De wereld van barsten +27

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

9

12 октября 2015, 14:10
      – Так значит, вы не видели лица нападавшего?
      Тревор покачал головой и тут же пожалел о своем поступке – голова закружилась, и его чуть не стошнило желчью на широкие пижамные штаны, белые в мелкий зеленый горошек.
      От офицера полиции, коренастого дядьки, говорящего на английском с едва заметным акцентом, пахло потом, дешевым одеколоном и сэндвичами с сыром и помидорами. Он сидел напротив Треворовой койки, с трудом примостив свой массивный зад на казенный табурет с металлическими ножками. После всей той дряни, которой его обкололи врачи скорой помощи, полицейский казался Тревору до боли забавным малым, эдаким странным парнем, похожим на насупленного дикобраза: такой же колючий, ощетиненный и дружелюбный.
      Сам Тревор полулежал на узкой передвижной койке, одетый в безразмерную больничную пижаму. Левая его рука, затянутая в гипс, из которого, как из раненного животного, запутавшегося в колючей проволоке, торчали металлические прутья и болты, висела в сложной конструкции, напоминающей одновременно и техногенную люльку на тросах и подвесах, и пыточный аппарат. Шесть переломов, трещины, смещения, удары нанесены тяжелым тупым предметом. Так, наверняка, было записано в протоколе дикобраза-полицейского. Правая рука Трева, опухшая, с посиневшими ногтями, но в остальном целая, лежала у него на животе, время от времени подавая признаки жизни: болезненно пульсируя или непроизвольно вздрагивая. Разбитые губы, покрытые корками, были смазаны чем-то горьким и стягивающим кожу, а рассеченная бровь отделалась всего двумя швами.
      Не так уж страшно – в сравнении с тем, что он сделал когда-то с Розеной и Диди. Он мог меня убить. Наверное, он и хотел меня убить.
      – Лица нападавшего вы не видели... – в голосе дикобраза-полисмена читалось недоверие напополам с сарказмом. – Но зато так хорошо рассмотрели его ботинки... и молоток, которым вам сломали руку. Это не кажется вам странным, мистер МакГи?
      – Молоток и ботинки маячили у меня перед носом, офицер. В отличие от лица нападавшего. Он ко мне не наклонялся, знаете ли. Брезговал, наверное.
      – И все же, вы утверждаете, что на вас напал американец...
      Тревор поморщился. Какого черта, что он нес, пока костоправы колдовали над его рукой? Неужели он на самом деле это сказал?
      – На меня напал американец. Он говорил на английском, с очень характерным акцентом. Южные штаты, все дела... я жил там какое-то время, трудно было не узнать.
      Молодой человек надеялся, что этого хватит для протокола. В конце концов, что еще он мог ответить? Что на него напал призрак родом из Америки? Арестуйте его, мистер полицейский, я знаю его имя и адрес?
      – И что же, голос нападавшего не показался вам знакомым?
      – Вообще-то показался, – Тревор фыркнул, – голос был похож на голос моего отца, Бобби МакГи. Проблема в том, что Бобби умер, когда мне было пять лет. Я сам обнаружил его труп, висящий в ванной на бельевой веревке. После того, как нашел тела матери и брата. А теперь кто-то с голосом Бобби нападает на меня в Амстердаме и грозится сломать мою правую руку, чтобы я никогда не смог рисовать. Вам не кажется это забавным, офицер?
      Треву показалось, что на какую-то долю секунды на дикобразьем лице полицейского появились настоящие, живые эмоции: недоумение, брезгливость, страх... Но и они тут же пропали, сменились на бесстрастную профессиональную холодность.
      – Вы американец, не так ли? Недавно подавали заявление об утере документов, получили разрешение на работу и проживание, оформили страховку, живете вместе со своим другом Закари Босом на съемной квартире по адресу Принсенграхт, дом двенадцать...
      – Если вы все знаете лучше меня, зачем спрашиваете? – Тревор устало закрыл глаза. От боли и обилия лекарств его клонило в сон, а скрипучий голос полисмена вкупе с его запахом и тупыми вопросами начинал утомлять. – Я рассказал вам все, что помню, но вы ведете себя так, будто я сам сломал себе руку в шести местах. Сидел на толчке и методично хуярил себя молотком.
Он усмехнулся и почти сразу же вслед за этим поморщился.
      Я говорю уже совсем как Зак…
      – Дверь туалета, мистер МакГи была закрыта изнутри. Мистеру Госсенсу, который вас обнаружил, пришлось выламывать ее плечом.
      – Спасибо старине Дирку, надеюсь, ему этот подвиг зачтется.
      Полицейский поднялся на ноги, и табурет жалобно скрипнул, освободившись от веса его массивного зада.
      – Выздоравливайте, мистер МакГи. Если вспомните какие-то новые подробности...
      Тревор кивнул, вкладывая в этот кивок все свои да-да, разумеется, я вам перезвоню, как только, так и сразу.
      Когда мистер дикобраз вышел из палаты, Трев попытался встать и найти свой мобильный телефон. Черт возьми, никто из этих придурков до сих пор не позвонил Заку... да потому, что он сам просил не звонить Заку, потому, что боялся вмешивать его во все это дерьмо! Часы на противоположной стене показывали половину десятого вечера. Закари, наверняка, не дождался его в кофешопе и вернулся домой.
      Наверное, он сейчас с ума сходит от волнения. О чем я только думал, когда просил врачей ничего ему не говорить... может быть, кто-нибудь догадался все-таки ему позвонить?
      Опухшей правой рукой Трев дотянулся до прикроватной тумбы, непослушными пальцами попытался схватить мобильник за антенну, подтянуть его к себе – но тот выскользнул в последний момент и упал на пол экраном вниз. Крышка аккумулятора отскочила в сторону, какие-то внутренности телефона закатились под кровать.
      – Твою мать... ну какого же черта...
      Тревор откинулся на сбившуюся подушку, снова закрыл глаза и попытался смириться с реальностью и дергающей болью в левой руке. Лекарства, которыми его накачали, начинали постепенно отпускать, и боль, та самая, острая, дикая, начинала постепенно проступать из-под химического дурмана.
      Это не правая рука. – Подумал он перед тем, как отключиться. – Если бы это была правая рука, я убил бы Зака левой... Но я не убью его, не убью... он будет жить... а я не буду больше рисовать... заставлю себя не рисовать.

***



      Как оказалось, эта странная сестричка говорила на английском. Хотя, черт возьми, чего было удивляться. В Нидерландах в них впихивают английский, в Бельгии добавляли еще и французский. Несчастные дети. Они чем-то отдаленно напомнили Заку поросль эмигрантов из Вьетнама или Кореи, облюбовавших Новый Орлеан. Эдди не раз жаловалась, что родители говорили с ней принципиально на корейском, да и один из случайных любовников Зака как-то посетовал, что не только его, рожденного где-то в Азии, родители заставляли читать на тарабарщине вслух, но и его братьев, которые не видели другой жизни кроме Французского Квартала и вообще могли считаться настоящими американцами до мозга костей.
      – Послушай его, – не слишком довольно отозвалась она полушепотом. Они уже успели сесть в скорую, где Заку вкололи какое-то обезболивающее, забинтовали лейкопластырем очки и запретили трогать нос, и теперь отправлялись в больницу. К счастью, ему хотя бы промыли лицо, освободив кожу от омерзительно застывшей корки, и остановили кровь, так что теперь умиротворенный бывший оператор Босх был на полпути в Нирвану и уже оттуда слушал препирания обеих девушек.
      Выяснилось также, что эту самую сестричку звали Анне, – нет, конечно же, она так и не представилась, просто Зак уловил это из разговора. Самое забавное заключалось в том, что Анне была куда хладнокровнее и выдержанней. Сейчас она поддерживала Зака в том, что Маряйке не следовало говорить о собственном промахе. Та была на таблетках, так что, вздумай копы ее проверить… они потом не отмоются никогда.
      – О, благодарю тебя, прелестная жрица, – фыркнул Зак и перевел взгляд на бывшую коллегу. – Мари, серьезно. Я напоролся сам. Упал. Если скажут, что траектория странная, я просто разведу руками. Мы, типа, гуляли вместе. Так что забей. Не вздумай говорить им, что это была ты.
      Не похоже было, чтобы они убедили Маряйке, но споры привлекали врачей. Которые, черт возьми, наверняка тоже отлично понимали английский. А это значило, что выбора у них не оставалось: Зак мог только надеяться, что более деловая сестрица сможет удержать Мари от глупостей. В этом был их единственный шанс. Если они начнут копаться и досконально проверять все, что связано с Заком, вполне возможно, они сделают запрос и в США, и тогда ему точно несдобровать. В тюрьму он все еще не горел желанием попадать; особенно учитывая тот факт, что ему уже удалось улизнуть из-под когтистых пальцев длинной руки закона. Причем, с таким блеском и помпой, что позавидовали бы и герои самых крутых фильмов.
      Машина подъехала к дверям какой-то больницы, где, как объяснили Заку, занимаются обслуживанием иностранных граждан. Во всяком случае, радовало то, что это покрывала его страховка, хотя тусоваться среди тучи эмигрантов, слушая их пеструю речь на разных языках, Заку сейчас не слишком хотелось. У него и без того раскалывалась голова от усталости и хмеля.
      Он заполнил какие-то документы, после чего сразу же был оправлен куда-то в подвал на рентген, а после – к какому-то придурку, который всматривался только в снимки, избегая взгляда самого Закари. Новости были не слишком радостные. Ссадины, гематомы и сломанный нос, – отличный набор, такого еще не было, – кисло размышлял Зак, пусть его и утешили тем, что кости можно вправить без каких бы то ни было затруднений. Право слово, это показалось бы ему детской шуткой, если бы не это наплевательское отношение и люди с повадками одичавших зверей, с каким-то остервенелым предубеждением отказывающиеся смотреть ему в глаза, словно что-то скрывают.
      В следующем кабинете его вновь обкололи каким-то обезболивающим и поставили съехавший нос на место, из-за чего вернулось кровотечение. Врач монотонным голосом сообщил, что у него даже не будет искривления, какое счастье…
      Комичность всего этого заключалась в том, что Заку, едва ли не впервые в жизни, было совершенно плевать на внешность. Он слишком беспокоился за свою свободу и за Маряйке. Неизвестно, что эта перепуганная девочка успела наговорить полицейским. А ведь его обязательно допросят, и если они разойдутся в показаниях…
      Заку поплохело. Его затрясло, руки и лоб покрылись испариной. Ему, черт побери, нужно было, блядь, срочно увидеть Маряйке де Бирс. Чтобы понять, что именно говорить.
      После того, как Заку вновь остановили кровь и забинтовали лицо, врачи оставили его в покое в приемной. Самое время было пошляться по коридорам и поискать двух долбанных психованных сестричек. Главное, чтобы его не застукали за этим, потому что тогда сразу станет понятно, почему их истории схожи. А им совершенно точно не нужно было вызывать никаких подозрений. Как в хорошем шпионском кино.
      Стоило Заку подняться, как к нему подошел взмыленный коп. Шикарно, просто лучше некуда!.. Теперь вообще бессмысленно было ждать помощи. Зак обернулся на сидящую за чем-то вроде стойки женщину: той было словно совершенно наплевать на блюстителя закона, – выдохнул и постарался успокоиться. Он все еще вооружен своим обаянием… он сможет сломать эту систему. Он должен, черт возьми, потому что иначе он может распрощаться со всем на свете.
      Совершенно не по случаю Зак задумался: а каково это, взламывать системы и правительственные сайты, банковские счета и телефонные линии как «клуб Хаос»[1]? То есть, заниматься любимым делом, быть извечным хвастуном и компьютерным червем, потихоньку уводить деньги оттуда, где плохо лежит, но при этом казаться своим даже среди корпоративных задниц и конгрессменских зануд? Не было бы это скучным: так прогнуться под систему? Или, возможно, именно так он сможет по-тихому подорвать все к чертям, самостоятельно подготовить свою большую красную кнопку детонации современной системы, на которую потом сможет торжественно нажать, ну, скажем, Трев, чтобы уничтожить все в едином массовом порыве?.. Или Зак просто вновь романтизировал самые скучные на свете вещи?
      – Закари Бос, не так ли? Инспектор полиции Яненс, – голос копа был усталым, а сам он напоминал щетку, которой только что отдраили всю эту клинику – от верхних этажей до самого подвала. Он говорил на английском с едва заметным акцентом и длинными паузами между словами – будто тщательно обдумывал каждое сказанное слово. – Принсенграхт, дом двенадцать, проживаете по этому адресу вместе с другом, Тревором МакГи, американцем, художником-иллюстратором в компании господина Ессэ. Вы видели лицо нападавшего, господин Бос? Сможете его опознать?
      Видя озадаченное и, наверное, до смерти перепуганное лицо Зака, полицейский перешел в наступление – по крайне мере, так решил Зак. Иначе на кой черт все это было?.. Он уже успел поднять все на Тревора – значит, дело явно было нечисто. Зак уже собирался огрызнуться в ответ, намекнув, что кто-то превышает свои полномочия, но не успел вставить и слова. Полисмен устало вздохнул и продолжил чуть более человечным тоном. Если копы вообще были людьми, в чем Зак время от времени сомневался.
      – Послушайте, господин Бос, я говорил с вашей подругой, Маряйке де Бирс…
      – Босх, – наконец-то взорвался Зак. Он не слишком любил свое полное имя – спасибо Джо и его вечному издевательскому тону, – и старался его избегать. Но впервые кто-то попытался исковеркать его фамилию, и неожиданно в Заке взыграло самолюбие и подернутое ностальгией уважение к старику. Видимо, сказывались тысячи километров расстояния, потому что в Новом Орлеане Зак и не думал скучать по своей семье… разве что по матери. – Моя фамилия читается «Босх»[2]. И какого черта я должен говорить с вами посреди коридора?!
      Полисмен посмотрел на Зака так, будто увидел небольшую, но безумно злую собаку. И этот взгляд сверху вниз раздражал еще сильнее; Зак сжал челюсти и, недобро щурясь, продолжил с вызовом смотреть на своего мучителя. Если до сих пор к закону он относился с усмешкой, то теперь считал, что имеет все основания его ненавидеть.
       – Так вот. Я говорил с вашей подругой, Маряйке де Бирс. Она несет какой-то бред о том, что вы гуляли, упали, сломали нос под странным углом в двух местах...
      – Так и было, – поспешил вставить Зак, но, по всей видимости, на монотонно бубнящего копа это не произвело никакого впечатления. Размеренность его голоса напомнила модем: такой же ничем не прерываемый писк, будто первичный и единственный звук во вселенной.
      – Я мог бы закрыть на это глаза, если бы всего полчаса назад в эту больницу не привезли вашего друга, Тревора МакГи. Ему сломали руку молотком в шести местах, господин Бос. Он, вероятно, знаком с нападавшим, но продолжает покрывать его, видимо, опасаясь расправы. Это ваш друг, господин Бос, вы знаете, кто на вас напал? Ваш американский знакомый, бывший любовник? Он прилетел в Нидерланды вслед за вами, не так ли?
      Зак заткнулся и, наконец, прислушался к копу, как только услышал вылетевшее из его уст «Тревор МакГи». Ошарашенный, Зак открыл рот и в который за день раз отказался поверить в те дурные вести, что приносили ему окружающие. Также глупо он, наверное, выглядел, когда Маряйке принесла ему приказ об увольнении, – с горечью подумал Зак. Уже даже не напрягало то, как этот Яненс перевирал его фамилию… Трев в больнице. У него сломана рука в шести местах ударами молотка. Мозг вылавливал эту информацию, она струилась по воздуху, вполне видимая, как музыка или запахи еды в дурацких Сумасшедших Мотивах[3].
      – Трев… он сейчас здесь? – Тупо поинтересовался Зак и не нашел ничего умнее, чем обернуться по сторонам, словно ожидая, что одна из бесконечных дверей сейчас распахнется, и оттуда покажется его любовник. – Это ведь не правая рука?
      – Не правая рука? Это имеет какое-то значение, господин Бос? – Коп покачал головой, будто сверяясь с собственными выводами. – А, ну конечно, ваш друг художник. Нет, ему сломали левую руку – но пытались сломать и правую. Думаете, нападавший знал, что Тревор МакГи зарабатывает на жизнь рисованием и наносил удары намеренно?
      Зак посмотрел на копа как на больного с мстительным удовольствием. Наконец-то у него появилось преимущество и шанс сравнять чертовы позиции. И совершенно неважно, что зерно истины в рассуждениях Яненса было… Зак готов был это признать. Он сам уже успел уловить эту связь: если сложить то, что Трев не сказал, кто на него напал, и то, каким образом сам Зак сломал нос, получалось, что дело было в долбаной Птичьей стране. А значит, руки ему ломали намеренно. Уродливые фрики из комиксной реальности не могли перенести вырождения собственного мира, как остроумно.
      – Вы с ума сошли, офицер! – улыбнулся в ответ Зак и хвастливо поднял голову. – Будь этот придурок действительно маньяком-мстителем, он бы сломал Тревору правую руку. А так он просто пытался его покалечить или ограбить. А теперь, если у вас нет никаких глупых бумажек, обязующих вести эту бесполезную беседу, я, пожалуй, пойду и проведаю своего друга.
      Он прихватил свои вещи и двинулся по коридору, как ему показалось, эффектно. Жаль только, Зак совершенно не представлял, куда же ему идти. Все-таки передумав, он затормозил и обернулся к копу с победной улыбкой:
      – А если Вы все же захотите уточнить, как именно я упал – думаю, Вы знаете, где меня искать.
      Господи боже, спасибо Маряйке. Или Анне. Или обеим сразу.
      Думать об своих проблемах у Зака не получалось, хотя, конечно, стоило бы поблагодарить обеих девушек как-нибудь потом. Сейчас в его голове было только одно-единственное имя, оно пульсировало в такт сердцебиению и становилось смыслом, целью и самим движением: Трев, Трев, Трев. Зак все-таки подошел к этой странной безучастной женщине за стойкой, которая выглядела так, словно существовала в какой-то параллельной реальности, и поинтересовался, в какой палате его можно найти. После этого Зак со всей дури побежал по коридорам. Он не бегал уже больше трех лет, а потому почувствовал себя выжатым как лимон, но он должен был увидеть Тревора как можно скорее.
      Не постучавшись, он залетел в палату и замер, тяжело дыша, вне себя от усталости, боли, гнева и страха.
      – Это ведь оно, да? Оно вернулось?

      В какой-то момент Тревору показалось, что он уснул, и ему приснился кошмар. По крайне мере, в привычной ему реальности совершенно не умещалось все то, что он видел и слышал. А все эти препараты, притупляющие боль, притупляли еще и сознание, и какое-то время Трев не понимал, кто перед ним, что перед ним, почему...
      Перед ним стоял Зак, безмерно печальный и усталый, с разбитым лицом и сломанным носом, сжавшийся и втянувший голову в плечи так, будто его вдруг стало вдвое меньше. Зак, которого не могло здесь быть. Зак, которому он так и не смог позвонить потому, что пару минут назад расквасил свой телефон.
       – Это ты, меня же не глючит? Ты настоящий, это не их проделки?
      Собственный голос прозвучал непривычно тихо и как-то по-детски жалобно. Тревор попытался сесть и протянуть Закари руки, но подвес, поддерживающий левую, упакованную в гипс, жалобно скрипнул, не пуская дальше.
      – Да, это я, – сумрачно отозвался Зак, подходя к Тревору и сканируя его взглядом. Его глаза считывали все невербальные сигналы, воспроизводили и конвертировали полученную информацию. Зак выглядел злым и расстроенным, на его лице попеременно отражались ярость и горечь, усталость и боль.
      – Оно вернулось... Бобби МакГи и его молоток. Копы нашли орудие преступления. Это тот самый, Зак, тот, которым он убил Розену. Он перенесся сюда из Америки. Следом за нами. Ему мало было того, что тот дом чуть не прикончил нас с тобой.
      Зак постарался улыбнуться:
      – Тише… Мы поговорим об этом потом, хорошо? Я тоже там был, – он понизил голос, подозрительно обернувшись по сторонам. – Оно управляло моей подругой. Заставило ее ударить меня. Но здесь снует эта чертова ищейка; нам нужно выбираться и как можно быстрее. Они сказали, когда отпустят тебя?
      Его глаза зажглись каким-то вдохновленным огнем. Наверняка Зак воображал себя героем какого-нибудь детектива, эскиза, выполненного в нуарном стиле. Кем-то вроде Сэма Спейда[4] в шляпе и плаще, с сигаретой, зажатой в тонких пальцах.
      – Ищейка? К тебе приходил тот полицейский-дикобраз с пожеванным лицом?
      Зак нахмурился и непонимающе переспросил:
      – Дикобраз? Хотя, нет, не отвечай, я тебя понял, – тут он усмехнулся и взъерошил распущенные и оттого торчащие во все стороны дреды. – Да, он.
      – Кто на тебя напал, что говорят врачи, Зак? Давно ты здесь?
      – Жить буду: врачи говорят, просто сломан нос, – он невесело усмехнулся, – Я здесь недолго, но его уже вправили, скоро заживет. Выдали пачку аугментина, еще какую-то дрянь... Велели промывать нос и показываться им, – Зак сморщился так, будто ему претила сама мысль о возвращении в подобное место.
      – Какого черта им всем от нас нужно?!.
      Вопросов было слишком много, и все они просто не помешались в пустой и гулкой от обезболивающих препаратов голове – Трев выплюнул их пулеметной очередь, даже не вполне понимая, о чем говорит, и не вслушиваясь в ответы. Он встрепенулся, вновь потревожив сломанную руку, которая тут же отозвалась глухой ноющей болью, скрутившей мышцы и заставившей подобраться. На какое-то мгновение он будто попал на страницы крутого детективного комикса, где дотошный полицейский достает главных героев, оказавшихся в затруднительном положении. Где его Зак, одетый в модную кожаную куртку с доброй сотней заклепок, курит тонкие сигары, где героиней второго плана непременно должна быть блондинка в красном платье, которая потом окажется убийцей или убитой. Он мог бы даже нарисовать такой комикс, он хотел бы однажды нарисовать нечто подобное. Если бы не Птичья страна. И не чертов Бобби МакГи с его вездесущим молотком.
      – Нет, не отвечай, – устало прервал он и свой поток мыслей, и явно не знавшего ответа на этот вопрос Зака. – Меня выпустят... Без понятия, если честно. С тех пор, как руку упаковали в эту штуковину, ко мне никто не подходил. Я даже не уверен, что смогу сходить поссать, чтобы не вырывать тут все с мясом.
Зак сочувственно вздохнул и лишь покачал головой.
      – Только не дергайся, Трев. Попробуем вытащить тебя отсюда.

Комментарии:


[1] Группа немецких хакеров, упоминаемая Заком в романе. Их недоказуемо обвинил в шпионаже в 1989 г. Клиффорд Стол в одной из своих книг, после чего они многие годы были «white hat» – «белыми» хакерами на службе у банковских корпораций.
[2] Зак читает свою фамилию как у Иеронима Босха, потому он имеет в виду «Бош» (в соответствии с принятой англоязычной транскрипцией). В то же самое время по правилам нидерландского языка это читается как Бос. Так что путаница вполне уместна.
[3] Looney Tunes (Веселые мелодии, Сумасшедшие Мотивы, etc.) — анимационный сериал Warner Bros., а также группа мультипликационных персонажей, которые первоначально являлись пародией на мультфильмы Диснея. Персонажи созданы Леоном Шлезингером в 1930 году. В отличие от мультфильмов Диснея, герои отличались особой жестокостью и грубостью друг к другу. Самым первым героем «Looney Tunes» был человечек Боско.
[4] Сэм Спейд — вымышленный частный детектив, главный герой «Мальтийского сокола» (1930) и ряда других произведений Дэшила Хэммета, впоследствии неоднократно экранизированных. Персона Спейда послужила основой для создания ряда других героев детективного жанра, а третья экранизация романа признана классикой жанра «нуар».