De wereld van barsten +27

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

6

5 августа 2015, 19:16
      Вчерашний день был сладким забытьем. Трев и Зак провели его в постели, под монотонный и гулкий, будто надтреснутый, голос Берроуза, интимно нашептывающего в микрофон историю Джанки на фоне блюзовых импровизаций Чарли Паркера. Они лежали в объятиях друг друга, целовались, любили друг друга очень нежно и так лениво, будто им некуда было торопиться, будто завтра никогда не наступит...
      Завтра – то есть сегодня – наступило слишком быстро.
      Тревор решил, что нужно уже закончить работу, задаток за которую он успел потратить. Ангелы Амстердама ждали его на чистом листе какого-то нестандартного формата, с чуть скругленными углами.
      Для Трева эта работа даже не была халтурой – он просто решил, что не будет рисовать всего. В конце концов, эти ангелы должны были стать рождественской серией – светлые образы, внушающие надежду... В голове Тревора небесные хранители города были в отчаянии: терзаемые сомнениями, они с высоты своего полета взирали на росчерки черных улиц, их белые крылья увязали в каналах, полных нечистот, их соблазняли проститутки, яркие пташки в стеклянных клетках квартала красных фонарей. Образы, перенесенные на бумагу, были куда более лайтовыми – как отфильтрованная версия самой черной чернухи, когда понятно, о чем речь, но не противно и не страшно, а если добавить ярких красок, то получится поучительная жизненная история, эдакая рождественская бытовуха, только об ангелах, парящих над заснеженным городом.
      Дирк Госсенс, имеющий дурную привычку заглядывать через плечо, от чего Тревору сначала нестерпимо хотелось уебать его с локтя, довольно причмокивал своими сальными губами, глядя на улыбающиеся благообразные лица, распростертые крылья и молитвенно сложенные руки.
      – Uitstekend, Trevor. Goed gedaan.[1]
      Трев кивал и пытался улыбаться в ответ, хоть и знал, что эта работа даже близко не была отличной или хотя бы хорошей. Дешевая открыточная мазня, которую не спасали даже традиционные цвета кукол Вуду на крыльях и одеждах благообразных рождественских ангелков – можно подумать, кто-то узнает, поймет, захочет разобраться... да кому вообще это нужно, можно подумать, кто-то будет в них вглядываться.
      Тревор закончил серию, как и планировал, к концу рабочего дня – ничего особенного, правда, с его привычной скоростью работы для него в этом не было ничего особенного: не нужно заморачиваться над сюжетом, не нужно прорабатывать мелкие детали, не нужно вкладывать двойные, а то и тройные смыслы и подтексты в каждую букву, каждый символ, каждый штрих...
      Это было даже легче, чем рисовать Розену Блэк – снова и снова, изо дня в день, из года в год, деталь за деталью, вспоминая все новые и новые подробности...
      В конце рабочего дня безликие девушки из отдела открыток демонстративно отворачивались, проходя мимо стола Тревора МакГи, стоящего практически на входе. Goedenavond, Anika, говорили они друг другу, улыбаясь настолько приторно-мило, насколько хватало ширины их узкогубых некрасивых ртов, goedenavond, Loes – и надменно вскидывали головы, проходя мимо Трева.
      Не то, чтобы Тревора в принципе волновал этот бабский игнор – пожалуй, он даже не вполне понимал его причину. Все это было неважно... вот только после пятой или шестой Лоис, Аники, Кобби, Мисси, или как там звали всех этих нарисованных под копирку клуш, воображающих себя личностями, молодой человек чувствовал себя так, будто на него вылили ушат дерьма. Будто вся их ненависть и презрение стали материальными, обрели вес, запах и вкус – тяжелый дух нечистот с примесью французских духов и нафталина. Желание отмыться стало болезненно-необходимым. Поднявшись из-за стола и коротко кивнув Дирку Госсенсу, Трев почти ощупью добрался до туалета, и там сначала долго и тщательно мыл руки, а после так же долго плескал водой себе в лицо.
      – Чертовы стервы...
      Он оперся на раковину, пытаясь отдышаться – и тут же отпрянул, будто от удара электрического тока. На какое-то мгновение Тревору показалось, что в отражении грязного зеркала он увидел... что именно? Какую-то тень? Фигуру?
      Повешенного. Ты видел повешенного. Он болтался в кабинке у тебя за спиной. Ноги свисали почти до унитаза, а изо рта вывалился лиловый язык.
      Оглянуться назад, чтобы убедиться? Вот только в чем именно? Что в туалетной кабинке нет никаких покойников? Или в том, что они там все-таки есть?
      Прислонившись лбом к забрызганному зеркалу, Тревор шумно вдохнул и закрыл глаза.
      – Все это просто мне мерещится. Здесь нет и не может быть никаких повешенных. Ничего этого здесь нет.
      – Разумеется, ничего этого здесь нет, приятель, – что-то за спиной Тревора упало на пол с противным влажным хлюпом – будто от потолка отвалился кусок гнилой плоти. – Ничего этого здесь нет. У кого-то просто разыгралось воображение, правда? Подумай сам, откуда здесь покойники? Это же чертов Амстердам, детка, а не какая-то гребаная Дорога скрипок в Потерянной миле. Ни одного повешенного на всю округу.
      Для того чтобы узнать этот скрипучий голос джанки в ожидании дозы, Тревору не нужно было оборачиваться, не нужно было даже открывать глаза. Сэмми-Скелет – ну, разумеется, кто еще это мог быть? А потому, все-таки оглянувшись, Трев едва удержался от того, чтобы заорать – сухой комок крика застрял у него в горле, превратившись в раздирающий легкие кашель.
      По серому кафелю с аляповатым геометрическим узором прохаживался ворон – размером чуть больше настоящего, он выглядел при этом как самый настоящий пижон, разодетый в малиновый фрак, с сигарой в неестественно ярком желтом клюве. Эдакий пернатый джазмен, быть может, даже очередная аллюзия на Птицу – Трев не был уверен, и все-таки первым делом подумал о диснеевском коммерческом дерьме и мультяшных воронах из Дамбо. Кажется, было что-то похожее во всех этих морализаторских полнометражках...
      – Хреново выглядишь, Сэмми, – Тревор вытер влажное лицо рукавом, наконец-то отлип от раковины. – Какого черта тебе нужно?
      – Хреново выглядишь, МакГи, – ворон расхохотался. – Воображение подкидывает странные образы, правда? Вот что бывает, когда становишься перегноем, Трев, детка. Милые птички из мультика про летающего слоненка. Разве это не предел мечтаний, лапочка МакГи? Сначала ты рисуешь кошечек и собачек, потом переходишь на ангелочков для рождественских открыточек, а потом, о чудо, тебя даже берут на работу в какую-нибудь блядскую студию Диснея, где ты до конца дней своих корячишься над уродливыми слезовыжимательными мультиками для толстых счастливых детишек. Ты закончишь даже хуже, чем твой папаша, Трев. У Бобби хотя бы хватило смелости признать, что он перестал быть художником, растерял весь свой талант и скатился в гребаное дерьмо. А ты – ты посмотри на себя, чем ты стал? Знакомьтесь, ребятки, жалкий слезливый трус Тревор МакГи – он уже не умеет рисовать, но все еще кичится своим талантом.
      – Господи, что за бред?
      Пожалуй, Трев ожидал от Птичьей страны чего угодно, только не дешевого морализаторства от диснеевской пародии на Чарли Паркера с голосом потрепанного жизнью наркомана. Все эти россказни о том, что у Бобби хватило смелости... нет, нахуй, все нахуй, пусть засунут себе в глотку свои красивые сказки. Бобби МакГи был трусом, он перестал рисовать и решил уйти красиво, прихватив на тот свет свою жену и детей. И разница между Бобби и Тревом была в том, что первый пропил и просрал свой талант – и убил свою семью, а второй бросил рисовать по своей воле, чтобы защитить свою семью, защитить Зака.
      Эта мысль была для Тревора чем-то новым, почти таким же сногсшибательным и оглушающим, как понимание того, что он, Тревор МакГи, любит Зака. Закари Босх – его семья. Да, именно так и обстояли дела на самом деле, и Зак не просто заменил Треву Розену и Диди – он стал его новой семьей, самым близким человеком на всем белом свете, единственным, кто имел значение. И теперь Тревор защищал то, что принадлежало ему по праву. Он мог, но больше не хотел рисовать. Никаких комиксов, никакой Птичьей страны, никаких трахающихся саксофонов, битников, наркоманов, мертвых джазменов и музыкантов-зомби. Ничего этого никогда больше. Ради безопасности Зака. И то, что Сэмми-Скелет стал похож на героя диснеевских мультиков, только подтверждало догадки Трева – он на верном пути, без него Птичья страна будет вырождаться, будет схлопываться до тех пор, пока не исчезнет совсем.
      – Я просто не хочу и не буду больше рисовать. Пора бы тебе это усвоить, Сэмми. И придумать новые уловки.
      – Больше не будет уловок, Тревор МакГи, – что-то или кто-то схватил его за волосы и сначала приложил затылком об зеркало, а после толкнул вперед так сильно, что Трев вписался головой в перегородку между туалетными кабинками. – Никаких больше уловок, ты, чертов ублюдок. Не хочешь рисовать – так ты и не сможешь. Никогда больше.
      Невидимая рука подхватила Тревора так легко, будто тот был пятилетним ребенком, и швырнула сначала на раковины, разбивая спиной зеркала и сшибая дешевые никелированные краны, а после – в дальний от входа угол, туда, где за хлипкой пластиковой дверью скрывалась подсобка уборщика.
      Трев не почувствовал, а скорее понял, что его рубашка, единственная пригодная для офисной работы, порвана на спине, и что спина кровоточит от обилия мелких ссадин, что губы у него разбиты, бровь рассечена, и левый глаз заливает собственная кровь. Он попытался зажать рану пальцами, чтобы остановить эту алую капель, когда что-то тяжелое и твердое ударило его по пальцам, заставляя отдернуть руку.
      – Ты больше никогда не будешь рисовать, мелкий сопляк! Слюнявый маменькин сынок, он, видишь ли, не хочет! Поглядите-ка, он отказывается рисовать. Ах ты, сученок!
      Носок тяжелого ботинка ударил Тревора сначала в живот, а после в челюсть, и он упал на серый кафельный пол, оглушенный, с головой, будто набитой ватой, и больше не видел ничего, кроме тяжелых остроносых ботинок с наборным кожаным каблуком и высоким голенищем. Такие когда-то носил Бобби МакГи, франтоватые броги, до смешного похожие на мамины новые сапожки...
      В воздухе запахло дешевым виски, блевотой, застарелым потом, прокисшим апельсиновым соком и секоналом, и от этих запахов Тревор едва не выблевал свои внутренности.
      Когда Бобби заносил молоток во второй раз (черт возьми, да, это был именно он, Бобби, мать его, МакГи собственной персоной, и в руках у него был тот самый молоток, которым он убил Диди и Розену), он целился более тщательно, и Трев инстинктивно подтянул под себя правую руку и прикрыл голову левой – той самой, которой он уже пытался закрыть рану, и на которой молоток уже оставил первые отметины.
      – Думаешь, спрячешься от меня, гнойная ты сука, драный педик? Когда я закончу с тобой, на тебе живого места не останется, ты, чертова тварь, ты пожалеешь, что я не прикончил тебя еще тогда, в первый раз!
      Первый удар пришелся на запястье. Потом предплечье, плечо... Тревор коротко взвыл и попытался броситься Бобби под ноги, схватить за штанины, свалить его с ног – но тот только рассмеялся, схватил Трева за шиворот, разворачивая к себе, выворачивая правую руку за спину, и снова швырнул его на пол, будто котенка.
      – Что же ты прячешь от меня свою драгоценную правую руку, если тебе все равно, сможешь ты рисовать или нет? Давай проверим, так ли она тебе дорога, как ты за нее трясешься, – каблук Бобби МакГи приземлился на пальцы Трева, молоток с запекшейся кровью на рукояти маятником качнулся у него перед глазами. – Если я по очереди переломаю тебе пальцы, вобью парочку гвоздей в запястье...
      Тревор поднял на Бобби залитые кровью глаза, но не увидел ничего выше молотка, свободно парящего в воздухе. Ситуация была безвыходной – если призрак хотел искалечить его, он искалечит его так или иначе, и навряд ли Трев сможет сопротивляться или защититься... от чего? От запаха секонала[2] и испорченного сока? От парящего в воздухе молотка и ботинок, живущих своей жизнью отдельно от тела?
      Он не поверил в свое счастье, когда в дверь туалета забарабанили, и молоток, будто лишившись сил, с грохотом упал на серый кафельный пол.
      – Помогите... пожалуйста... кто-нибудь...
      Искалеченной левой рукой Тревор потянулся к двери, все еще пряча правую за спину, попытался встать и почти мгновенно потерял сознание, просто провалился в небытие без единого сновидения. Но это было и к лучшему. В спасительной черноте не было страшной Птичьей страны, населенной призраками его семьи...

Комментарии:


[1] Отлично, Тревор. Молодец. (нид.)
[2] Секонал - на черном рынке, один из самых популярных барбитуратов (группа лекарственных средств, производных барбитуровой кислоты, оказывающих угнетающее влияние на центральную нервную систему. В зависимости от дозы, их терапевтический эффект может проявляться от состояния легкой седации до стадии наркоза. Ранее барбитураты широко назначались в качестве успокаивающих и снотворных средств. В настоящее время сфера их применения существенно ограничена.)