De wereld van barsten +27

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Брайт Поппи «Рисунки на крови»

Основные персонажи:
Захария Босх, Тревор МакГи (Блэк)
Пэйринг:
Захария/Тревор
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 196 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающая вещь» от RossomahaaR
«Замечательная работа!» от гспж ентк
Описание:
Первые месяцы в незнакомой стране, на неизвестном континенте. Здесь точно не достанут федералы, всегда можно спокойно купить травки и целоваться взахлеб посреди мостика через очередной узкий, словно вена, канал. Вот только в этом ли счастье? И не может ли статься, что, убегая от неизвестности, вы так и не поняли, что было проклятьем, а что - благом?
И самое главное: как найти свой талант снова, если ты уже пережил его кульминацию?

Посвящение:
Посвящается юности, дороге, севшей батарее лэптопа и бутылке виски.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Помощь с редакциями глав 1-7 - Mir Charime, clockworkhat

Учитывая относительную самостоятельность текста и большое количество упоминаний о прошлом в ретроспективе, произведение можно читать и как ориджинал при наличии желания. Но не нам за вас решать.

12 (10)

25 ноября 2015, 13:46
      Тревор отложил карандаш и попытался размять затекшие пальцы. С учетом того, что вторая рука была затянута в гипс, делать это было неудобно и неприятно – будто растираешь кожу куском деревяшки. Конечно, можно было дождаться утра и просто попросить Зака размять его больную ладонь... Он делал так раньше, когда рисовал, и помимо того, что это действительно приносило облегчение, ему просто нравилось чувствовать теплые пальцы, впивающиеся в затекшие мышцы будто тысячей тонких иголок – когда отступает почти нестерпимая боль, и уже не остается ничего, кроме ласковых прикосновений и теплых рук.
      Он выключил настольную лампу и выглянул в окно. Небо над городом уже становилось предрассветного серо-мышиного цвета. Выходит, он рисовал всю ночь. Снова. Едва ли это могло его удивить.
      Разложив на краю стола новые страницы комикса, Тревор улыбнулся. Концовка первой главы оказалась совсем не такой, как планировалось вначале: по задумке в последней сцене мистера Фокси должен был навестить шеф полиции – но, сделав раскадровку и расположив на странице персонажей, он в последний момент нарисовал толстого продажного журналюгу по фамилии Ланди. И этот радиоуправляемый экскаватор, за нелепость которого было почти стыдно – он тоже появился в самый последний момент, как чертик из табакерки. А еще Ящерица с его странными намеками...
      Вот только в отличие от прошлых своих работ теперь Трев отлично помнил, как рисовал комикс, как в процессе рисовки менялся сюжет, как изменялся облик персонажей – каждую деталь, каждый штрих.
      Хотелось показать результат Заку прямо сейчас и немедленно – но его новоорлеанский голландец с налетом ямайского шика крепко спал в их постели, широко разбросав руки и ноги, совсем по-детски оттопырив губу, и Тревору не хотелось разбудить его случайным звуком или неосторожным движением.
      Трев знал, что после ночи сидения на одном месте практически в одном положении его тело становится неловким и каким-то шумным, производящим много случайных движений и лишних звуков. Он старался побороть в себе эту неловкость, и все-таки слишком громко отодвинул стул, поднявшись из-за стола, долго и путанно раскладывал по местам карандаши, мелки и тушь, а после стоял, пошатываясь на непослушных ногах, опершись здоровой рукой на столешницу и разглядывая стопку заготовок для открыток.
      Завтра. Эту работу он точно сделает завтра. Сейчас царство Морфея и тепло Зака привлекали Тревора куда больше, чем перспектива рисования очередной серии рождественских ангелов.
      Сломанная рука стала в каком-то смысле благом – он в первый же день получил разрешение не появляться в офисе, брать текучку на дом, и работать теперь можно было в любое время дня и ночи. Издательство каждое утро получало полдюжины новых открыток курьерской почтой, и все оставались при своих. И Дирк Госсенс, вдруг воспылавший к нему почти братской любовью, намекал вчера по телефону на возможное повышение… вот только самому Треву было на это наплевать. Как, впрочем, и на самого Дирка. О'кей, этот парень спас его от Бобби, вызвал скорую и все такое, но, по сути, он не сделал ничего особенного. Просто, мать вашу, пошел поссать как раз в тот момент, когда Тревору МакГи пытался проломить голову обезумевший призрак.
      Трев чувствовал себя неблагодарной скотиной, но все-таки потный толстяк, от одной мысли о котором хотелось вымыть руки, не вызывал у него теплых чувств.
      Еще раз взглянув на спящего любовника – тот смешно морщил нос во сне и улыбался чему-то, что видел только он один – Тревор направился в ванную. Он был слишком мнителен, Закари не раз говорил ему об этом, он был слишком погружен в себя и свои переживания, и сейчас вместе с въевшимся в кожу пальцев грифелем он хотел смыть еще и жирный налет мыслей о Дирке Госсенсе. Зачем он вообще вспомнил об этих открытках и об этом вонючем гике[1]?
      Дверь в ванную была приоткрыта, и Трев уже взялся за ручку, чтобы распахнуть ее и войти внутрь, но... он и сам не мог понять, почему остановился. В последний момент он захлопнул дверь и тихо, сквозь зубы, выматерился.
      В ванной был покойник. Он болтался там, на бельевой веревке, как раз над сливом. И пусть в их ванной веревке не за что даже было зацепиться, он был там, и Трев знал, что войди он сейчас внутрь, проснувшись, Зак найдет его забившимся в угол и неспособным говорить. Да-да, шептало что-то внутри, под раковиной как раз хватит места, и когда Зак зайдет в ванную, он увидит Трева сидящим на корточках в этом самом углу, жалким, грязным и обмочившимся, размазывающим по лицу сопли и грифель. И кто знает, может быть, у этого жалкого и безмолвного Тревора хватит духу сделать что-то с собой… или с ним.
      Треву вдруг нестерпимо захотелось вернуться в комнату. Спрятать Зака. Спрятать комикс. Спрятаться самому. Вот только что толку прятаться от призрака, который может вломиться даже в сортир твоего офиса?
      – А знаешь, Бобби МакГи... пошел ты на хуй.
      Он резко распахнул дверь ванной, включил свет и остановился. Внутри было пусто и пахло гелем для душа. Просто белая аккуратная плитка без следов сколов и зеркало в круглой широкой пластиковой раме над раковиной.
      – Просто пошел ты на хуй со своими угрозами, – повторил он. – Катись в ад, чертов ублюдок.
      Трев включил воду и вымыл руки, тщательно отчистив их щеткой, умылся и почистил зубы, напоследок плеснул холодной воды себе в лицо, посмотрелся в зеркало и показал отражению фак, с издевательской, наплевательской, наглой и самоуверенной улыбкой, которой он точно научился у Закари.
      – Мое имя Тревор Блэк, ебаный ты псих.
      Он вернулся в комнату, осторожно устроился на постели рядом с Заком, притянул его к себе, погладил виски, благодарно поцеловал в приоткрытые губы. И чужие спокойствие и безмятежность вскоре усыпили и самого Трева.

***



      Зак вытянулся на постели, открыв глаза, и вместе с ним проснулись мысли о работе, о Треворе, о загадках анонимного шутника и кодах, которые он постарался исключить из своей жизни за эти два дня. Потому что все это рано или поздно упиралось в телефонный номер, напугавший его до чертиков. Возможно, конечно, ему стоило куда больше испугаться самих призраков, но почему-то перспектива их эволюции и появления в потустороннем мире изобретения Александра Белла нервировала его значительно больше.
      Он первым делом обратил внимание на то, что не было дополнительных кодов города или страны. Это заставило его окончательно склониться к версии, высказанной Розеной: телефон принадлежал явно ни к этому городу и даже ни к этому миру, так что зачем ему было соблюдать условности здешних кодировок? Дальше мысль терялась: что-то мешало думать, разум кончался там, где начинались призраки мертвецов и попытки лишить его ног – причем, не только в рисунках, но и в реальности. Это тошнотворное ощущение после трипа преследовало Зака все следующее утро. Ему было достаточно присесть на пару минут, как тут же начиналась паническая атака. Нечто невидимое просто не давало встать, и это стало окончательной точкой. Никакого компьютера. Ни за что.
      На самом же деле, ему очень хотелось, чтобы вся та ночь оказалась одной затяжной коллективной галлюцинацией. Но при попытке высказать эту идею Треву он столкнулся с глухой стеной непонимания: уже увлеченный чем-то новым, тот рисовал сюжеты и в поте лица выводил открытки для своей работы, а в перерывах накачивался кофе. Дезориентированный ничегонеделаньем, Зак всматривался в его напряженную спину и занимал себя тем, что пытался считывать мельчайшие изменения в позе, голосе или настроении.
      Его ждало открытие: Тревор по-прежнему пил невообразимое количество кофе, но теперь он делал это не из страха перед кошмарами, он просто экономил время. В его голове было разом столько идей, что в сутках просто не хватало часов для их реализации! Учитывая одержимость Трева любыми вещами, которые становились для него интересны, пришлось смириться с тем, что до окончания своей новой работы он и не вспомнит о Закари и его существовании.
      Отчасти он ревновал, отчасти завидовал: глядя на запойно рисующего Трева, первые два дня он сам, помимо наблюдений, читал что-то бессмысленное, прогуливался вдоль канала, ходил в душ, дрочил и пытался найти ответ на один-единственный совершенно дурацкий вопрос: что теперь делать? У Тревора есть работа и хобби, а он? Что ждет его дальше? Куда пойти? Неужели обратно в офис?..
      Нет, все же Дом, при всей своей вопиющей простоте мышления и тягой к передергиваниям и драматическим эффектам, был прав в одном: офис – не место для Зака. Он мог бесконечно тешить себя иллюзиями и придумывать нелепые комиксные триггеры[2], однако ничто так и не заставило бы его окончательно примириться с этим местом. Закари Босх хотел творить, делать что-то интересное, сумасшедшее, возможно, совершенно идиотское для всех остальных живущих во Вселенной существ.
      А не распечатывать для тупых юзеров их бесполезные документы.
      Мечты и амбиции толкали его к действиям. Вот только Зак совсем не представлял, как люди ищут работу. Что для этого нужно предпринять?.. С тех пор, как в его жизни появился компьютер, он не видел для себя иной судьбы. Только коды, хвастовство, взломы, невозможные чудеса и нарушения закона. Вот так теперь выглядели Бонни и Клайд конца двадцатого века. Джордан Белфорт[3], скорее всего, кусал локти от зависти по ту сторону Земного шара, ведь практически никому из тощих бледных властителей Сети не пришлось судиться. И лишь самые неудачливые действительно сели в тюрьму, впрочем, без каких-либо адвокатских тяжб.
      В любом случае, эти мысли так и оставались мыслями: за два дня он не предпринял ни одной попытки позвонить и совершенно определенно не начал искать работу. И если второе казалось ему абсолютно правильным и кармически закономерным, то с загадками определенно нужно было что-то решать.
      Пора было посмотреть правде в глаза: он не сделал ничего полезного после их трипа. Возможно, стоит это прекратить, – решил Зак и заставил себя, наконец, встряхнуться.
      Он начал утро с того, что выкурил оставшийся косяк и пересмотрел свои записи в блокноте: все выписанные коды, все сделанные предположения. Он даже составил список использованных систем и методов шифрования, но не смог найти в нем ничего, даже отдаленно напоминающего последовательность. Больше всего это напоминало ему какой-то продвинутый школьный тест, но не более того. Едва бы Птичья Страна стала устраивать для него масштабный экзамен. Впрочем, эту идею стоило оставить запасной…
      Сдавшись, Зак все же присел за стол рядом с погруженным в работу Тревом и включил лэптоп. На секунду оторвавшись от очередной «ангельской» открытки, тот тепло улыбнулся, не задавая вопросов, просто отложил в сторону карандаши, подвинул стул, сел так, чтобы иметь возможность дотянуться до него и обнять со спины, и положил голову на угловатое, по-птичьи острое плечо.
      Благодарно прижавшись спиной к груди Трева, Зак принялся проверять очередные возможности своей теории. Близость любовника успокаивала, отгоняла прочь мысли об отнимающихся ногах, и помогала концентрироваться. Он даже бессмысленно попытался избавиться от картинки на мониторе, той самой, со странным, раздражающим калекой, но вынужден был признать свое поражение. Наверное, стоило все же перебороть страх перед номером телефона? Ведь больше зацепок не было.

***



      Отправив с курьером в офис тугой конверт с открытками из рождественской серии, Трев, пожалуй, почувствовал некоторую растерянность. Возможно, так ощущал себя Закари, когда еще вчера слонялся по дому без дела и смотрел на его напряженную спину.
      Сегодня уже Зак погрузился в свой мир: мир кодов и загадок, и Тревор сначала отправился вздремнуть, а потом, спустя пару часов на грани между сном и бодрствованием, все же вернулся за стол, принес ему из холодильника пиво, неловко обнял со спины одной рукой и помассировал затекшие плечи. Какое-то время он даже смотрел на черный экран, разлинованный узором кода, силясь понять, что интересного там может найти удивительный мозг Закари Босха.
      Испытывая благоговейный, почти мистический страх перед компьютерной техникой, Тревор не спрашивал Зака, в чем смысл его теперешней работы. Он просто чувствовал, что для Закари этот код и все эти странные манипуляции в сети стали чем-то сродни треворовой работе над комиксом, посланием из Птичьей страны, из глубин собственного подсознания… и, наверное, еще одним способом склеить обратно их треснувший мир, преодолеть пропасть между ними и снова стать единым целым. Как это было на Ямайке. Как это было с самого начала, с самого первого дня.
      Он понимал теперь, что не зря выбрал трещины в качестве ключевого образа для своих комиксов: они давно стали для него чем-то вполне реальным и физически ощутимым. Он видел разломы в каждом канале Амстердама, в каждом незнакомом лице, в каждом человеке, заговорившем с ним на голландском. Он видел их в своем отражении в зеркале, когда казалось, что его лицо раскалывают на части сочащиеся сукровицей червоточины и чувствовал, как изнутри череп разъедает вязкая едкая кислота, превращающая сознание в путаный лабиринт образов-трещин, отделяющих его от мира. И от Зака.
      Возможно, для Закари Босха тоже существовал собственный набор символов и образов, что-то, подрывающее основы его мироздания – и с этим чем-то он боролся собственными методами, так же, как Трев боролся со своими страхами с помощью комикса о мистере Фокси и Ящерице. Он все утро порывался спросить об этом Зака, но каждый раз останавливался в последний момент, боясь своими расспросами разрушить то хрупкое равновесие, которое, наконец, установилось между ними спустя столько времени в Амстердаме.
      Тревор не знал и не хотел знать, что стало первопричиной таких перемен. Был ли это комикс, который рисовался почти запойно, или, может быть, теперешние изыскания Зака… или совокупность всего того, что они делали, как они чувствовали и чем жили в этот момент? Так или иначе, после их совместного грибного трипа и визита Розены, оставивших после себя привкус безумия и ирреальности происходящего с примесью извращенной нежности, что-то сдвинулось с места в голове Трева, в окружающем его мире, во всей их жизни. Отпущенная пружина выстрелила, но не ударила по пальцам, а будто бы отбросила в сторону все лишнее и наносное.
      Прежде всего, из его жизни почти полностью исчез Бобби МакГи и все его безумные призраки. Тревор ждал начала войны с уродцами из нарисованного мира буквально с самого первого утра. Два дня он жил в ожидании порванных страниц комикса, странных иллюзий, безумных снов, видений и знаков. Он считал часы, боялся подходить к зеркалам и даже, стыдно признаться, был рад неожиданному увольнению Зака. Ему было страшно оставаться одному в их новой, все еще не до конца обжитой квартире. Просыпаясь, он первым делом прижимался к спящему рядом Закари, вдыхал его запах, дотрагивался до волос, убеждая себя в том, что это и есть реальность, и только после этого успокаивался и мог позволить себе просто жить дальше. Но, если не считать ночного демарша в ванной, который был то ли реальностью, то ли плодом разгулявшегося воображения, в их жизни не происходило ровным счетом ничего противоестественного. Никаких безумных птиц над городом, покойников, разгуливающих среди живых, никакой сюрреалистической комиксной дряни, которая сыпалась на него все это время буквально из каждой щели.
      Впервые за долгое, очень долгое время жизнь Тревора была спокойной и обрела некое подобие стабильности. И этого спокойствия он боялся не меньше, чем следующего за ним по жизни вечного безумия. В последний раз ему было так же спокойно в Остине, в те далекие времена, когда их старый пес Крэйзи был еще жив, а мать и отец были по-настоящему счастливы. Пусть Тревор был еще мал, чтобы понимать суть происходящего, он хорошо помнил, как в один день все пошло прахом. Одного дня хватило для того, чтобы на подъездной дорожке рядом с почтовым ящиком появилась табличка «Дом выставлен на продажу», а суетливые грузчики вынесли мебель даже из комнаты Диди, по пути сбивая углы и ломая разбросанные на полу игрушки. Он помнил пластикового пехотинца с проломленной черепушкой – кто-то наступил на него каблуком, а после отбросил в угол носком ботинка. В его детском восприятии эта сломанная игрушка стала началом конца, символом того, что уже ничто не будет так, как раньше.
      Спокойствие и стабильность для Тревора МакГи всегда были хрупкой, почти иллюзорной субстанцией. Его стабильностью стала болезнь. Вечная паранойя, бегство от себя и попытка найти смерть на Дороге скрипок. И после короткой передышки на Ямайке жизнь в Амстердаме стала чем-то вроде продолжения его привычного безумия, трясиной, так сладко затягивающей на дно.
      Сейчас, когда в его мире все вдруг встало на свои места, и Тревор чувствовал, что на этот раз все действительно становится на свои места и их быт наконец-то вырулил на колею нормальности, он не знал, что ему делать и как жить дальше. Он чувствовал, что скоро сорвется и начнет искать проблемы в обыденных вещах, начнет создавать их сам на пустом месте… а потом вспоминал Бобби. И проломленный молотком череп Диди. И маму, буквально приколоченную к стене несколькими размашистыми ударами. В такие моменты он обнимал Зака со спины и прижимался грудью к его выступающим лопаткам. Даже если сказочное "долго и счастливо" было не из их сказки, он обещал себе попробовать. И просто не быть МакГи.
      Потому, что он, черт возьми, Тревор Блэк. Именно этим именем он подписался на первой странице своего нового комикса, именно это он сказал ночью и именно так он собирался жить.
      И, если вдуматься, его жизнь сводилась сейчас лишь к двум простым истинам: он любил Закари Босха, и он не мог не рисовать. И все, что ему было нужно от жизни – все это было здесь и сейчас.

***



      Он нашел в себе силы на звонок, лишь когда Тревор отправился на очередное сражение с кофеваркой. Во время гудков Зак ощутил сильнейшую нервозность, и, отсчитывая каждый из них, боролся с желанием бросить трубку. Только присутствие Трева в поле зрения успокаивало его в этой странной ситуации. Он думал о том, что так, наверное, чувствовали себя все эти малообразованные социопаты… или амманиты, и вовсе утверждавшие, что в каждом телефонном аппарате сидит по дьяволу. Это было бы даже забавно, если бы хоть кто-то мог пообещать Заку, что ему ответит не секретарша самого Сатаны. Разве что психанутые призраки не оставили прямой номер Князя подземного мира для личного использования.
      Он был готов и сам провалиться сквозь землю, прямиком к последователям Аммана, чтобы вечность провести в одном тесном котле, когда на том конце провода все же раздался женский голос:
      – Hallo?
      Зак с трудом узнал его и ошарашенно замер.
      – Эм… Маряйке? – что за чертовщина здесь творилась?!
      Тревор бросил на него вопросительный взгляд, на что он лишь покачал головой.
      – Зак?.. – даже телефонная трубка, казалось, передавала настороженность, словно оживший мультяшный артефакт. На мгновение он даже представил, как бы выглядели подобные вещи в реальном мире. Помогли бы они или на примере жестоких предсказаний мастеров киберпанка стали бы самыми страшными врагами человечества?.. В любом случае, эта трубка сейчас безмолвствовала не по своей воле. Зак судорожно выдохнул, кашлянул, чтобы напомнить о себе, и девушка тут же радостно отозвалась: – Зак! Я думала, мне показалось… поверить не могу! Откуда у тебя мой номер?
      – Сам не знаю… – не слишком умело соврал он, глупо улыбаясь. Тревор нахмурился, но Зак лишь показал ему язык, уверенно выпрямившись. Чего он боялся, господи? Это всего лишь Маряйке. – Эмм, может, погуляем?
      – Отличная идея! Но, спорим, ты не поэтому звонишь? – в ее голосе послышались лукавые нотки, и Зак рассмеялся.
      – Ага. Не поэтому, – и следуя какому-то неясному порыву вдохновения, он выпалил: – Может, дашь мне доступ на рабочую эху? Я обещаю не следить. Просто буду читать… не знаю, там было прикольно.
      – О, да не проблема! Есть, где записать?

***



      Как следует накачавшись кофе, Тревор поставил на стол еще одну кружку с густой черной жижей, неловко пододвинул себе стул и сел напротив Зака, так, чтобы видеть его лицо, подсвеченное монитором лэптопа.
      – Это та девушка, что сломала тебе нос? – поинтересовался он, всматриваясь в неестественно резкие черты. Закари кивнул:
      – Ага. Мы договорились встретиться завтра с ней и Анне. Ты с нами?
      Вместо ответа Тревор покачал головой и посмотрел на Закари, удивленно вскинув бровь.
      – Не думаю, что это хорошая идея. И знаешь, – добавил он, чуть подумав, – я не уверен, что смогу хорошо относиться к этой Маряйке после того, что случилось. И не думал, что ты сможешь. Она может быть очень хорошей девушкой, и все это просто случайность и совпадение, но она разбила тебе нос, и я… в общем, я не уверен.
      Мысли о Маряйке напомнили Тревору о том, что он сам когда-то чуть не проломил Заку череп тем самым молотком, которым Бобби убил Диди и Розену. И даже после этого тот все-таки остался, а не сбежал подальше, как поступил бы любой нормальный человек.
      – Мы с тобой оба те еще психи, – пробормотал он, раскладывая перед собой карандаши.
      Едва ли отказ Тревора можно было считать сюрпризом; Зак скорее бы понял свое нежелание видеться с ними ближайшие лет сто, но все же не стал настаивать. Птичья страна старательно отделяла их друг от друга, но теперь это не вызывало горечи: Трев был занят работой, а он пытался определить, будет ли какая-то финальная точка в его нынешних поисках.
      Тревор подготовил стол к работе и подтянул к себе альбом, когда вдруг понял, что не имеет ни малейшего представления о том, что собирается нарисовать. Его потребность в рисовании всегда была выше и сильнее каких-то замыслов, идей или предпочтений – это было словно дыхание, жизненная необходимость ощущать текстуру бумаги, долго и вдумчиво выбирать цвет, сжимать карандаш, чувствуя подушечками пальцев его ребристую поверхность, растирать четкие грифельные линии, растушевывая контур или создавая объем... Найти связь между сердцем, карандашом и листом в блокноте – и просто посмотреть, что получится в итоге.
      Он слышал однажды об японских эссе, которые писались как бы «следуя за кистью», по наитию – склоняясь над стопкой писчей бумаги, их авторы никогда не знали, что получится в итоге. Пожалуй, если комикс можно было считать в чем-то сродни литературе, он чувствовал себя так же: ни единой мысли, ни одной задумки. Просто невыносимый зуд в правой руке, который, как казалось Тревору, даже не существовал на самом деле. Ему просто хотелось думать, что его потребность переносить на бумагу свое подсознание имеет физическое воплощение.
      Выбрав несколько оттенков синего, от глубокого индиго до цвета вылинявшей джинсы, он принялся рисовать глубокое вечернее небо, барабанящее дождем в окно их с Заком квартиры. На его рисунке небо будто бы было живым существом, заглядывающим в вечерние окна Амстердама, стучавшее в стекла тонкими пальцами косых дождей, отбивающее ритм мелодии родного Заку Нового Орлеана.

      Эха выглядела все такой же чистой и обыденной. Мари уже дала ему привилегии сисопа, поэтому Зак просто поболтался там недолго и уже думал выключить все от скуки, когда ему пришло сообщение от BiRDl0vE. В нем не было ни угроз, ни насмешек. Почти на автомате он сбросил в ответ некогда написанную программу для дистанционного администрирования, без особой на то надежды, и сконцентрировался на новой загадке. Она напоминала закодированные пароли на банковских серверах: довольно неловкая попытка скрыть шифры от карточек и счетов. Типа, смотрите, мы их даже сами не знаем, мы храним все в наших базах строго засекреченным. Ну, да, конечно. Совершенно неважно, что Зак и любой, кто был хотя бы вполовину тупее его, мог с легкостью разгадать эти шифры.
      Полученный пароль, к сожалению, не приблизил Зака к разгадке. Куда вводить эту последовательность цифр – было неясно. Но стоило лишь задуматься на эту тему, как на экране появилось очередное изображение с кодом. Чувствуя себя Чарли на фабрике Вилли Вонки, он продолжил трудиться.

      Увлекшись прорисовкой деталей, Трев не заметил, как от холода начали неметь кисти рук. Просто в одно мгновение подушечки пальцев перестали чувствовать тепло нагретого кожей дерева и текстуру бумаги, а тонкие иголки боли начали подбираться от локтя к кисти. Настоящая боль пришла внезапно, прошила руку до кончиков пальцев и скрутила буквально до черных мух перед глазами. Прочертив по листу неловкую рваную линию, один из карандашей так любимого Тревором цвета растертых в пальцах ягод черники полетел на пол.
      Боясь потревожить Зака, погруженного в свои виртуальные миры, Тревор потянулся за оброненным карандашом, и в этот момент руку скрутило во второй раз, свело судорогой так, что он почти отключился от боли. Теряя сознание, он смотрел на свои пальцы, скрученные под неестественными углами и будто набитые стекловатой, и мог думать только о том, как сильно он замерз. Слишком промозгло, слишком холодно в этом городе и доме, так холодно, что от холода даже его мозг покрывается инеем, и все, что ему нужно сейчас – это дойти до ванной и просто засунуть сведенную ладонь под теплую воду. Просто встать и не напугать Зака до смерти. Ведь если он решит, что это что-то серьезное...
      Просто признайся самому себе, это действительно что-то серьезное. Что-то такое, с чем тебе нужно обратиться к врачу. Что-то, что может стать проблемой. Ты действительно собираешься скрывать это от него?
      Покачав головой и тут же пожалев об этом, Трев постарался сесть на стуле ровнее, спрятал сведенную судорогой ладонь в подмышку, улыбнулся, стараясь, чтобы его улыбка не выглядела испуганной.
      – Кажется, я не могу пошевелить пальцами, – он приложил все усилия, чтобы в его голосе не было панических или истерических нот. И надеялся на то, что их и в самом деле там нет. – Наверное, это от холода... думаю, зимой придется покупать себе эти странные вязаные перчатки без пальцев, как у уличных художников. Никогда не пробовал рисовать в перчатках. Это кажется немного странным. Да и выглядит глупо.
      – Перчатки больше напоминают мне о хобо… – механически ответил Зак и спустя мгновение комично потряс головой: – Что?
      Как и всегда, ему стоило больших трудов оторваться от лэптопа: его удивленный взгляд выражал полную дезориентацию в пространстве, будто голос Тревора только что вывел его из какого-то наркотического транса. Зеленые и подернутые дымкой пьяные от адреналина глаза смотрели непонимающие. И постепенно на его лице проступало осознание…
      – Трев. Черт возьми, ты полный придурок! Дай сюда руку.
      Зак надулся как ребенок и протянул ладони к Треву, не решаясь тревожить сложную конструкцию, колеблясь между гипсом с одной стороны и отнимающимися пальцами с другой. В первую очередь следовало посмотреть, что именно с рукой. Конечно же, он ровным счетом ничего не понимал в медицине, за исключением каких-то псевдоэзотерических изысканий, но хвастливая самоуверенность и тяга к новому не могли не толкнуть на путь проб.
      И потом, вполне возможно, что у него снова получится размять пальцы и суставы Тревора; как всегда. Идея быть для художника его личной панацеей и единственным избавлением подстегивала не только любопытство, но и эгоизм.
      Тревор осторожно протянул руку навстречу открытым ладоням. Вытаскивая ее из теплого убежища, он чувствовал себя так, словно снимает тяжелую и плотную перчатку. Он коснулся кисти и пальцев Зака, и тот сжал его руку в ответ.
      – Чувствуешь что-нибудь? – он с усилием провел большим пальцем по основанию мизинца Трева и поднял на него взгляд, полный беспокойства.
      В ответ Тревор только покачал головой. Он чувствовал – но не прикосновения, нет. В сложной конструкции под названием человеческая кисть он ощущал сейчас каждую мышцу и связку, каждый сосуд и каждый нерв. И вся эта конструкция выла от боли, сжимаясь и скручиваясь под кожей в тугие жгуты.
      – Рука очень замерзла... а я перетрудился. Нельзя было нагружать ее так сильно. Чувствую только боль в центре ладони, пальцев не чувствую вообще.
      Будто их отрезали. Как мистеру Фокси.
      – Блядь. Дело дрянь, – нахмурился Зак и перевернул ладонь Тревора, осторожно провел от центра ладони к каждому пальцу вдоль костей и плотно обхватывавших их жил. Он останавливался у сочленений суставов и начинал снова, двигаясь по часовой стрелке. Холм в основании ладони с узловатой мозолью от неудобных столов жалобно скрипнул, и под ним обнаружился целый эпицентр боли, неизвестный доселе: большое агонизирующее соцветие сплетенных мышц, поднимающееся от взбухшей сбитой шишки до самого мизинца.
      Еще какое-то время Тревор не чувствовал прикосновений, но руки Закари были теплыми, он осторожно и сосредоточенно разминал теперь уже каждый треворов палец в отдельности, каждую напряженную связку, согревал ладонь в своих, будто отогревал глину перед лепкой. Он двигался, будто в трансе, сосредоточенно поджав губы, совершая руками почти магические пассы, и, глядя на Зака, Тревор почувствовал, как сам впадает в медитацию, странный полусон, в котором боль в его правой руке стала чем-то далеким и эфемерным. Зато в его мир возвращались ощущения: тепло от прикосновений, легкое покалывание, вслед за которым приходило облегчение.
      Глядя на то, как мерно покачиваются дреды в такт движениям, Тревор почему-то подумал сломанных игрушках, оставшихся в их доме в Остине – что стало бы с ними, если бы маленькие мальчики взяли их с собой и дали бы им вторую жизнь? И может ли сломанная кукла испытывать благодарность к тому, кто ее чинит? А если да, то разве не это – самое безответное и щемящее чувство нежности, на которое вообще способно существо в этой Вселенной? История Галатеи наоборот… интересно, писал ли кто-нибудь что-нибудь подобное? Рисовал ли?
      Тревор не знал ответов на эти вопросы. Он знал лишь то, что и сам становился сломанной игрушкой, куском мрамора, а может быть, скульптурной глиной в те моменты, когда Зак, этот чудесный мальчишка, его самое родное существо, становился его же спасителем. От боли, возникающей в руке буквально от каждого порыва ветра. В той самой руке, которую он спрятал от призрака Бобби, но ранее не смог сохранить от самого себя. Руке, которая будет ныть до самой старости, пока ее не сведет раз и навсегда подагрическим артритом, как обещали ему врачи.
      Он встрепенулся тогда, когда Зак отодвинул лэптоп и сильнее подался вперед, почти склоняясь над ладонью. Эта поза… она напоминала что-то… что-то до боли знакомое, но не совсем относящееся к их жизни. Тревор сразу понял, что ничего подобного не было до сих пор ни на Ямайке, ни на барже, в их прежней квартире, ни даже в доме на Дороге скрипок. И в детстве родители держали его за руку, но никогда не разминали его кисть. В детстве у него не было серьезных травм, и детские кости слишком подвижны, их не сводит артритом, как у раненых или стариков. Тогда где и когда он видел это раньше, и почему ощущение дежавю не желало рассеиваться?
      – Где и когда я видел все это раньше? – спросил он вслух, вдруг резко и отчетливо представив, как они выглядят со стороны. Он увидел их фигуры почти с боку, как если бы сам находился на отметке шести часов, а Зак – на жарком полудне. И невидимый зритель комфортно устроился на цифре восемь циферблата: практически по центру, но все же ближе к Тревору, как к главному герою повествования… как если бы…
      – А? – оторвался от своей медитации Закари, но Трев его тут же перебил:
      – Это комикс.
      – Что «комикс»? – Зак замер и растерянно моргнул.
      – Вот это комикс, – повторил Тревор терпеливо, не понимая, как можно не видеть таких очевидных вещей. – Страницы комикса. Я это нарисовал.
      – В новом комиксе?! – Зак удивленно вытаращил глаза, но Трев, сорвавшись с места, уже судорожно перекладывал на столе готовые страницы, пытаясь найти нужное место.
      – Вот. Вот оно! – он развернулся и с совершенно безумной улыбкой и протянул Заку листы.
      Закари взял их бережно, как брал до этого его ладонь, стараясь не испортить рисунок, не попасть на него случайно своими пальцами, благоговейно затаив дыхание. На том самом рисунке, который по замыслу Тревора должен был стать единым разворотом, Ящерица пришивал мистеру Фокси пальцы: его узловатая, гротескно-суставная фигура, чем-то отдаленно напоминающая анатомию Сэмми-Скелета, точно так же склонялась над небольшим медицинским столиком, как склонялся до этого Закари. Ладонь детектива была беззащитно открытой, как была открыта ладонь Тревора, – жест, преисполненный доверия. Пальцы прикованного к стулу Ящерицы цепко фиксировали обрубок мистера Фокси, а его лицо выражало почти монашескую сосредоточенность, граничащую с Просветлением.
      – Когда ты...? Как?! – Зак, наконец, оторвался от рисунка: он тяжело дышал, словно только что пробежал не один километр, его ноздри судорожно сжимались в такт, глаза были распахнуты, а на лбу выступила испарина. – Как ты сделал это?!
      – Не знаю, – Тревор вдруг растерялся, зажался и ссутулился, как потерянный, одинокий ребенок. Он тяжело, почти грузно опустился на стул перед Заком, неловко пожал плечами, будто извиняясь. – Я просто придумал эту историю... даже не вчера ночью. Давно, когда мы купили музыкальный центр и развешивали колонки. Я думал о проводах, о всяких странных штуках... а вчера я просто нарисовал все это. И я, черт возьми, даже не знал.
      Закари замер. По большей части, его рацио было способно понять, что ничего кардинально нового не случилось. Это вполне могло быть логичным следствием всего того, что происходило с ними здесь, и даже год назад в Потерянной Миле.
      – Кажется, ты говорил однажды, что сомневался: нарисовал ли Бобби мертвое тело Розены до того как убить ее или после? – наконец, отозвался Зак.
      Тревор нахмурился, мотнул головой так резко, что его стянутые на затылке волосы рассыпались по плечам.
      – Бобби здесь не причем.
      – Нет-нет, я ничего такого не хочу сказать. Ведь этот сюжет целиком и полностью твой, верно? Он не слишком похож на комиксы о Птице… – Закари отложил рисунки и в задумчивости прикусил нижнюю губу.
      – Этот комикс... – Тревор задумался. – Вообще-то он больше похож на мой собственный опыт, переработанный в рисунки. Аллюзия на нас самих и нашу с тобой историю. Наш Амстердам и война призраками через призму нуара и киберпанка. Это моя история, – повторил он упрямо, – ничего общего с тем, что рисовал Бобби.
      – И это здорово, Трев, я горжусь тобой… вот только не могут ли они использовать тебя для того, чтобы снова вырваться и портить тебе жизнь?
      Тревор собрал со стола рисунки и спрятал подальше от собственных глаз. Ответа на этот вопрос он не знал, но знал, что происходящее совсем не пугает его, и даже наоборот, подстегивает и будоражит. Все встало на свои места, и даже Птичья страна маячила где-то рядом, посылая Треву МакГи свои намеки, слишком прямолинейные, но от этого не менее странные. Отчего-то он чувствовал, что сейчас все идет именно так как надо. Наконец, он подошел к Заку и положил руку ему на плечо.
      – Слушай, я знаю, что это звучит странно. Все это чертовски странно. Но просто доверься мне сейчас. У меня предчувствие, что все будет хорошо. Ты сможешь в это поверить? Мне просто нужно дорисовать этот комикс. Ты поверишь мне, если я скажу, что все скоро закончится?
      И Зак незамедлительно кивнул.

***



      Остаток дня они мало говорили: Тревор был погружен в рисование, а Закари – в коды. Хакер не знал, как продвигалась работа художника (над чем бы он ни трудился), но собой он был склонен гордиться: после дня упорного труда у него, наконец, появились и сайт, и пароль. Перебрав все послания, полученные от Птичьей страны, он обнаружил еще и логин: им оказался тот самый номер телефона. Впрочем, учитывая количество вводимых символов, едва ли вообще оставался какой-либо иной вариант.
      На сайт Зак вошел со второй попытки, невообразимо довольный собой, вот только радость была преждевременной. Страница оказалась полностью пустой: он проверил даже исходный код, но там все равно ничего не было. Испытывая разочарование, он с силой закрыл лэптоп и пообещал себе больше к нему не подходить. Хотя бы до завтра.
      Текущее положение дел с бесчисленным числом загадок начинало пугать его. Обычно, если Зак брался за взлом какой-то системы, шифровал что-то еще на компьютерных курсах или даже подделывал подписи родителей на глупых бумажках о собственном будущем[4], он всегда видел конечную цель. Сейчас ее не было. И в этом, отчасти, была причина, по которой ему хотелось поближе пообщаться с Мари и ее сестрой. Сначала это чертово нечто свело их, и едва не лишило его носа, а теперь подкинуло еще и телефонный номер. Черт возьми, да в этом явно должен быть какой-то скрытый смысл!
      Они встретились на следующий день в центре, и по тому, как тесно прижимались друг к другу Мари и Анне, Зак уже сделал парочку любопытных выводов. Что бы ни происходило в их жизни за фасадом из натянутого сестринства, внутри все же скрывалась не слишком удобная правда. Не то, чтобы он осуждал их, – он вообще не был склонен к осуждению кого бы то ни было, за исключением скучных корпоративных задниц, прожженных конформистов и людей, считающих всеобщую анархию и Хаос полной теоретической ахинеей, – просто подобные вещи напоминали о доме. О Французском Квартале, где их с Эдди не раз пытались принять за брата и сестру. И как это бесконечно бесило Эд, все еще цеплявшуюся за надежду однажды быть вместе. Цеплявшуюся до самого конца, когда ей пришлось гнать «Мустанг» через весь маленький глухой городишко и отвлекать федералов.
      Интересно, как она там?
      Интересно, он так старается подружиться с этими двумя оттого, что никогда уже не узнает, все ли с ней в порядке?
      Как оказалось, Анне была довольно вменяемой. Зак с радостью рассказывал про свою теперь уже бывшую работу, разумеется, не о компьютерах, нет. О том, что он думал об этом идиотском многоэтажном здании, снизу доверху набитом тупыми придурками в костюмах.
      – И, представь, они на полном серьезе не могут нажать на принтере пару кнопок, я не шучу! Нет, правда, я чувствовал себя там, как в дурной пародии на Дилберта[5]: «Ну, Дилберт, сработает ли наша идея с технической точки зрения? – О, нет, я не слушал! Теперь придется болтать о неуместных технических штуках, пока они не потеряют сознание»![6]
      Девушкам, судя по всему, пришлась по нраву его аналогия. Они весело рассмеялись, побуждая Зак вспоминать все те случаи, когда ему приходилось отрывать свой великолепный зад ради каких-то придурков. Под веселый хохот он со всей театральностью, на которую был способен, передразнивал чужие голоса и повторял глупые просьбы, а под конец прыснул:
      – Особенно паршиво было, когда я пришел, смертельно укуренный. Мне, конечно, сказали, что здесь это легально, и выговор сделать у них хрен получится, но очень настоятельно попросили больше так не делать!
      – Мне казалось, вас должны были штрафовать за подобные вещи, – отсмеявшись, ответила Анне, и по тому, как ее брошенный в сторону Маряйке взгляд на мгновение похолодел, Зак догадался, что о работе в офисе они стараются не говорить слишком часто. Впрочем, и о поприще Анне тоже явно не следовало заикаться: об этом явно свидетельствовала определенная неловкость. Именно она служила причиной глупым шуткам и рассказам. Ему чертовски хотелось разрядить атмосферу, а не смотреть всю дорогу на чужие кислые мины. Сосредоточенного до неприличия Тревора ему хватало и дома.
      – Не-а. Никаких тупых штрафов. Просто увольнение, – беспечно пожал плечами Зак, но его почти тут же пихнула локтем Мари:
      – Ты просто был слишком хорош для этой работы!
      – О, да, – с чувством протянул он, лучезарно улыбнулся и, сделав широкий шаг вперед, обернулся к сестрам: – Обратите внимание на восхитительного Закари Босха, который был слишком прекрасен для того, чтобы гнить в огромном коллективном гробу из стекла и арматуры! – он отвесил пару шутовских поклонов и, обернувшись по сторонам, посерьезнел.
      Выбор места для прогулки был достаточно странным. Точно такая же коробка из стекла и арматуры, – с той только разницей, что для нее они ехали почти через весь город, и ее темные окна посреди дня выглядели пугающе.
      – Где мы? – Зак окинул здание еще одним непонимающим взглядом и улыбнулся девушкам, надеясь получить ответ на свой вопрос.
      – О, это клевое место! – улыбнулась Мари, а Анне согласно закивала:
      – Оно странное. Я забиралась внутрь пару раз. Ощущение, будто оно пустое. И всегда таким было. Но иногда, когда я приезжаю, там горит свет, ходят люди… никто не заходит и не выходит, у меня не получается попасть внутрь, но…
      – Но стоит прийти на следующий день, – вновь перебила Маряйке, – как внутри оказывается пусто. И я бы поняла, будь там хотя бы офисная мебель, но внутри даже лампочек нет!
      – Словно проваливаешься в параллельную вселенную через какой-то пространственный рифт… – с восторгом протянул он, еще раз осматривая здание. – Круто. Ну, что, попробуем поискать подсказки внутри?

***



      Зак вернулся домой лишь поздно вечером. Тревор уже успел вырубиться за столом, измотанный своей новой работой, и, глядя на него со смесью жалости и нежности, Зак решил, что разумнее будет сначала проверить компьютер. И дать кому-то поспать лишнюю пару минут.
      На эхе, которую он не трогал весь день, не было, к сожалению, ничего нового. Ни одного, даже самого дурацкого и оскорбительного сообщения. Помедлив, он решил проверить тот самый сайт, ставший для него тупиком. Введя логин и пароль, он вышел на страницу, поперек которой шла одна-единственная надпись:

Рифты по сути своей – то же самое, что и трещины.
Иногда их функция в том, чтобы связать между собой два мира. А иногда в том, чтобы разрушить один из них.
Закрывая вторые, не вздумай мешать первым.
Введите email.

      Для ввода было доступно только имя пользователя. Он вышел на какой-то странный почтовый домен, вот только… откуда он должен был взять это чертово имя?!
      

Комментарии:


[1] Четкую привязку понятию «гик» с популярной культурой придумали лишь в начале XXI века. На момент повествования слово «гик» использовалось в значении «задрот». Также гиками часто называли себя американские хакеры.
[2] В программировании триггер – некое условие, при наступлении которого должно происходить предписанное действие. Применительно к базам данных это означает хранимую процедуру особого типа, которую пользователь не вызывает непосредственно, а исполнение которой обусловлено действием по модификации данных.
В то же время в психологии триггер - событие, вызывающее у человека внезапное репереживание психологической травмы. Так что имеются в виду сразу оба значения.
[3] Джордан Росс Белфорт (Jordan Ross Belfort; родился 9 июля 1962, Бронкс, Нью-Йорк, США) — американский оратор-мотиватор и бывший брокер. Был осужден за мошенничества, связанные с манипуляцией рынком ценных бумаг и организацией торговли дешевыми акциями. Автор мемуаров «Волк с Уолл-стрит», по которым был снят одноименный фильм.
[4] Имеется в виду бюрократия, связанная с профориентационными тестами, проводимыми в старших классах школы. Поскольку Зак сбежал из дома в четырнадцать, а школу бросил в шестнадцать, ознакомление с результатами тестов в начале 9 класса (определивших наличие компьютерных способностей, без которых он явно не смог бы выбрать этот курс), он подписал за родителей и самостоятельно выбрал свой будущий профиль и программу обучения.
[5] Дилберт (англ. Dilbert) — название серии комиксов и имя их главного героя. В них рассказывается об офисной жизни, менеджерах, инженерах, маркетологах, боссах, юристах, сбытовиках, практикантах, бухгалтерах и прочих странных людях. Создан Скоттом Адамсом (Scott Adams, р. 8 июня 1957). Первая публикация состоялась 16 апреля 1989 года. По мотивам комиксов снят одноименный мультсериал.
[6] Цитируется стрип от 2 декабря 1989 года.