, нежные, такие любимые руки будут держать тебя крепко и осторожно, не ломая хрупких костей, доводя до края возможного и заставляя перешагивать этот край – вместе.
      То, что творил с ним Зак, было где-то за гранью ощущений. Собственное тело распалось на атомы, стало чистой энергией и концентрическими кругами удовольствия расходилось от каждого прикосновения, каждого поцелуя или укуса, каждого движения внутри... Тревор приподнимал бедра навстречу Заку, покачиваясь, будто на самых нереальных в мире качелях, выгибался под безумными углами, соревнуясь с самим собой в гибкости и выносливости, толкался в закову ладонь, коротко вскрикивая, жадно выцеловывая дорожки на коже Зака, царапая его спину, запуская руки в волосы, прижимаясь теснее...
      Он кончил, едва не теряя сознание, но все-таки остался в этом мире, вместе с самым драгоценным для него существом, прижался к нему, мелко дрожа, чувствуя, как собственное семя выплескивается на разгоряченную кожу, как слабеют ноги, как руки повисают плетьми, обвивая закову шею. Трев вытянулся под Заком, обнимая его крепче, губами прижался к сгибу шеи и закрыл глаза. Все было хорошо и правильно. В такие моменты мир снова обретал целостность, будто они с Закари не просто любили друг друга, но и творили высшее волшебство.
      Видя и чувствуя оргазм Тревора, Зак и сам оказался выброшенным за черту. Издав нечленораздельный вскрик, он выплеснулся внутрь Трева и, замирая, выгнулся, запрокидывая голову. По спинному мозгу и хребту электрическими импульсами опускалась энергия, вниз, к пульсирующему члену, она проделывала круг через тело Тревора и возвращалась к Заку через губы, неразрывно соединенные с кожей на ключице, и руки, все еще крепко сжимающие узкие бедра.
      В этом странном симбиотическом состоянии Зак провел несколько мгновений, не видя и не слыша мира вокруг себя. Перегруженные синапсы не справились с таким напряжением, и все восприятие просто отключилось, оставляя Зака наедине с этой энергией, гальванизировавшей его.
      Когда он открыл глаза, казалось, планета успела сделать целый оборот вокруг своего светила.
      – Так хорошо, Зак. До остановки сердца...
      Зак посчитал, что, возможно, это была кратковременная клиническая смерть, потому что он видел яркий свет и, кажется, вновь едва не вышел из тела. Отстранившись, он прижался к Тревору и закрыл глаза. Им вряд ли нужно было что-то говорить друг другу. Темное и прекрасное озеро тишины, залитое лунным светом, оказалось посреди их комнаты, и Зак безмолвно любовался им, видя его своим внутренним взором, своим не открывшимся третьим глазом.
      – Уверен, что не хочешь нарисовать это еще раз? – шепотом поинтересовался он, закидывая руку на костлявую грудь Тревора и прижимаясь к ней. – Я вовсе не против. Меня это не пугает.
      Вместо ответа Трев только покачал головой. Какое-то время ему и вовсе не хотелось говорить, и он обнял Зака и уложил его на себя сверху, провел рукой по спине, заново изучая знакомую схему позвонков и ребер, шумно вдохнул и закрыл глаза.
      – Только не Птичью страну, – произнес он тихо. – Только не ее. Когда-то... – добавил он еще тише, после небольшой паузы, – когда-то Птичья страна была моим домом. Местом, куда я мог сбежать от всех неприятностей. Когда мамы и Диди не стало, мой разум надолго поселился в Птичьей стране… я перестал воспринимать реальность и жил в месте, где день их смерти закольцевался в бесконечный цикл. Они живы – они мертвы, Бобби пьян – Бобби трезв... Тогда мне казалось, что это притупляет боль, но, на самом деле, я просто сходил с ума. Бобби населил Птичью страну своими монстрами, а я продолжил его дело и потащил туда же своих. А теперь они таскаются за мной по свету и требуют жрать. Хотят, чтобы я рисовал и убивал.
      Тревор полусидя устроился на лежбище из подушек и покрывал, снова притянул Зака к себе, прижался губами к его плечу, чувствуя, как под кожей кости двигаются в суставах, как напрягаются и снова расслабляются мышцы... Идеальная машина, любимое до боли тело, вместилище единственного разума, способного понять...
      – Всего год назад я думал, что умру, если перестану рисовать. Тогда все эти незаполненные листы бумаги были для меня вызовом, центром мира... А сейчас я смотрю на тебя и думаю: как я мог так ошибаться, как я мог зациклиться на чем-то настолько неважном? Рисовать – это просто функция. Между способностью рисовать и тобой я выбираю тебя. И это то, что действительно важно и имеет сейчас значение.

Комментарии:


[1] Строчка из Immigrant Song британской рок-группы Led Zeppelin.
[2] Лозоходство (биолокация, лозоискательство) — группа парапсихологических практик, декларирующая возможность обнаружения скрытых предметов, обычно расположенных под землей, таких как полости, источники воды, залежи полезных ископаемых, «геопатогенные зоны», «линии магической силы» и т. п. с помощью лозы, специальной рамки, маятника или иных приспособлений. Научных доказательств реальности явления не существует.
[3] Имеется в виду хамса — защитный амулет в форме ладони, которым пользуются евреи и арабы. Другое название — «рука бога». Слово «хамса» имеет семитские корни и значит «пять». Как правило, хамса бывает симметричной, с большими пальцами с двух сторон. Хотя ее широко используют иудеи и мусульмане, она существовала еще до возникновения этих религий и была связана с богиней Танит, лунной богиней финикийцев, покровительницей города Карфаген.
[4] Отсылка к песне Transmission группы Joy Division.