De wereld van barsten +29

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

8

6 октября 2015, 11:55
      В теории каждый человек имеет свой собственный особенный запах, и помимо биологии на него влияют и окружающие предметы: зубная паста, парфюмерия, домашние животные… так вот. Если смешать термопасту и въевшийся в кожу запах дешевого мыла, можно получить химический портрет компьютерного червя, нищего кладоискателя от мира высоких технологий, бродяги, продавшего по частям выброшенный лэптоп и выплавившего из его микросхем все золото. Или Маряйке де Бирс.
      А если еще добавить к ним тонкий шлейф блевотины с привкусом противозачаточных таблеток, приправить это черным кофе и вонью амстердамских каналов, то наверняка вышла бы ее самая точная персональная характеристика, составленная, к тому же, без единого слова.
      Впрочем, едва ли кто-то в этой жизни принюхивался к исходящим от нее запахам.
      Маряйке нравились детские мультики, диковинные железки, неон и стимуляторы, спрессованные в яркие умилительные таблетки и расфасованные в небольшие пакеты с пластиковой застежкой. Маряйке также очень нравился Зак: она считала его невероятно увлекающимся компьютерным червем, почти таким же, каким была она сама. Именно поэтому она отдала ему списанный лэптоп, который предназначался для возможных командировок кого-либо из технического состава. Он никогда бы никому не пригодился. Технический персонал не катается по командировкам. Ни за что.
      По утрам Маряйке пила цикорий с парой растворенных в нем ускоряющих таблеток и антидепрессанты, кормила пришедшую с работы сестру и иногда говорила с матерью по телефону, усугубляя и свою, и ее ностальгию. По правде говоря, всей семьей они не виделись уже несколько лет: с тех самых пор как Маряйке уехала учиться в Амстердам из родного Антверпена. А затем, спустя какой-то жалкий месяц на пороге ее съемной квартиры появилась и Анне, ее сестра. Она достаточно быстро устроилась работать проституткой: не то, чтобы они обе были ханжами; и все же Маряйке не представляла, как вообще можно выжить на этой работе. И, судя по тому, как часто тошнило сестру по утрам, судя по вечному запаху алкоголя, Анне не выживала. С каждым днем от нее самой и от ее личности оставалось все меньше: лишь бледная копия самой себя она слонялась по дому, спала, тщательно избегая солнца, а по ночам выпархивала: вызывающе накрашенная и не менее вызывающе одетая, на улицы возле Старой церкви.[1]
      Едва ли Маряйке была вправе говорить Анне о чем-то. В конце концов, именно ее работа дала Маряйке возможность выучиться на инженера. Она-то, наивная маленькая бельгийская дурочка, решила, что сможет и работать, и ходить на занятия одновременно, вот только нагрузка в университете оказалась слишком большой. Маряйке пожаловалась матери по телефону всего один раз – и уже на следующее утро на ее пороге стояла Анне. Она так ничего и не объяснила, просто через пару недель молча передала смятую пачку денег на учебу. Анне отказывалась отвечать на какие-либо вопросы, грубила и демонстративно уходила спать в свою небольшую комнатку, и постепенно в их совместной квартире появилось негласное правило: Маряйке не спрашивает, а Анне не отвечает. Будто их обеих устраивало абсолютно все. Вот только старшую сестру мучил призрак милой улыбчивой девочки, которой была Анне в детстве. Тот милый ребенок, который с трогательной наивностью обещал всегда защищать свою сестру, что бы ни случилось. Закрывая глаза, Маряйке видела ее, этот небольшой сгусток счастья и энергии, ей снились теплые сны про поездку на море, будто записанные на старую кинопленку, но каждое утро она не смела сказать, что в их жизни что-то разладилось.
      Между ними теперь была непреодолимая пропасть.
      Серое лицо Анне, напоминающее предсмертную маску, преследовало Маряйке даже на работе. Все думали, что она проводит большую часть времени наедине с обожаемыми железками и веселится, но на самом деле Маряйке бесконечно конструировала и реконструировала в своей голове возможный разговор с сестрой. Она говорила ей, что так нельзя дальше жить, предлагала помочь с другой работой или хотя бы купить билет обратно к матери, в Антверпен, но даже выдуманная ею Анне умудрялась уходить от ответов и отказывалась что-то менять. Это угнетало.
      Маряйке научилась жить в каком-то полуавтоматическом режиме. Так она окончила университет, благо, после колледжа ей нужно было проучиться всего пару лет; и так она теперь сидела на работе, говорила с начальством, обедала, паяла микросхемы… Маряйке было все равно. Эта серость лица впитывалась через кожу, заражала мышление, постепенно проползала и в ее сознание, душила и не давала вздохнуть. Она будто заразилась этой тотальной пустотой от сестры, и развлекал ее теперь только Зак. Он показался Маряйке добрым знаком, началом возможной светлой полосы и, наверное, если бы ее волновал сейчас хоть кто-то, кроме Анне, она бы сочла его симпатичным и пригласила куда-нибудь. Если бы в ее жизни был хоть кто-то, кроме…
      Но никого не было и не могло быть. Маряйке де Бирс справедливо считала, что имеет полное право ненавидеть жизнь и игнорировать все ее проявления: шумные тусовки, алкоголь и парней. Ничто из этого не имело никакого смысла. Даже вызовы к начальству она уже давно воспринимала философски: в конце концов, никто из тех придурков, которым было велено отвечать за нее, ничего не понимал в ее работе. Они мнили себя экспертами в области всего на свете просто потому, что смогли заработать достаточно денег, чтобы теперь сидеть в дорогих кожаных креслах. Маряйке парировала все их колкости, практически не приходя в сознание: там внутри, в своей голове она все равно продолжала спорить с сестрой об их будущем. И едва ли эти придурки могли сказать что-то важнее воображаемой Анне.
      – Мы бы хотели услышать ваше авторитетное мнение, – напыщенно начал шеф, надуваясь, словно воздушный шар. Маряйке кивнула, – Относительно нашего нового работника. Нам кажется, что слишком большое количество странностей, связанных с ним, имело место в последние месяцы. Возможно, вы могли бы как эксперт прояснить, верно ли мы рассуждаем.
      – Конечно, – улыбнулась она, делая вид, что крайне заинтересована в этом вопросе. Скорее всего, этот идиот не обратит внимание на нее, даже если она начнет ковырять перед ним в носу. Или если разденется догола. Он просто продолжит изображать из себя хозяина жизни.
      – Что означают наши последние сбои в работе сети? Замечали ли вы что-либо странное? Возможно, скачки напряжения? Слишком уж часто у нас отсутствует соединение, едва ли это можно считать нормальным.
      Сказано с нажимом. Скорее всего, они ждут, что она согласится.
      – Да, вы правы. Никаких видимых причин для сбоев нет.
      Пусть подавятся, ради бога. Ей совершенно наплевать, что они скажут. Сегодня после работы она снова напьется, чтобы набраться смелости, и, возможно, поговорит с Анне. Не может быть, чтобы точка невозврата была пройдена. Они еще выберутся из всего этого. Обязательно.
      – А что с лэптопом? Ну, вы помните, для командировок. Не то, чтобы он был нужен, но результаты инвентаризации выглядят подозрительно; будто его украли… – И снова этот тон. Что бы они ни говорили… Ах, да, лэптоп. Да, господи, кому он нужен.
      – Я отдала его оператору Закари Босху, ему он важен для работы.
      – А, понятно, – лживая улыбка. – Это ведь он пишет вам странные заявки на проверку, если я не ошибаюсь?
      – Да, он, – Маряйке, наконец, включила голову и заставила себя посмотреть на начальника осмысленным взором. Он что-то спрашивал про Зака, но зачем?.. – Там все в порядке, – несколько испуганно принялась объяснять она, – я думаю, он просто переработал, ну, знаете… Так бывает.
      – Конечно, знаем… – С тошнотворной улыбкой отозвался начальник, и от его тона Маряйке поплохело. Она слишком хорошо знала, что должно было за ним последовать. – Видимо, господин Босх не справляется с работой в такой сложной и большой компании как наша. Полагаю, нам придется с ним расстаться. Спасибо за вашу неоценимую помощь.
      

***



      Приказ об увольнении был у нее в руках. Тяжелый – настолько, что даже невозможно поверить, что он напечатан на чертовом листе бумаги, – и отдающий невероятной горечью. Она просчиталась. Она, черт возьми, могла быть отзывчивей и просто вникнуть в то, что ей пытались сказать. Маряйке в здравом уме не сделала бы ничего подобного. Это походило на какой-то уродливый фокус, выверт сознания, болезненно съежившегося вокруг одного-единственного человека.
      И теперь только она была за то в ответе. Маряйке настолько сильно душила вина, что она попросилась сама отнести приказ. Потому что их кадровичка – ебнутая ядовитая сука. Она будет злорадствовать, окатит Зака презрением, будет говорить по-голландски так быстро, что он вообще ее едва поймет. Вряд ли ему сейчас это нужно.
      Собравшись с мыслями и медленно выдохнув, Маряйке постучала в дверь операторской и, не дождавшись ответа, вошла. Зак смотрел в монитор с каким-то полным одержимости, надежды и ожидания лицом и даже не обернулся в ее сторону.
      – Привет?..
      – Hmmm… Hoi? Hoe gaat het ermee?[2] – она начала по-английски, но он даже не заметил. Маряйке вымученно улыбнулась: все-таки увлеченности этому присосавшемуся к монитору червю было не занимать.
      – О’кей. Ну, не слишком. Нам нужно поговорить, Зак.
      О, вот теперь он обернулся, стильно крутанувшись в своем офисном кресле как в фильмах про шпионов, и посмотрел на нее внимательно. Кажется, он уже понял, что ее попытки говорить на чужом языке не должны означать ничего хорошего.
      – Конечно, я тебя слушаю.
      – Это будет тяжело… выслушай меня, ладно?
      Немало сбитый с толку, но явно заинтригованный, Зак поднялся и уступил кресло ей. Маряйке трясло; наверное, это не могло укрыться от чересчур внимательного, словно усиленного электроникой, взгляда Зака. Он умел смотреть так, будто сканировал мир и видел те мельчайшие частицы, которые его образовывали. Возможно, именно это знание и делало его таким странным…
      Благодарно кивнув, Маряйке села и протянула Заку приказ.
      – Я очень сильно виновата, прости… меня вызвали, начали задавать глупые вопросы про тебя, а я… как-то растерялась. Не знаю, о чем я думала, но когда я поняла, к чему все идет, было уже поздно.
      Нет, она ни за что не расскажет, в чем было дело. Никто не должен знать о ее проблемах. И Зак – в особенности. Этот парень умудрялся цепляться за жизнь зубами, так что едва ли он оценит ее страдания. Он, вероятно, не найдет в них ничего страшного.
      Зак нахмурился и принялся читать написанное. Медленно, повторяя про себя, явно вчитываясь и бубня что-то, он пытался вникнуть в суть документа. И либо не понимал, либо просто не хотел понимать… Маряйке закусила губу и едва не разревелась.
      – Это увольнение. Они увольняют тебя… из-за меня! – Она поднялась, сжимая кулаки и повышая голос. Маряйке чувствовала себя просто кошмарно. И от того, как Зак замер, неверяще глядя на нее, ей точно не становилось лучше. Ему понадобилось несколько мучительно долгих секунд, прежде чем собраться с мыслями:
      – Нет, Мари. Они увольняют меня потому, что они ебучие корпоративные задницы. И потому, что они могут, только и всего. – Зак улыбнулся довольно искренне и легко приобнял ее за плечи, хотя в каждой черточке его лица отражался ужас. Маряйке даже не могла представить, насколько ему на самом деле было паршиво. – Хорошо, что моих вещей здесь не так много. Надеюсь, я могу оставить себе лэптоп. Только… куда я теперь должен пойти?..

***



      Рабочий день как раз подошел к концу, когда Зак закончил со всей бумажной волокитой и получил часть денег за отработанный месяц. Ужаснее всего было то, что он не мог вернуться домой и сказать обо всем Тревору прямо сейчас – в этом виделось что-то в корне неправильное. В конце концов, они словно поменялись местами. Будто одному всегда было суждено иметь работу, а другому – мрачной тенью шататься по опустевшей квартире.
      Он чувствовал себя так, словно в его голове появилась новая трещина. Возрадуйтесь, дамы и господа, мозг Закари Босха все же медленно разрушается под натиском времени, словно огромная железная колонна в Дели[3], постепенно просаживающаяся и ржавеющая так, что ни один человек еще не смог заметить это своими глазами.
      Зак никогда не делал такого уж большого культа из собственной гениальности, но теперь, когда на кону стояла ее потеря, внутри что-то болезненно сжималось. Кем он будет, если потеряет себя и станет обычным?.. Этот вопрос казался настоящим святотатством.
      И он бездельно и безответно слонялся по улочкам квартала Красных фонарей, разглядывал вывески и прохожих, пил в барах и отгонял от себя мысли о собственной посредственности. Они отравляли те кластеры его мозга, что до сих пор оставались работоспособными, постепенно захватывали сознание и уничтожали все самое лучшее, что в нем было. Зак даже испугался: а не уничтожит ли этот вирус его любовь к Тревору? Не будет ли так, что он вернется домой и ничего не почувствует?.. Но, к счастью, даже мысль об этом казалась верхом абсурдистской идеи.
      Зак рассуждал о том, что, возможно, ему тоже придется выбирать. Между ним и рисунками Трев выбрал его… теперь он должен сделать то же самое, ведь так? А возможно ли вообще сохранить себя в отношениях? Не отказываться ни от чего, тем более, от таких жизненно важных вещей?
      Уже шатаясь, Закари вышел из очередного бара. Он пил только пиво, но это странное пойло не было и вполовину таким токсичным, как он привык: Дикси было куда насыщеннее и всегда напоминало по вкусу воду из океана. Возможно, именно в этом и крылось коварство местных напитков: пиво шло легко, не оставляло почти никакого послевкусия, но быстро достигало мозга, заполняло его трещины и омывало уставшие нейроны, заставляя мир вокруг мигать перегоревшей лампочкой. Поднимаясь и едва находя дорогу до двери, Зак чувствовал себя восхитительно пьяным и счастливым. Обычно в таком состоянии он находил себе кого-то, с кем можно будет проснуться на утро. Того, кто будет достаточно милым и в равной степени пустоголовым, чтобы не доставать его потом слишком долго. Но нужно ли было ему это сейчас?..
      Конечно, нет. Он вернется домой, к Тревору, который непременно отчитает его, без слов пригвоздив к полу своими стальными глазами. За то, что Зак – маленький ребенок, который совершенно не умеет пить, но пытается выглядеть крутым и оттого тащит в рот любую гадость. Впрочем, эта мысль вызывала совершенно пьяную пустоголовую улыбку.
      Трев. Луч света. Единственная путеводная нить. Которая непременно приведет его домой, несмотря на странный неизвестный мир. Хотя, – Зак осмотрелся и пришел к выводу, что он знает это место. Птичья страна. Вон там, за углом, был тот самый кинотеатр, из которого он едва сбежал. Не хватало только того сибаритского саксофона, но его место теперь занимали странные, искаженные люди, которых Зак видел будто сквозь ярмарочные кривые зеркала. Это Птичья страна, чего удивляться. Это она играла с ним, посылала ему сообщения и портила электричество. Она эволюционирует и подстраивается под них, учится находить новые пути. Как это мило, в конце концов.
      Зак улыбнулся девушке-птице. В мочках ее ушей были изящные серьги с огромными павлиньими перьями, которые напоминали два ловца снов. В ее одежде цвета воронова крыла то тут, то там мелькали яркие попугайчики, путешествовавшие по изгибам ее хрупкого тела. Зак любовался ею, а райская птица, увидев его, улыбалась в ответ. Она помедлила, пару мгновений вглядываясь в черты его лица, а затем резко схватила Зака за руку и ее когтистые птичьи пальцы оставили на запястье легкий колющий след.
      – Пошли, – она дернула его в сторону темных переулков. – Пошли, пошли.
      – Эй, куда?.. – с легкой непонимающей улыбкой ответил Зак.
      – Как куда? Ты же хочешь, чтобы тебе было хорошо? Со мной будет лучше всех, – приговаривала она с ласковой улыбкой, то оборачиваясь на Зака, то вновь выискивая путь среди толпы туристов. Самое ужасное, что Закари не мог понять, на каком языке она говорит, и на каком он ей отвечает. Но, возможно, Птичья страна обладала волшебным даром стирать языковые барьеры. Вполне вероятно, учитывая ее способности и самообучаемость, которой позавидовали бы роботы Азимова.
      – Кто ты?
      – Неважно. Если будешь тихим, я даже дам тебе скидку. Не стесняйся…
      

***



      Этот день мог стать неплохим, но он обернулся полным провалом. Как всегда. Этот странный, скомканный разговор с начальством, когда она слишком поздно поняла, что к чему, увольнение Зака... Возможно, Закари Босх был прав, и в этом не было ее вины, возможно, эти надутые индюки просто искали, до чего докопаться, и нашли бы, с помощью Маряйке или без нее. Но девушка все равно чувствовала себя так, будто предала единственного человека, который мог бы быть ей дорог – кроме Анне, разумеется, кроме нее.
      Маряйке шла с работы, устало волоча ноги и совершенно не думая о том, куда и зачем она идет. В ее желудке, должно быть, еще плескались не до конца растворенные амфетамины и Прозак. Возможно, когда-нибудь эта адская смесь ее прикончит – но не сегодня, в этом она была уверена на все сто процентов. Сегодня она стала предателем и не заслужила того, чтобы отделаться так легко. Почему она так поступила с Заком, и был ли у нее выбор? А может быть, Зак был прав, и выбора не было с самого начала. Но значило ли это, что она не должна была попытаться?.. Вещества, на которых сидела Маряйке, не давали ответов, лишь делали голову гулкой, а ноги – бесполезными и тяжелыми.
      Сегодня она засиделась в офисе до поздней ночи. Рабочий день Маряйке давно закончился, но она продолжала, как заведенная, чистить старые кулеры, перепаивать платы, собирать обратно блоки, уже не вполне понимая, что и зачем она делает. Суть была в том, что Маряйке просто боялась столкнуться в дверях с Заком, напороться, как на нож, на его осуждающий взгляд, боялась услышать правду. Что это она виновата во всем. В его увольнении, в том, что случилось с сестрой... Он промолчал один раз, постарался ее утешить, но рано или поздно горечь всплыла бы наружу, словно труп, сброшенный в канал. Разбухшая, загнивающая правда, – под стать ее жизни.
       Анне... да, сегодня она уже не успеет поговорить с Анне. Как и вчера. Как было две недели назад. Как будет и завтра. Возможно, она просто ищет отговорки для самой себя? Маленькая, глупая, бесполезная Маряйке, которая не может и шагу ступить без своей крутой сестренки... Сестренки, которая вполне буквально рвет за нее жопу каждую чертову ночь.
      
      Квартал Красных фонарей – как она здесь оказалась? Скорее всего, воспоминания об Анне привели ее сюда. Не то место, в котором Маряйке хотелось бы оказаться в это время суток – не радовал даже любимый неон, которого здесь было в изобилии. Скорее всего, с высоты птичьего полета это место смотрелось как сияющее сердце города, от которого отходили тонкие, бледно-светящиеся улочки, постепенно затихающие у границ. Жаль только, в этом сердце не было ни грамма теплоты. Откуда ей здесь взяться, в конце концов. Это место было прошито холодом, сковывающим все и вся. Интересно, как же она здесь выживала, ее бедная, любимая Анне? Как она не сошла с ума среди этих птичьих клеток, где все вот так наизнанку, напоказ, на продажу? Кто-то схватил Маряйке за руку и произнес что-то веселое, судя по тону, но та лишь устало отмахнулась. Ее мрачные мысли прервала знакомая фигура.
      В нескольких метрах от Маряйке сосредоточенная Анне, с распущенными волосами в облегающем платье, шла за руку с очередным клиентом, неловко улыбаясь. Всего лишь совпадение, или шанс все исправить? Вот, оказывается, как это выглядело. Как ужасно, больно и грязно это смотрелось со стороны.
      Маряйке замерла, глупо открыв рот. Что она могла сказать? Что сделать? Возможно ли было как-то повлиять на все это? На эту чертовски неправильную и калечную ситуацию… Желудок болезненно сжался в приступе тошноты.
      Ты дашь им уйти вот так? Ничего не сделаешь?
      Она поняла, что время пришло. Нельзя было больше прятаться и отворачиваться от этого. Нужно действовать, прямо здесь и сейчас. Прибавляя скорости, Маряйке поспешила вслед за Анне и ее клиентом.
      – Stop je maar![4] – Почти в отчаянии воскликнула она и, догоняя, схватила парня за плечо. – Jij, gortig viezerd! De varken![5]
      Ей сложно было объяснить самой себе, что она делает, но развернув молодого человека за плечо, она тут же замахнулась и наотмашь ударила его своей сумкой с лежавшим в ней кулером от чьего-то компьютера. Она как раз сняла его сегодня, чтобы промыть и привести в порядок дома, и его вес в сумке придавал какую-то странную и глупую уверенность. Видимо, дело было в скачке адреналина, но Маряйке почувствовала себя очень сильной и отважной. Она перевела взгляд на ошарашенную Анне, которая в ужасе закрыла ладонями рот, а затем, постепенно осознавая собственный поступок, снова посмотрела на парня.
      На его щеке расцветал синевой огромный синяк; нос, из которого шла кровь, был до странного целым, но стремительно опухал. Всего лишь слезла кожа, напоминая ссадину, как было у нее в детстве на коленях, когда мать учила их ездить на велосипеде. Наверное, ничего страшного с ним не случилось, хуже всего выглядели глаза.
      Ярко-зеленые с узкими от боли, кричащими зрачками за тонкими стеклами очков, глаза Зака все еще не смотрели на нее обвиняюще. В них были лишь недоумение и тень страха, немедленно заставившие Маряйке ошарашено выронить сумку.
      – Mijn hemel, Zach[6]… Прости.

***



      От удара мгновенно развеялся весь хмельной дурман, и Зак посмотрел на Маряйке осмысленно и удивленно, пытаясь понять, что происходит. Его очки треснули, но то ли дело было в какой-то временной остановке, то ли в парадоксах его восприятия: трещины перед глазами появились не сразу, а отвалившаяся дужка умудрялась как-то держаться за ухом, вопреки законам физики. Зак даже испугался, что сейчас стекло ощетинится осколками в его сторону и, прицелившись, выколет ему глаза, но время вновь растянулось под неестественным углом и замерло.
      Кто-то вскрикнул, кто-то посмотрел на них удивленно, слышны были смешливые комментарии… Но большая часть людей все же постаралась обойти странную троицу по широкой дуге.
      Самое странное крылось в том, что реальность вокруг Зака резко переменилась. Что-то случилось с окружавшей действительностью, что-то ужасное и в корне неверное. Девушка, казавшаяся повелительницей райских птиц, теперь выглядела простой и человечной, а улицы перестали напоминать Птичью Страну. От такого грубого и внезапного проявления жестокости мир пошел трещинами, распался на осколки, брызнувшие во все стороны, впившиеся в его мозг, задевшие скулу и нос, лишь чудом не попав в глаза вместо стекол треклятых очков. Зак в панике зажмурился – и уже спустя мгновение на месте уродливого мира Бобби МакГи был квартал Красных фонарей со злой, воинственной Маряйке, подобной амазонке, на лице которой медленно проступал шок.
      Это была не ты, – хотел объяснить он ей, но лицо онемело. Это всего лишь осколки Птичьей страны. Не нужно, не бойся
      Наверное как-то так пытался успокоить Зака Тревор… Да, что-то подобное уже происходило. Неужели эти кровавые лопасти пытались дотянуться теперь до этой девчушки? Видимо, это уродское место признало его своим настолько, что стало ревностно оберегать его, отгоняя и калеча всех людей, которые могли бы стать Заку близкими.
      Что? Защищаешь так Трева? Не думаешь же ты, в самом деле, что я сбегу от него вот так? С первой попавшейся дружелюбной телкой? Или с этой проституткой…
      Зак попытался вздохнуть и болезненно сморщился, от чего все его лицо мгновенно прошило неразличимыми глазу ярко-алыми нитями агонии. Пространство под носом было стянуто пленкой из крови и соплей, продолжавших стекать из разбитых ноздрей, все остальное казалось опухшим, горячим и сюрреалистично мягким, словно заполненный гелем водяной матрас.
      Что именно было сломано и было ли вообще, – Зак не знал. Он чувствовал, как начинает кружиться голова, и с усилием заставил себя вдохнуть через рот. Несмотря на стянутость, ощущение было прекрасным: словно в его мозг вбросили огромное количество чистой, нефильтрованной энергии.
      – Кто она?.. Н-нет, неважно. Отвезите меня в больницу.
      Очень осторожно Зак постарался стереть кровь с подбородка тыльной стороной ладони, но лицо все также болело, и от этого простого жеста сделалось только хуже. Стоило Заку заговорить, как рот тут же заполнялся кровью, и теперь ее ржавый привкус оседал в уголках губ. Обе девушки помогли ему прислониться к стене дома, после чего райская птица подала голос:
      – Ik heb geen telefoon, – она перевела взгляд на Маряйке и, чуть поколебавшись продолжила, подозрительно щурясь. – Zusje, dit is jouw vent? Waarom heb je?..[7]
      В голове Зака эхом отдавались голоса обеих, как он теперь понял, сестер. В них даже было определенное сходство, вот только сейчас мозг отказывался анализировать их лица. Едва ли Зак вообще хотел вслушиваться в девчачий треп, но ему нужна была помощь. От кого угодно. От кого угодно, кроме Тревора, – потому что его в это вмешивать не стоило. Тогда Птичья страна снова попытается добраться до него… и, раз она покусилась на лицо Зака, на самое важное, что было у него после его драгоценного мозга, неизвестно еще, что она могла припасти для Трева.
      – Je mag een van mij lenen,[8] – он заставил себя опустить голову и открыть сумку, чтобы достать оттуда мобильник. Протянув его девушке, Зак слабо кивнул. Как ни странно, двигаться ему было легче, чем говорить. Это открытие позабавило Закари, и он дал себе обещание разобраться с этим, – потом, когда ему будет чуть лучше.
      – О’кей.
      Телефон взяла Маряйке и кратко объяснила врачам «скорой», где они и что с ним. Вернув телефон Заку, она, все еще пребывая в шоке, спросила:
      – Что мы им скажем?! – и пусть это было похоже, скорее, на полный театрального и комичного ужаса вопль как в дешевых фильмах, где каждый второй актер пытался переплюнуть предыдущего в своей бездарной игре, а не на здравую попытку мыслить, Зак все же был благодарен ей за то, что она говорила на английском. Сейчас воспринимать голландскую речь ему было тяжело: мешала боль, похожая на огромный иглистый шар, которая начисто лишила его возможности концентрироваться, захлестывая и накрывая с головой, как огромная волна. Зак чувствовал, что тонет, и держался в здравом уме только на силе своего упрямства.
      – Скажу, что мы гуляли, а я упал. Выпил, заплелись ноги… Алкоголя в моей крови должно хватить на такое… – он сплюнул кровь и постарался посмотреть на девушек осмысленно.
      За что? Этот идиотский вопрос преследовал его, но Зак ждал, когда Маряйке объяснится сама. Едва ли стоило пугать ее сейчас, тем более, ему бы не помешала помощь в больнице.
      – Зак… прости меня. Я просто… Не знаю, о чем я думала. Я увидела Анне с кем-то – и мне уже неважно было, с кем. Я такая идиотка…
      Зак прервал ее жестом, прося замолчать. Кажется, ему нужно быть осторожнее в своих желаниях, потому что сейчас у Зака не было сил разбираться со всем этим. И потом, едва ли он услышит от нее что-то более нормальное ближайшие два часа.

Комментарии:


[1] Квартал красных фонарей в Амстердаме расположен в историческом районе возле De Oude Kerk – «Старой церкви».
[2] Ммм… Привет? Как дела? (нид.)
[3] Делийская колонна или же Кутубова колонна – артефакт, ранее считавшийся неуместным. Шеститонная нержавеющая колонна, воздвигнутая в 415 г. н.э. Поломала много голов ученых, стала культом и собирала толпы туристов, пока не было доказало, что колонна все же подвержена разрушению. Ржавеет подземная часть, она же и постепенно разрушается. С момента этого открытия мистификаторы как-то поутихли.
[4] Остановись! (нид.)
[5] Ты, грязный извращенец! Свинья! (нид.)
[6] Бог мой, Зак… (нид.)
[7] У меня нет телефона. Сестренка, это твой парень? Почему ты?... (нид.)
[8] Можешь одолжить мой. (нид.)