De wereld van barsten +29

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

10

19 октября 2015, 13:20
      Врачи оказались не слишком довольны тем, что Зак так лихо пронесся по коридорам и вытащил Трева из этого странного подвеса. В любой другой ситуации это бы только подкормило свободолюбивый дух Зака, но сейчас ему требовалось недолго побыть паинькой, чтобы убедить этих строгих, стерильных и пропахших смертью и кровью людей, что он отлично сможет позаботиться о Треворе и его переломе дома. Он использовал все слова, которые мог сказать на голландском, кивал с самым умным лицом, на которое только был способен, и обещал, что они оба будут часто показываться на консультации.
      Будто бы у меня есть выбор… Вы же выставите нас к чертям из страны. Меня так еще и за тунеядство.
      Неохотно, но в клинике согласились отпустить Трева, и следующие пять минут Зак вынужден был любоваться тем, как загипсованную сломанную руку достают из странного пыточного подвеса, напоминающего гамак времен Святой Инквизиции, в который непременно бы влюбился с первого взгляда Томас де Торквемада. Впрочем, Зак думал, что вся медицинская система пришлась бы по вкусу этому ревнителю веры. Возможно, он даже позаимствовал бы пару аппаратов для своих божественно важных дел. Томас де Торквемада – путешественник во времени. Такой сюжет непременно понравился бы Эду Соломону[1], возможно, он даже включил бы это в очередной свой фильм.
      Такси им вызвала Маряйке, она же в ультимативной форме решила за него заплатить. Не то, чтобы Зак был против компании сейчас, – Тревору могла понадобиться, помощь, но все же куда больше он хотел просто остаться вдвоем.
      Мари помогла им подняться в квартиру и совладать со всеми замками, после чего оставила на кухонном столе какой-то сверток, в очередной раз извинилась, виновато отводя взгляд, и наконец-то ушла. Зак удовлетворенно выдохнул и повернулся к Треву, холодный взгляд и ржавая улыбка которого тут же заставили его замереть. Когда они познакомились, мимика Тревора была скупой, словно математическая формула, выхолощенной как искусственные языки. Постепенно он научился смеяться, а Зак привык к его острой как бритвенное лезвие улыбке. И все же такого стигматически растянутого рта у Трева он раньше не видел.
      Возможно, сообразил Зак, дело было в том, что не только он еще узнавал Тревора. Тревор также все еще узнавал сам себя. Он наверстывал те двадцать пять лет обсессий, связанных с домом, и едва ли Заку следовало надеяться, что это потребует пары месяцев. Возможно, даже пары лет окажется мало. И потом, – Зак знал это слишком хорошо, – Трев был болезненно мизогиничен. Вполне возможно, что общество Маряйке причиняло ему вполне реальную боль. Такую же плотную, какую причиняла ему сломанная рука.
      – За что она извинялась? – тихо, но с нажимом произнес Тревор, и Зак едва удержался от того, чтобы не вздрогнуть. Выдохнув, он начал говорить. Он говорил так долго, что под конец его горло напоминало сведенный агонизирующий комок плоти, а руки и ноги казались ватными и неспособными ни на что. Тревор ни разу не прервал его. Он лишь подвел Зака к кухонному столу и одной рукой помог ему сесть, когда удостоверился, что Зак закончил рассказ. Трев устроился рядом и Зак, чувствуя себя до крайности разбитым, не зная, как быть дальше, прислонился к его боку и потянулся к свертку, оставленному Маряйке на столе. В нем Зак нашел разноформенные цветные таблетки, пару косяков и несколько кексов с псилоцибином. Ничего запрещенного, разве что в таблетках было что-то совсем невообразимое, и все же Заку было приятно такое внимание. Учитывая сложившиеся обстоятельства, им обоим не повредил бы хороший трип. Едва ли он станет откровением и поможет им решить все проблемы, зато точно порадует и разгрузит головы, даст шанс не думать о боли некоторое время.
      – Что скажешь? – Зак протянул ладонь и осторожно коснулся правой руки Тревора.
      Я знаю, что ты скажешь. Что в нашей жизни такая неразбериха, и накуриться кажется самым простым вариантом. Но это обман. Просто они хотят, чтобы мы это сделали.
      – Думаешь, сейчас самое время? – Тревор посмотрел на оставленный девушкой сверток с нескрываемым подозрением. – В больнице нас обкололи так, что до сих пор в голове какая-то сладкая вата.
      Он погладил Закари по щеке здоровой правой рукой, стараясь не задеть распухшими пальцами болезненную на вид ссадину и сломанный нос.
      – То был вечер трудного дня, и я работал как пес…[2] – С улыбкой протянул Зак. – А если серьезно, Трев, то когда еще?
      Немного поколебавшись, Тревор кивнул в ответ, но все же решил немного сменить тему. Раньше, когда они делились странными гнойными нарывами из прошлого, никто из них не задавал вопросов. Эта привычка отчасти закрепилась: они никогда не перебивали друг друга, но как и всегда в случаях, касающихся Птичьей страны, Трев был более нервным, чем обычно, а потому стремился понять и уловить все, что только мог рассказать ему Зак.
      – Значит, вы с этой... с Маряйке и ее сестрой провалились в Птичью страну, и она разбила тебе лицо, приняв за клиента сестры? Боевая девица... только немного с приветом, да?
      – Ага. Не хочу лезть в их отношения… А, ну еще меня уволили, как я и сказал. – Зак чуть помедлил и продолжил. – Я знаю, о чем ты думаешь. Ты пытаешься понять, насколько эта неорганическая агонизирующая тварь могла стать сильнее, если она дотянулась не только до меня.
      Как бы болезненно не было это осознание, Зак старался делать вид, будто не замечает, как отдаляется и замыкается Тревор. В конце концов, это была его мания на протяжении всей жизни. Едва ли Зак мог надеяться, что он так быстро откажется от этого жуткого дома. Тревор смотрел пустым взглядом куда-то мимо Зака, словно сквозь него, и казалось, у него уже не было возможности вернуться из того, во что засасывали его завихрения его собственного искалеченного сознания.
      – Трев, посмотри на меня, – было видно, каких усилий это стоило, но Тревор ответил осмысленным настороженным взглядом. – Ты неправ. Эта чертова хрень не стала сильнее. Он слабеет… Тогда он выхватывал не только людей, но и времена, эпохи… Я был там; ты знаешь, что я был там. Ты знаешь, что я видел. Он дотягивается до всех, кто может быть для тебя важен. И, видимо, теперь для меня тоже, ведь я важен для тебя. Он слабеет, да. Но он учится.
      У него поразительный искусственный интеллект… Люди едва ли смогут создать нечто подобное.
      Не было похоже, чтобы Тревор полностью согласился с ним, но, во всяком случае, он вышел из того странного ступора, выплыл из затягивающего его водоворота.
      – А этот дикобразий коп? Какого черта от тебя хотела полиция, Зак? Тебе он тоже пытался втирать, что ты напал сам на себя, чтобы получить страховку и компенсацию?
      – Кстати, нет. Он говорил тебе это? – немало удивившись, Зак закусил губу и задумался. – Он нес мне какой-то бред. Решил, видимо, что я крутая рок-звезда, у которой есть безумный фанат-преследователь. Как Марк Чепмен[3] или вроде того.
      Тревор в ответ недовольно скривился, неловко приобнял Зака за плечи и затих. После возвращения домой он стал молчаливым и каким-то... скомканным? Сломанным? Пожалуй, к нему подходили оба описания. С втянутой в плечи головой, волосами, забранными в хвост, синими кругами под глазами, непривычно тихий и бледный, он казался невидимой половиной себя самого, бледной тенью Тревора МакГи, привыкшего называть себя Блэком.
      Два эмигранта с полулегальными документами... Интересно, Трев тоже думал о том, что привлекать внимание полиции было бы последним, что им следовало делать в этой стране?
      Зак проследил взгляд Тревора – тот рассматривал покалеченную руку, залитую гипсом как слепок для статуи. На его лице не отражалось ничего, даже тени презрения к собственному состоянию, и это не на шутку тревожило Зака.
      – Эй. Мы же знаем, что это не мой бывший безумный любовник, – стараясь увлечь и отвлечь Тревора, прошептал он с улыбкой. – Не думай об этом. Давай просто съедим или выкурим что-нибудь.
      Да! – Пронеслось в голове Зака. Сработало. Тревор оторвался от созерцания своей левой руки, этого монстра Франкенштейна, лежащего на столе, будто отдельно от остального тела, потянулся к пакету, оставленному Маряйке, и повертел в руках туго скрученный косяк.
      – Я боюсь того, что могу увидеть. У меня и в здравом уме приходы один краше другого... даже слишком реалистичные. Да и у тебя с этим ничуть не лучше. Они круто взялись за нас, эти ребята. Дом докопался до нас даже здесь...
      – Не думай сейчас об этом. Этой твари не запугать нас.
      – Паровоз? – Тревор улыбнулся Закари, протягивая ему косяк. – Давай накурим друг друга так, чтобы в ушах звенело от зеленого дыма.
      Зак победно улыбнулся, чувствуя, как что-то жаркое и сладкое, амбивалентно знакомое и одновременно неизведанное раскрывается внутри него и расцветает огромным цветком. Паровоз… отличная идея. Зак опустил голову, глядя на Тревора без очков, позволяя искалеченной оправе съехать так низко, как только давала повязка, и прошептал так призывно, как только мог, посылая невербальный сигнал, способный долететь до других галактик, эхом отдающийся во всей вселенной:
      – Только если это сделаешь ты. Накури меня, Трев.

      Накури меня, Трев. Поцелуй меня. Трахни меня. Сделай так, чтобы мне было хорошо, Трев...
      От слов Зака звенело в ушах и, вопреки боли в сломанной руке, сладко тянуло внизу живота.
      – И что ты будешь делать со мной, если я накурюсь раньше, чем ты?
      Не удержавшись от сиюминутного порыва (и плевать, что оба они выглядят сейчас, как две сломанные куклы, в которых на поверхности только усталость и ни капли сексуальности), Тревор поцеловал Закари – очень осторожно, бережно, пытаясь не задеть болезненного вида отек, в который превратилась верхняя часть его лица, улыбнулся, как мог, нагло и почти плотоядно.
      – Я накурю тебя... как ты хочешь...
      Неловко орудуя только правой рукой, он раскурил оставленный Маряйке косяк, втянул в легкие липкий даже на вкус густой дым и выдохнул его в рот Зака – почти целуя, едва касаясь губами губ, чувствуя вкус его слюны и запах его кожи, к которому примешались запахи запекшейся крови и антисептиков. И теперь – еще и запах мягкой голландской травки, смолистый и чуть горьковатый.
      Все, что происходило с ними сейчас, всколыхнуло в Треворе воспоминания об их первой с Заком встрече. Тогда этот совсем еще мальчик, неземной и запредельно красивый, едва касался его губ, вдыхая в его рот едкий, горько-сладкий дурманящий дым, а Тревор впервые в жизни думал о том, что стоит лишь слегка качнуть головой, доведя начатое до логической точки, и этот поцелуй станет первым в его жизни. Тогда он думал, что и единственным в его жизни.
      – Ты ведь подкатывал ко мне тогда? В Потерянной Миле? – Трев выдохнул в рот Закари новую порцию зеленого дыма, мягко поцеловал его в губы и неловко прижался, стараясь не потревожить лежащую на столе загипсованную руку. – Я понял это... только сейчас. – Шепнул он тихо, касаясь губами мочки закового уха. – Но влюбился в тебя еще тогда.
      – Я тоже люблю тебя, – немедленно отозвался Зак и ненадолго замолчал, концентрируясь на ощущениях зеленого дыма, проникающего в легкие, оседающего на их стенках и двигающегося дальше по бесконечным лабиринтам организма. – М-м-м… Нет, знаешь… – голос его стал почти мечтательным. – Тогда я решил, что ты поразительно умен, красив, талантлив и опасен. Но ты мне понравился; я не хотел просто пустого траха. – Зак протянул руку и взял тлеющий косяк из пальцев Тревора, чтобы медленно затянуться и выдохнуть струю дыма его в рот. – И в этот момент что-то сломалось. Я ведь решил, что ничего не будет, но мое либидо меня предало и отказалось подчиняться. И я подумал: пусть. Ладно, один малюсенький сбой, – и все. Я после этого успокоюсь.
      – Я рад, что ты не успокоился, правда. Я сам навряд ли решился бы на первый шаг. Да что там, я просто не знал, как и что говорить... и стоит ли что-то говорить. – Трев улыбнулся почти блаженно. Собственный голос звучал глухо и откуда-то издали, а малахитовая зелень заковых глаз стала вдруг бесконечно близкой и бездонной, затягивающей, опасной – но не пугающей, нет... Тревору хотелось тонуть в этих глазах сейчас и до конца жизни. – Я рад, что ты не успокоился, – повторил он, чувствуя, как тугой зеленый дым впитывается в кровь и несется к мозгу со скоростью обезумевшего поезда. – И я рад, что у меня самого хватило ума понять, что это и есть любовь, что я не смог бы уснуть в одной постели с чужаком.
      Он подумал, что все их проблемы могут запросто отступить на второй план. Зак был прав: они справятся. Эти чертовы призраки слабеют и скоро оставят их в покое. Это просто предсмертная агония уродливого мира Бобби.
      – Ага. Хотя мы вели себя как придурки! – Зак тихо рассмеялся и замолчал, бросив долгий немигающий взгляд ящерицы на сломанную руку Тревора. – Давай возьмем побольше всего и устроимся на кровати? Косяк, пепельницу, лекарства, грибы… – Он поднялся и потянул за собой Тревора за здоровую руку. – К черту все! Устроим свой маленький праздник посреди чумного города?[4]

***



      Зак смотрел в потолок, и мир вокруг него скачкообразно менялся. Лица он и без того не чувствовал, но странные озвучения рук и ног, покалывающие ладони, теплый и аккуратно давящий на грудь воздух, стремящийся лишь прикоснуться, но не раздавить...
      На стенах расцветали, сплетались и росли как грибы-паразиты тонкие провода, источающие мягкий неоновый свет ночных вывесок Амстердама. Они были неким странным условным переходом, точкой соприкосновения и пересечения киберпространства, урбанистической реальности и так сильно, так жарко желаемых Заком иллюзий о футуризме, основанных исключительно на глупых дурацких фильмах.
      В состоянии близком к экстатичному, он чувствовал себя незначительным и атомически маленьким, но вместе с тем неполным. Что-то в его естестве противилось его недолгому одиночеству. Из жизни Зака исчезло все, кроме проводов и неоновых приходов, но он не сразу понял, чего именно не хватает в этом тесном мирке. Зак перевернулся на бок и почти неверяще посмотрел на Тревора. Тот был здесь. В этом пространстве, в этой щели в реальности, в той изнанке вселенной, в которую затянуло Зака. Он чувствовал себя так, словно находится в контрольном пункте вселенной. Откуда он мог наблюдать любую точку времени-пространства.
      Зак протянул руку к Треву, но его кожа под пальцами оказалась зыбучим песком. Комком электростатики, наскоро сшитым из отходов энергетического биомусора. Его не было там, где он должен был быть. Оболочка его тела не вмещала ни разум, ни его творческий дух, а потому весь Тревор был где-то на несколько футов впереди, посреди их комнаты, возле окна, куда Зак не мог прорваться из своей карманной вселенной, из этой глупой пристройки, сделанной каким-то высшим существом. Так, бывало, делали в не слишком богатых семьях – типа его собственной, – когда на свет рождался очередной ребенок. Его комнатой становилась покосившаяся пристройка, сделанная наспех пьяным отцом. Возможно, это бы ждало братьев и сестер Зака, если бы они у него были.
      Тревор был сфокусирован на чем-то, но понять, на чем, было невозможно. Зак бездумно касался его песчаной кожи, покрытой картой мурашек, и даже не пытался понимать, что происходит. Изображение на его персональном экране то обретало четкость, то вновь расплывалось, в такт стучащей крови в висках. Этот стук был сродни чему-то музыкальному, но на покрытом трещинами мозгу Зака он сказывался только негативно. Шифр Азбуки Морзе – Зак был в состоянии понять, что кровь передавала ему сигнал через точки и тире, но совершенно не мог и не хотел на них концентрироваться.
      Этого нет, – просто сказал он себе, а затем повторил вслух.
      – Нет, я тоже ее вижу, – и с этими словами Тревор вернулся в его реальность, прижимаясь своим ребристым боком к груди Зака, а Зак удивленно посмотрел на любовника в ответ.
      – Видишь… кого? – хмурясь, спросил он. Трев, конечно же, мог что-то видеть. Это ведь был просто трип, но… Что-то уже давно уверило Зака, что не все их глюки одинаково безобидны.
      – Ее, – упрямо ответил Тревор.
      – Частотная иллюзия?[5] – поинтересовался Зак, но Трев не ответил.
      
      Частотная иллюзия… это сочетание слов ни о чем не говорило Тревору, слова плавали вокруг него клубами зеленого дыма, на несколько минут зависая перед глазами и растворяясь в бликах неонового света, проникающих в комнату с улицы. Иллюзия, частота... частота иллюзии... в голове гудело от слов, которые казались лишними в это время, в этом месте, на этом кусочке пространства. Их с Заком ложе будто бы вновь перенеслось на баржу, где они снимали комнату первые несколько месяцев, и теперь их тела вместе с постелью, вместе с комнатой и всем домом мерно, едва заметно покачивались на волнах, пропитывались влагой, собирали на себе капельки конденсата на губах, скулах, веках... в какой-то момент вода начала капать с потолка, но капли не долетали до пола и повисали в воздухе причудливыми узорами; под потолком собирался туман, дребезжание запотевших окон напоминало звериный вой или плачь ребенка. В какой-то момент Тревор понял, что замерзает, и попытался прижаться ближе к Закари, но его тело оказалось холодным, как ледяная скульптура, а его губы, глаза и ресницы были покрыты мельчайшими каплями воды. Будто усыпанные бисером, глаза Зака вдруг сделались еще больше и еще прекраснее: малахитовая зелень отразилась в тысяче зеркал, перемножилась сама на себя, утопила Трева в зеленой воде и заставила захлебнуться от восторга.
      – Кого ты видишь, Трев?
      Голос Закари звучал будто издалека, и его губы, покрытые россыпью водяных искр, будто и вовсе не шевелились.
      – Ее, – Тревор прижался к Заку и провел пальцами по его волосам, глазам и ресницам, смахивая мельчайшую водяную пыль. – Розену Блэк. Она уже давно здесь стоит. С самого начала.
      С начала чего? Тревор поймал себя на мысли, что не может вспомнить, как долго они с Заком лежат вот так, раскачиваясь на волнах и покрываясь влагой. Возможно, Зак даже спрашивал его о чем-то несколько раз, но он не заметил. Все началось, когда они решили перебраться на постель... и эта вода... и Розена...
      – Это трип. Просто грибной трип.
      Собственный голос будто вывел Тревора из оцепенения. Ощущение времени и пространства вернулось так быстро и внезапно, что от неожиданности он вскрикнул и резко сел на постели, неловко опершись на поврежденную руку, зашипел от боли, прижимая загипсованную конечность к груди.
      Мерное покачивание баржи исчезло вместе с промозглой сыростью и плачем оконных стекол. Не исчезла только Розена Блэк, которую даже сейчас Трев наотрез отказывался называть Розеной МакГи. Не просто реальная – она казалась какой-то гиперреальной, как киношный спецэффект, когда резкость наводится на главного героя, и его фигура будто становится четче и как-то больше, в то время как мир вокруг размывается и превращается в аморфную кашу.
      Тревор мог бы поклясться, что может сосчитать все волоски на голове Розены, все цветы на ее яркой хлопковой блузе, каждую заклепку на модных вышитых джинсах с нарочитыми дырами на коленях. Эти самые джинсы не давали покоя Диди из-за обилия заклепок и вшитых в пояс колокольчиков и небольших зеркал – брат таскал их на голове, будто диковинную шляпу, и штанины волочились за ним по полу странным двойным шлейфом. Помнится, мать смеялась, а Бобби почему-то злился и называл Диди девчонкой...
      Женщина стояла лицом к окну, опершись на широкий подоконник, и ее правая рука была вывернута под неестественным углом. Широкие рукава блузы скрывали очертания, но, очевидно, рука была сломана в нескольких местах. Кисть казалась раздробленной и неумело собранной заново каким-то хирургом-недоучкой, наскоро стянувшим плоть на суровую нитку.
      Тревор не сразу рассмотрел застарелые бурые пятна на пестрой одежде – плохо застиранные следы запекшейся крови. Кровь была повсюду – на обуви Розены, в ее волосах, под ногтями, сломанными и неумело обрезанными...
      Будто кто-то пытался привести ее в порядок. Придать телу более пристойный вид. Возможно, это сделали в похоронном бюро, но почему они решили хоронить ее в этой одежде?
      Что-то в этой реальности было не так, что-то не сходилось. Мысли Трева казались ему слишком тяжелыми, слишком громоздкими, не умещающимися в голове. Причинно-следственные связи терялись, логические цепочки рушились, как карточные домики на ветру. Розена была мертва. Розена была жива. Ее не могло здесь быть. Она была здесь. Все происходящее не было реальностью. Все происходящее было более чем реальным. Слишком реальным. Слишком детальным. Вплоть до тонкого, едва уловимого запаха духов, которыми пахли волосы Розены в тот день, когда Тревор в последний раз видел ее живой.
      – Мам?
      Женщина оглянулась и посмотрела на Трева невидящими белесыми глазами. Яркую радужку будто подернуло молочной пеленой, но даже сейчас правый глаз казался розоватым от крови. Правый висок и размозженный лоб прикрывали распущенные волосы. Кто-то явно пытался придать Розене более живой вид. Возможно, она сама хотела казаться менее мертвой. Не такой пугающей. Не такой, какой запомнил ее Тревор, какой рисовал ее снова и снова...
      – Мам, я...
      Нужные слова застряли в горле. Трев хотел бы сказать, что не боится, хотел бы извиниться за свои рисунки, за свою слабость, за то, что не смог спасти их с Диди, но вместо этого просто во все глаза смотрел на то, как Розена Блэк медленно, подволакивая ногу, идет к его постели.
      – Бедный мой мальчик.
      – Трев… Трев, о чем ты? – не на шутку встревоженный Зак заставил себя встряхнуться и отделить атомы своего существа от атомов Тревора и пропахшего потом матраса. Это резкое движение, – сесть вслед за Тревором, вечно следовать за ним, – разорвало тонкую паутину приятного трипа. Враз заболели нос, скула и шея, словно его только что ударила Маряйке, и сведенные мышцы отказывались напрочь отпустить этот момент.
      Трев вздрогнул и попытался обернуться, но холодные узкие ладони легли на его голову, и он закрыл глаза, все еще боясь поверить в происходящее, подался вперед и здоровой правой рукой обнял мать за ноги.
      – Мой бедный мальчик, что он сделал с тобой...
      – Тревор! Черт возьми, Тревор Блэк, ты меня слышишь?! – уже окончательно испуганный Зак попытался потрясти Трева за плечо, но рука прошла сквозь плоть, будто сквозь голограмму. Тонкая рябь выключенной телевизионной передачи передалась от исчезающего тела Тревора в пальцы Зака волной мурашек. Но эти прикосновения казались Треву чем-то эфемерным, фантомным. Пальцы Розены, напротив, казались твердыми, будто одеревеневшими – неловкие, негнущиеся, они дотрагивались до головы и плеч Трева, и каждое прикосновение отдавалось ноющей болью под ребрами. Близкий к тому, чтобы расплакаться, он замотал головой, попытался улыбнутся, прижимаясь щекой к холодному, мертвому животу Розены.
      – Все в порядке, мам, правда. Это всего лишь перелом. Ничего серьезного. Нет, правда... то есть я... – Тревор открыл глаза и, набравшись смелости, будто перед прыжком в воду, посмотрел на мать. – Ты ведь правда здесь, мам? То есть, я хочу сказать, ты не просто галлюцинация и не какой-то грибной приход?
      Женщина покачала головой, от чего тщательно уложенные волосы съехали на бок, открывая взгляду зияющие раны на лбу и на виске: белесые обломки кости, повисшие лоскуты кожи, запекшиеся кровавые корки...
      – Я не знаю, мой хороший, – серые губы Розены Блэк разъехались в подобии грустной улыбки. – Я не знаю, почему я здесь. Но я знаю, что нам нужно торопиться. Тебе, мне... и твоему Закари тоже. Всем нам нужно торопиться, Тревор, пока он не опомнился и не вернулся. У нас мало времени, мой мальчик.
      – Трев! – еще слышалось эхо голоса Зака. Тот кричал, срывая горло, но не мог докричаться. Мертвое, но прекрасное в своей извращенной красоте, лицо Розены на мгновение приобрело недовольное выражение:
      – Инициативный, живой мальчик… его нужно чем-то занять. Он скоро вернется, я не могу терять время.
      В этот момент в голове Зака, уже уставшей от всей этой непонятной мистики, зажегся последний спасительный огонек: электричество и свет сплелись в одно яркое плотное физическое тело, которое толкнуло Зака к выключателю. Расступались неоновые провода, отползая от него, словно наделенные интеллектом. Они расчищали путь и вели его, словно по дикому лесу. Они колебались от передвижений горизонтальных пластов воздуха, словно молодые побеги кудзу. Но думать о красоте этой техногенной реальности казалось невозможным. Нечто, какая-то неведомая сила, словно вяжущая по рукам и ногам нить Идеи – как пограничное состояние между киберпространством и глупыми корпоративными мультфильмами, которые ненавидел Тревор, – вела его, хватала за грудки, щекотала изнутри веки и проникала в мозг. Ведомый ею, Зак щелкнул выключателем, на мгновение почувствовав себя так, словно он отправляет сигнал по модему и ждет соединения… но сеть не ответила ему.
      Свет не зажегся.
      Густая темнота вмиг стала плотнее и тяжелее, накрыв удушающим покрывалом всю квартиру. Она клубилась словно пар или туман, и в ней яркими пятнами света выделялись лишь две нарисованные флуоресцентными карандашами фигуры. То были тонкое, сведенное шоком и агонией, полупрозрачное тело Тревора на кровати и оставленный открытым лэптоп. От них исходил мягкий приятный свет; исчезли провода со стен, растворилась та яркая реальность трипа, которая пленила Зака. Испытывая легкое разочарование, он попытался было сконцентрироваться на Треворе, но глаза, обретшие собственное сознание, уткнулись в светящийся монитор лэптопа. Батарею которого накануне Зак собственноручно высадил, и теперь, без электричества, компьютер не мог работать… но работал. Вот только на экране не было никаких привычных и знакомых вещей. Ни монитора загрузки, ни самой системы… там были чертовы долбаные символы с чертовым долбаным кодом. Издалека Зак не мог рассмотреть, что именно там было написано, однако общий силуэт за счет игры белого и черного складывался в похожий на карандашный набросок рисунок.
      – Идиотский трип… – вздохнул Зак и оглянулся в поисках очков, которые обнаружились возле лэптопа. Его мозг перестал думать о Треворе. Ничего не существовало в мире Закари Босха, кроме компьютера и изображения на нем. Лишь какая-то малая часть сознания отдавала себе отчет в том, что происходящее неправильно, но… Картинка, ставшая четкой, напоминала вырванный из комикса лист, или, возможно, целый разворот. На нем был изображен человек, голый по пояс и сидящий в кресле из сплетенных проводов. Его голова была подключена к чему-то, но человек выглядел расслабленным, он сидел, закрыв глаза, и, как казалось Заку, рассылал какие-то сигналы.
      Быть подключенным к кибепространству, быть впаянным в него, – это можно было бы назвать самой восхитительной и самой безумной мечтой Зака. В отличие от прошлого рисунка, этот поверг его в почти детский восторг. Он словно очутился в самой желанной для него сказке. Во всяком случае, так было до знакомства с Тревором.
      С кем? Тревор?
      Зак, чудом вспомнивший это имя, оглянулся на своего любовника и замер. Тот говорил что-то, глядя в пустоту, беседовал, размахивал руками. Закари хотел встать и подойти к нему, но на мгновение ему показалось, что он потерял контроль над собственными ногами. Те словно перестали ходить. Насмерть перепуганный, Зак все же смог разогнуть колено и даже предпринял попытку подняться, но какая-то сила вновь пригвоздила его к стулу. Она показала ему, что не сделала ничего плохого с физическим телом, но не собиралась отпускать. Закари оставалось лишь наблюдать за растворяющимся Тревором, который беседовал с невидимым собеседником.
      – Он скоро вернется? Бобби? Ты о Бобби говоришь? Зачем ему возвращаться? Ведь он отпустил нас тогда... Дом нас отпустил. Мне казалось, он хотел, чтобы я стал художником, он потому и не убил меня тогда, разве не так? А теперь он здесь, и он сводит меня с ума, убивает все, что мне дорого... я не понимаю... чего он хочет, мам? Почему он преследует меня?
      Тревор покачал головой, на минуту ответ взгляд от мертвых глаз Розены, от черного провала ее ссохшегося рта и резко очерченных скул, посмотрел на Зака, сжавшегося на стуле рядом со своим лэптопом. Что он видел в своих кошмарах, его Закари? Видел ли он Розену Блэк, или в его приходах оживали другие призраки? Минуту назад он сидел, уставившись в погасший монитор, и улыбался, будто сумасшедший, а теперь, словно разбуженный голосом Трева, смотрел на него во все глаза... но не видел. Или, может быть, видел кого-то другого. Было ли ему страшно, как было страшно самому Тревору? Он надеялся, что нет.
      – Дом отпустил тебя, Тревор. Птичья страна отпустила. Но не Бобби МакГи.
      Розена присела на край постели и обняла сына за плечи, и Трев прижался к ней, как делал это в детстве. С каким-то благоговейным ужасом он вдруг осознал, какой хрупкой и миниатюрной была его мать, как страшно ей было, когда Бобби, огромный, выше ее на целую голову, заносил над ней молоток...
      – Мам, я...
      – Помолчи, – Розена поднесла к его губам холодный скрюченный палец. – Лучше вспомни и сложи в уме два и два. Когда тебе казалось, что Дом убивает тебя, когда он рвал твои рисунки, когда он пытался свести с ума Закари Босха – кто стоял за этим? В ком, кого ты знаешь, было столько же злобы, зависти и бессилия? И кто, как ты думаешь, собрал твои рисунки и отправил их в издательство?
      – Бобби и...
      – Бобби и Птичья страна. – Розена снова улыбнулась своей грустной мертвой улыбкой. – Бобби хотел уничтожить тебя уже тогда. Убить или свести с ума, сделать своей марионеткой, своим живым продолжением. Он потому и пугал Закари, хотел, чтобы тот сбежал и не смог тебе помочь. А после пытался убить его твоими руками. Тогда у Бобби получилось бы все, что он задумал – ты бы стал его вторым я, безумным творцом, убийцей МакГи. Он запер бы тебя в Доме и заставил бы делать то, что боялся сделать сам, когда был еще жив. Ну а Птичья страна... всегда хотела, чтобы ты оставался не только живым, но и в своем уме. Чтобы ты стал настоящим художником, мой мальчик. В этом их желания всегда расходились. Вспомни, кто спасал тебя на грани безумия, когда ты оказался в больнице? Это тоже была Птичья страна. Она и сейчас пытается тебя спасти.
      – От Бобби?
      – От Бобби, – Розена кивнула. – Ты боишься ее знаков, но она лишь предостерегает тебя. И пытается защитить. Тебе никак нельзя бросать рисовать, Тревор. Просто ты больше не должен рисовать то, чему научил тебя твой отец.
      – Тревор! - сквозь пелену Зак заставил себя вздохнуть и окликнуть Тревора, когда их взгляды встретились, но тот его не услышал. Складывалось ощущение, что Трев видит его изображение с опозданием в пару минут: отслеживает движения, которые уже давно совершены. Но Закари, кажется, слышал его разговор в реальном времени и явственно различал слова «Бобби», «мама», «Птичья страна». Цепенея от страха, Зак думал, как вырвать из этого Трева и себя самого. Идей, как назло, не было. Он предпринял еще одну попытку встать, но невидимая рука, до сих пор зажимавшая ему рот и сковывающая ноги, отвернула его голову от Тревора Блэка и заставила уткнуться в монитор.
      Оскорбленный, Зак уже думал возмутиться, но в последний момент остановился. Не зря же здесь появилось это изображение? Должно быть, во всем этом есть определенный смысл, какая-то непостижимая, запредельная логика. Просто нужно заставить себя сконцентрироваться, черт побери, на том, на чем тебя заставляет эта ублюдская невидимая тварь.
      Зак уткнулся взглядом в монитор. Среди неясных символов все еще были отдельно стоящие буквы, иероглифы, цифры. Интересно, что будет, если выписать их? Наверняка в них есть определенная последовательность.
      Закари потянулся за блокнотом и ручкой. Быстро, не сводя взгляда с экрана, он выписал все известные ему символы подряд: слева направо, снизу вверх. Написанное походило на уравнение.
      Уравнение в качестве шифра?.. Эллиптическая криптография? Нет, серьезно?!
      Зак приподнял очки и надавил на глаза основаниями ладоней, случайно задев переносицу и поморщившись от боли. Это будет муторно. Пожалуй, даже слишком. Но он должен.

***



      То, о чем говорила Розена, не укладывалось в треворову систему координат. Для него Дом, Птичья страна, Бобби МакГи были единым целым, единой злой волей и единым порывом, чем-то сверхъестественным, невообразимым и деструктивным. Но теперь, когда мать заострила на этом его внимание, Трев вдруг понял, как сильно разнились все те знаки и образы, которые являлись ему едва ли не каждый день: странная вывеска над торговым центром, предостерегающие слова Чарли Паркера, зловещий рисунок... А еще Сэмми-Скелет и чертовы вороны... и призрак Бобби МакГи, едва не искалечивший его снова.
      – Что такое Птичья страна... на самом деле? И почему она ополчилась против Бобби?
      – Я не знаю, Тревор. Прости, но я действительно не знаю, – Розена издала звук, похожий не то на вздох, не то на стон, и Трев понял, что с таким звуком выходит воздух из ее мертвых спавшихся легких. – Я только знаю, что это не место, не время и не живое существо. Но у него есть разум и есть своя воля. Творцы называют его вдохновением. Кто-то зовет его богом. Твой отец назвал это Птичьей страной. Как-то раз, когда я была едва знакома с Бобби, мы укурились дома у наших знакомых, и он рассказал, как однажды провалился, как Алиса в кроличью нору, в странное место, где все его фантазии становились реальностью. А потом оказалось, что он подвернул ногу и свалился в овраг, ударился головой и несколько дней, пока его искали спасатели, пролежал без сознания. Никогда после он не рассказывал эту историю снова, но мне кажется, в тот день он попал в Птичью страну впервые... а потом начал сходить с ума. – Розена снова издала странный свистящий звук, потрепала сына по голове иссушенной рукой. – Он не всегда был плохим мужем и плохим отцом, наш Бобби. Я родила от него двоих детей, и не боялась за вас с Диди, я была уверена в своем муже, я знала, что он талантлив... даже не так, нет. Я знала, что он гений, что он чувствует мир на кончиках пальцев. Да, в его комиксах было много безумия и насилия, но ведь и мир вокруг был безумным – так, по крайне мере, мне казалось. А потом он перестал рисовать. Говорил, что не может... он мог, но, мне кажется, двери Птичьей страны захлопнулись перед ним, монстров в его мозгу стало слишком много, и то, что он называл Птичьей страной, устало от него... Или, может быть, решило его проучить или наказать – к тому времени Бобби уже был признанным гением, но и порядочным самовлюбленным говнюком. А потом он увидел, как ты нарисовал персонажа его комикса... кажется, Сэмми, верно? И что-то в нем надломилось. Он как-то упился в хлам и нес какую-то ахинею о том, что его творение отказалось от него, что Птичья страна выбрала себе нового пророка, а он навсегда остался за бортом. Когда он убил меня и Диди... он рисовал в ту ночь. Кажется, он что-то рисовал перед тем, как покончить с собой. И эти рисунки, и то, что ты явился ему той ночью – каким-то образом его затянуло в Птичью страну. Его и всех его монстров. И все его самые страшные кошмары. Не знаю, как и почему, но он стал частью Птичьей страны, ее паразитом, чем-то вроде раковой опухоли... и ты нужен ему, чтобы жить, Тревор. Рисовать его безумные комиксы. Убивать во имя Бобби МакГи и поить кровью его безумие.
      – Но он мертв...
      – В Птичьей стране мы все еще живы. Мы все. Тот день, когда Бобби убил меня и твоего брата – он длится там вечно. Утром мы живы – вечером мы уже мертвы, потом открываются дверь Дома, входишь ты... и утром мы снова живы, и этот бесконечный цикл длится вот уже целую вечность.
      – Я уже решил, что перестану рисовать. И Бобби ничего не сможет с этим поделать. И тогда рано или поздно все закончится само собой.– Тревор кивнул, окончательно решаясь на что-то невообразимое. Не рисовать. Практически не дышать.
      – Он сведет тебя с ума. Вот что он сможет сделать. – Розена грустно усмехнулась. – Если бы все было так просто, Тревор... Он заставит тебя убить Закари, а после покончить с собой. И все мы станем призраками в доме на Дороге скрипок, будем каждый день умирать и убивать друг друга. И, поскольку у тебя не останется детей или других наследников, разорвать этот цикл будет некому.
      – Но он не всесилен, ведь так? Бобби МакГи для меня – это что-то вроде болезни. Можно же принимать какие-то лекарства, придумать способ, чтобы он не достучался до моего разума...
      – А еще ходить к экзорцистам и изгонять бесов. – Женщина глухо засмеялась, и Тревор не сразу понял, что этот надсадный булькающий кашель и есть смех Розены Блэк. – Приди уже в себя, сын, и начни думать головой. Чего Бобби боялся больше всего на свете? Чего он всегда боялся, ну? Что ты начнешь делать – что?
      Она взяла Тревора за руки и крепко сжала его ладони своими одеревеневшими пальцами.
      – Ты талантлив, Тревор Блэк. И Бобби всегда боялся, что сын превзойдет своего отца. Стань лучше него. Стань собой. Начни рисовать то, что хотел рисовать ты сам. Хватит копировать Бобби. Хватит рисовать его комиксы своими словами. Нарисуй свою историю. Ты уже сделал это однажды. Если сможешь стать настоящим творцом, место, что ты зовешь Птичьей страной, даст тебе все, о чем ты мечтаешь, Трев.
      – А если не стану? Если я не смогу, мам? Если я, как и Бобби, однажды потеряю свой дар?
      – Птичья страна закроет для тебя свои двери и сведет тебя с ума. – Розена поднялась с постели, неловким жестом поправила сбившиеся набок волосы. – Сведет с ума тебя и твоего парня. И вы будете медленно убивать друг друга до конца своей жизни... так что постарайся не допустить этого, Тревор. Если ты действительно любишь этого мальчика так же сильно, как он любит тебя.
      – Я люблю Зака... и что, ты не против? То есть ты...
      – Я мертва, Тревор. Что я могу тебе запретить? Любить и быть счастливым? Пусть этой дурью маются живые. Лучше посмотри: там, у него на мониторе – разве это не твой рисунок?
      – Рисунок? – Трев оглянулся на Закари, скрючившегося перед погасшим монитором. – Зак, что там у тебя? Что ты видишь?
      Он подошел к мальчишке вплотную, обнял его за плечи и прижался губами к увенчанной дредами макушке.
      – Расскажи мне. Что ты видишь?
      – Тот же вопрос, – хмурясь над листом бумаги в свете неверного монитора, сумрачно отозвался Зак. Система – заковыристая и сложная, одно удовольствие решать такую, но не тогда, когда в твоем организме плещется смесь из всех возможных дозволенных наркотиков, включая обезболивающие. Выведя еще пару закорючек, Закари вздохнул и запрокинул голову. – Картинка с зашифрованным в ней кодовым посланием. Я уже давно их вижу. Только сейчас сообразил, как дешифровывать.
      А еще ты только сейчас сообразил, что он снова реален, – эта мысль заставила Зака облегченно вздохнуть. Трев не ушел. Он все еще здесь. Призрак матери (если это действительно был он) не забрал его с собой, – Черт возьми, Розена. Спасибо тебе.
      В этот момент невидимая рука закрыла рот Зака и повернула его голову обратно к листу. Борясь со злостью на это странное нечто, Закари все же продолжил писать, чувствуя, как тепло треворова тела постепенно слабеет за его спиной.
      – И что там нарисовано, Зак? – настаивал Тревор, но его прервала Розена:
      – Он не слышит. Он слишком напуган, чтобы слышать. Понимаешь? Мы были так напуганы, что не видели и не слышали того, что нам хотели показать.
      От этого осознания Трев едва не подпрыгнул на месте, оглянулся на Розену, судорожно вцепился в плечи Закари.
       – Все это время нам давали подсказки, понимаешь, Зак? Это какой-то код, это ключ, предупреждение, послание, и если сложить все вместе, мы найдем что-то... что-то важное для нас обоих. И мы навсегда избавимся от Бобби МакГи. Это он преследовал нас все это время. Он и его кошмары. Не Птичья страна. Мы никогда не видели Птичью страну без Бобби, мы ничего о ней не знаем, мы вообще не знаем, на что она похожа... и почему она птичья страна... может быть, там и нет никаких птиц...
      Тревор замолчал как-то вдруг, будто в нем разом закончился завод, тихо осел на пол рядом с Закари и положил голову к нему на колени.
      – Трещины реальны, – сказал он чуть слышно. – Нужно закрыть все трещины, чтобы не дать ему выбраться наружу...
      – Бобби?.. – Зак закончил писать и отстранился. – Ты говоришь о том, что дело не в Птичьей стране, а в нем лично?
      Тревор кивнул.
      Какие-то несколько мгновений он не видел ничего, кроме черного экрана и записей в блокноте, сделанных рукой Закари. Рисунок появился вдруг – белые изломы линий, причудливые знаки, сложившиеся в сложную фигуру, почти что объемную голограмму. И сходство было почти портретным – но только почти, как если бы Трев хотел нарисовать Зака, но так, чтобы никто и никогда не понял, кого и зачем он рисует. У юноши на рисунке не было ног – то, что заменяло ему нижние конечности, покоилось на громоздкого вида кресле-каталке, похожей на кибернетический трон. Голова юноши с рисунка была увенчана короной из проводов, впаянных прямо в компьютер за его спиной... и черт возьми, Тревор готов был поклясться, что именно этот рисунок, пусть не во всех деталях, пришел ему в голову в тот день, когда они с Заком купили новую стереосистему. В тот день он сматывал провода и думал о комиксе в духе Гибсона, о гениальном мальчишке-калеке со странным именем, перекликающимся с песнями Джима Моррисона.
      – Его лишили ног, но киберпространство заменило ему руки и ноги. Я придумал его... какое-то время назад. Я даже мог бы его нарисовать... но это не мой рисунок... мам?
      Тревор оглянулся, глядя на Розену растерянно и смущенно.
      – Это не мой рисунок, – повторил он. – Я не успел его нарисовать.
      – Ну так нарисуй его сейчас, и он станет твоим. Мне кажется, у тебя получится даже лучше. Что скажешь, Зак, твой парень смог бы нарисовать такой комикс?
      Закари замер с удивленно открытым ртом и в ужасе смотрел на мертвую Розену МакГи.
      – Твою мать… – женщина улыбнулась ему тепло и приветливо, но Зак не успел сказать что-то еще. Зажегся свет, и призрак исчез из комнаты. Севший лэптоп мигнул и выключился.
      На странице блокнота был выведен небрежным почерком Зака расшифрованный номер телефона.

Комментарии:


[1] Эд Соломон – автор сценария американской научно-фантастической комедии 1989 года «Невероятные приключения Билла и Теда». В центре сюжета два подростка-раздолбая, которые станут рок-группой – идеологом мира будущего. Именно поэтому из XXVII века в машине времени, стилизованной под телефонную будку, к ним прибывает Руфус. Билл и Тед должны подготовить доклад по истории, иначе они никогда не сделают мир будущего прекрасной утопией. Для этого друзья отправляются в прошлое и встречают там многих значимых личностей, которых и приводят на презентацию своего доклада.
[2] Начало сингла 1964 года A Hard Day’s Night группы The Beatles.
[3] Марк Дэвид Чепмен (англ. Mark David Chapman; 10 мая 1955, Форт-Уэрт, Техас) — убийца Джона Леннона. На данный момент отбывает пожизненный срок в тюрьме строго режима «Wende», округ Эри (Нью-Йорк).
[4] Отсылка к пьесе шотландского поэта Джона Вильсона «Чумной город» (англ. The city of the plague), которая более известна в России благодаря существенно переделанному переводу А.С. Пушкина одной части текста, получившему название «Пир во время чумы».
[5] Frequency illusion (англ. Частотная иллюзия) – сейчас более известна под словосочетанием «Феномен Баадер-Майнхоф», предложенном в 1994 г. неизвестным комментарием к статье St. Paul Minnesota Pioneer Press (наиболее вероятная версия). Человек, познакомившийся с новой информацией, потом получает ее же из независимого источника. Хороший пример – новое слово, встреченное где-то в литературе. До этого его словно не существовало, но после ознакомления человек встречает его везде, в довольно короткие сроки.