Под знаком страха

В обществе душ стояла середина марта. Где-то на окраине Руконгая внезапно появившийся пустой только что сожрал пару пьяных бандитов; в Сейрейтее шло плановое собрание капитанов, на котором по традиции присутствовала от силы половина состава; а тем временем в ветхом доме на границе 28 и 29 районов северного Руконгая пожилой мужчина сидел на веранде, уставившись в одну точку. Все шло своим чередом. Солнце, едва показавшееся из-за горизонта, было занавешено облаками, которые из-за светила казались полыхающими, точно жаркий и уютный костер посреди леса. Располагавшаяся неподалеку от дома роща смутно проглядывалась сквозь пелену утреннего тумана. Следуя за каждым неуловимым поворотом ветра, колыхалась трава, блестящая от капель росы, покрывающих каждый ее стебелек. Губы мужчины тронула легкая улыбка. Он любил вот так по утрам в тишине наблюдать за медленным течением жизни. Широко зевнув, старик пару раз хрустнул шеей и снова впал в молчаливую прострацию. Правда, продлилось это счастье недолго. — Отец, ты где? — из глубины дома раздался звонкий девчачий голос. Мужчина вздохнул настолько обреченно и измученно, что сердце даже самого бесчувственного человека во всем обществе душ дрогнуло бы при этом зрелище. — Нашла! На улицу выпрыгнуло нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся светловолосой девчушкой, которой бы в Генсее дали лет двенадцать-тринадцать. Она выглядела как самый обычный счастливый ребенок: худощавая, лохматая, с горящими глазами и улыбкой до ушей. — Кофу, ты чего так рано подорвалась? — старик, видимо, смирившись с тем, что этим утром ему не приведется в полной мере насладиться красотами природы, перевел сонный взгляд на дочь. — Да не знаю. Вчера рано легла, вот и выспалась, — девочка плюхнулась рядом с отцом и начала ковыряться в зубах. — Ага, рано она легла! Нихрена не делаешь, вот и не устаешь, мелочь, — Кофу фыркнула и ничего не ответила. Любая душа, пусть даже видевшая Митсеру Такаги единожды, раз и навсегда запоминала, что в спорах тот был непереносим и непобедим. Так что единственным способом заткнуть старика было не давать ему даже начинать свое брюзжание. И его дочь, как никто другой, знала эту прописную для северного двадцать восьмого района истину. — Че-нибудь завтракать будешь? — девочка закончила с зубами и стала пытаться пальцами распутать колтуны на пушистых волосах. — Пожарь вчерашний рис с имбирем и васаби, — меланхолично сказал старик, не отрывая взгляд от солнца, уже полностью вышедшего из-за горизонта. — Ну и дрянь же ты ешь. Хоть убей, никогда этого не пойму, — Кофу скрылась в ветхом здании и уже минут через десять снова вернулась на веранду с двумя тарелками, на одной из которых лежала пара крупных онигири, а на другой красно-зеленое месиво, просто от запаха которого у обычного человека начинали слезиться глаза. Завтракали двое, как всегда в тишине. Митсеру не терпел болтовни во время еды. После завтрака Кофу унесла тарелки обратно в дом, оставив отца на веранде. Широко зевнув, тот уперся спиной в одну из деревянных опор и достал из-за пазухи черную бамбуковую рютэки. Длинная и абсолютно ровная флейта, сделанная из лучшей местной древесины, блестела на утреннем солнце. Множество маленьких иероглифов, высеченных в корпусе, приятно задевали кожу рук. Мужчина начал тихо наигрывать спонтанно возникшую в голове мелодию. Митсеру Такаги был знаменит на весь район, как непревзойденный резчик по дереву. Он делал все — от салфетниц и курительных трубок до скамеек и кухонных шкафов, но его любимыми всегда были музыкальные инструменты. Эту рютэки мужчина считал лучшей своей работой. В свое время он несколько долгих месяцев мастерил ее в подарок для своей невесты, аккуратно выдалбливая слова любви в мягком бамбуке. Девушка играла в местном оркестре гагаку, и Митсеру мечтал подарить ей флейту, чтобы она, выступая, каждый раз вспоминала его. К несчастью, его желанию не суждено было сбыться. За неделю до свадьбы девушка бесследно пропала, никому не сказав ни слова. Митсеру долго тосковал и не мог найти себе места, но за тридцать лет и не с таким смиришься. Он больше не убивался в попытках вернуть возлюбленную, а лишь с грустью вспоминал времена совместного счастья. В знак уважения к их прошлому, Митсеру научился играть на рютэки, которую собирался подарить невесте, и бережно хранил ее вот уже треть века. Неожиданно размышления мужчины были прерваны. — Отец, ты закончил трость для старейшины Катаямы? — на веранду вышла уже переодевшаяся в уличную одежду девочка. На ней была простая льняная юката и новые гэта, подаренные отцом на день рождения. — Да. Она наверху, — Митсеру видел, как с каждой секундой магия этого утра уходит. Солнце уже поднялось слишком высоко и утратило свои прекрасные пламенные оттенки; к соловьиному пению прибавилось уже не такое красивое трясогузок и прочей мелочи; ветер, до этого казавшийся таким ласковым и неземным, крепчал и не вызывал прежнего восхищения. Мужчина встал и потянулся. — А Ямагучи передай, что гребень для его невестки будет готов к концу недели. — Ясненько, — девочка резво забежала в дом, а через несколько мгновений уже вернулась, держа в руках красивую узорчатую трость из темного дерева. Если вглядеться, можно было заметить, что рисунок состоял из длинного дракона, обвивавшегося вокруг ветки, с кончиком хвоста у основания и головой на рукояти. — А денег на обед дашь? Митсеру повернулся к дочери и сжал губы в усталой усмешке, слегка наклонив голову и изобразив на лице гримасу человека, вынужденного в очередной раз возвращаться к избитой теме. — Конечно. Прям так сразу. И плевать, что предыдущую сотню раз я отвечал тебе одинаковое «нет». Сегодня звезды на небе так сошлись. И все вдруг на свете стало по-другому. А ты перестала быть такой бесполезной занозой в заднице, единственным способом заставить работать которую, является разрешение тратить на еду только деньги, заработанные с продаж МОЕГО труда! — мужчина разозлился не на шутку. Он подскочил и начал активно махать руками, подходя к дочери. — Ой, да поняла я, поняла. Перестань гундеть. Уже и попробовать нельзя, — девочка проскользнула у отца под рукой и выпрыгнула во двор. — До вечера! Я тоже буду по тебе скучать! — Нахлебница! — крикнул Митсеру ей в след и, устало покачав головой, скрылся в хижине. А между тем Кофу, напевая что-то под нос, медленно шагала по сельской дороге в сторону центра района. Перекинув трость через голову, словно коромысло, девочка поглядывала по сторонам, изучая деревья и кусты, которые вот уже пять лет имела радость наблюдать каждый день по два раза — по пути на работу и обратно. Радость это, конечно, громко сказано — не особо-то весело каждый день подрываться в пять утра и топать полтора часа до города, чтобы в большинстве случаев ничего даже не продать. А кому нужно сказать за это спасибо? Правильно, Митсеру, который считает себя слишком крутым и богоподобным, чтобы жить в обществе нормальных и адекватных людей в городе. Ведь такому гению может подойти только полуразвалившийся дом в глуши, куда и посторонние-то заглядывают пару раз в месяц, не чаще. Хотя Кофу вынуждена была признать, что особая романтика в этом месте была. Романтика, безусловно, проиграла бы в битве возможности идти на работу десять минут, а не пару часов, но мнение девочки тут не учитывалось, так что страдать было бессмысленным занятием. Несмотря на все неудобства и нытика-отца, Кофу любила свою жизнь. Наполненная творчеством и созерцанием природы, она была такой умиротворенной и стабильной, что настоящий ценитель спокойствия многое бы отдал за возможность поменяться с Кофу местами. Знакомые в городе не понимали, как девочка и Митсеру могли уживаться, учитывая живость первой и мизантропию второго, но они просто не видели суть. Сорвав маски, можно было и заметить, насколько предпочтения и взгляды этих двоих были схожи. Настоящее доверия только самым близким людям, безразличие к чужакам и абсолютная честность по отношению к своим. Просто у Кофу это мировоззрение было приправлено детской любовью к миру, а у Митсеру — цинизмом, выработанным за слишком долгую жизнь. Конечно, Митсеру не был ее родным отцом, в обществе душ почти всегда дети были приемные. Ведь должен же кто-то заботиться о людях, которым не посчастливилось умереть в возрасте, слишком малом для самостоятельной жизни. Когда Кофу умерла, ей было порядка трех лет. Ее принесли в центр распределения и стали решать, кому же такому ответственному и потенциально любящему сбагрить девочку. Сейчас уже не поймешь, чем старейшины руководствовались, когда выбрали Митсеру. Он был последним человеком, которого бы любой житель северного двадцать восьмого представил в роли отца для трехлетнего ребенка. Но рядом оказался он, у которого средств было хоть лопатой греби, а тратить эти средства, по мнению старейшин, было не на что. Митсеру поорал, повозмущался, но сделать ничего не смог, вот и пришлось ему поделиться своим одиночеством с еще одним человеком. Сколько себя помнил, Митсеру всегда жил со своей сестрой Шизукой. Она была вздорной, крикливой и упрямой — в общем, женской версией брата. Поэтому их совместная жизнь большую часть времени представляла из себя либо полное игнорирование друг друга, либо громогласные споры с битьем лиц и посуды. Но это и в сравнение не шло с тем, что началось с появлением в их доме ребенка. Два взрослых, уже почти пожилых человека, в душе не ушедших дальше простейшего юношеского максимализма, грызлись друг с другом, как собаки. Столкнувшиеся с необходимостью работать сообща они не переставали обвинять друг друга в безалаберности и лени. Громогласные ссоры каждый раз пугали маленькую девочку до одури, заставляя ее верещать на весь район. В какой-то момент старик даже назвал ее Кофу*, за что получил от сестры по шее, хотя имя, как ни странно, прижилось. Закончился этот цирк быстро и глупо: Митсеру, забрав дочь и пожитки, сбежал на окраину района, где по дешевке продавался старый двухэтажный дом, и поселился там. Конечно, через неделю Шизука нашла брата и избила за эти прятки, но, немного подумав, решила, что такой расклад ее вполне устраивает и оставила ребенка на его совести. Со временем у них образовался молчаливый договор: Митсеру мастерил свои деревянные поделки, а его сестра продавала их у себя. Чуть позже эту обязанность взяла на себя Кофу, которая была рада сбежать из отчего дома, за два десятка лет, надоевшего ей от слова совсем. Отвлекшаяся на размышления о своем детстве Кофу не заметила, как появились первые дома. Это был еще только пригород, так что народ в основном занимался земледелием. Редкие хижины то и дело мелькали промеж полей и садов. Девушка махнула в ответ кому-то из знакомых, выглянувшему из окна маленького деревянного дома. Она знала тут почти всех, из-за того, что по пути в город часто шла вместе с кем-то из местных, везущих товары в центр на рынок. На этот раз сопровождения не нашлось — Кофу вышла из дома слишком рано, и еще никто не собрался. Девочка широко зевнула и бегом припустила в город: это одинокое утро ей уже до смерти надоело. Двадцать минут спустя Кофу уже долбила кулаком в дверь старейшины Катаямы, тихо хрипя от быстрого бега. — Я ведь не уйду, открывайте! Посылки передаются только лично в руки! — громко кричала девочка, продолжая стучать. Наконец дверь открылась и на пороге появился седой заспанный мужчина. — Да ты издеваешься, Кофу. Семь утра, попозже занести нельзя было? — старик снова широко зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони, а потом взял у девочки протянутую ему трость. — Неа, я не хотела таскать ее с собой весь день, — она довольно улыбнулась, заметив, как старейшина восторженно оглядывает трость, словно это была ее работа. — Отец говорил, что вы уплатили всю сумму вперед, так что свой долг я выполнила, — Кофу поклонилась и вприпрыжку побежала в сторону своей следующей цели. Катаяма успел лишь растерянно помахать девочке вслед, прежде чем она исчезла за углом. Лишившись своей ноши, Кофу быстро пересекла пару кварталов и добежала до дома Шизуки Такаги, которая уже открывала лавку и расставляла продукты по прилавкам. Увидев племянницу, она посмотрела на часы и удивленно фыркнула. — Что так рано, мелочь? Мой остолоп брат опять выгнал тебя из дома засветло? — самодовольно спросила женщина, усаживаясь на накрытое пледом кресло. — Ничего подобного. Когда я выходила, солнце уже встало, так что в этом обвинить отца точно не получится, — псевдо-разочарованно сказала девочка, вытаскивая из дома тети тяжелый стол. Когда это героическое действо закончилось, Кофу быстро перенесла изнутри разнообразный деревянный товар, сделанный ее отцом и развалила на столе в художественном беспорядке. — Торговец из тебя никудышный, — сказала Шизука, оглядев импровизированную лавку племянницы. — Какая разница, теть. Кому надо, тот и сам найдет. А я слишком уважаю людей, чтобы убеждать их в том, что им нужен отцовский хлам, когда он большей частью декоративный и бесполезный. Общество мне этого не простит, — Кофу развела руками и уселась на лавку, принесенную к столу. Шизука оглядела ее, а затем вновь погрузилась в состояние полудремы, попросив племянницу присмотреть за своей едой на продажу. День, как и ожидалось, прошел тихо и мирно. Вытащив из-за пазухи самоучитель, Кофу начала играть на рютэки, предполагавшейся как товар. Шизуке поспать спокойно не дали, так как минут через десять начался наплыв покупателей, и она только и делала, что ворчала, аки старая бабка, коей она собственно и являлась. Где-то после обеда у Кофу все-таки купили одну несчастную деревянную заколку, и она с веселым гиканьем побежала покупать себе пирожки. Больше день ничем не отличился. Под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, девочка убрала весь товар обратно в лавку тети и, попрощавшись с ней, зашагала домой, надеясь на вкусный ужин, который время от времени ждал ее дома. Раз на раз не приходился. Когда дом оказался в пределах видимости Кофу, была уже глубокая ночь. Поэтому она сразу заметила фонари, зажженные на веранде. Это ее и насторожило. Митсеру ни разу не пользовался ими с тех пор, как поставил. Остановившись, девочка услышала, что со стороны ее дома раздаются громкие мужские голоса. Нахмурившись, она бегом преодолела оставшиеся двести метров и запрыгнула на веранду, на которой громко разговаривали четверо мужчин. — Вы кто, блин, такие? — резко крикнула Кофу, уставившись на них. Те на секунду замерли, а потом один из них громко засмеялся. Мгновение спустя остальные подхватили. Девочка вся покраснела то ли от злости, то ли от смущения, а они от этого лишь еще громче загоготали. Когда мужчины наконец успокоились, один из них обратился к Кофу. — Ну, малая, не кипятись ты так. Твой батя великодушно разрешил нам тут посидеть. Не веришь — сама спроси, он где-то внутри с главарем, — только сейчас, услышав длинную реплику из уст мужчины, Кофу заметила, что он был пьян. Все они были пьяны. И вокруг весь воздух провонял саке. Митсеру никогда не пил, да и в доме у них алкоголя отродясь не водилось. Старик не любил его и дочери привил такое же отношение. Гордо фыркнув, она вошла в дом. В след ей, как и ожидалось, раздалось дружное ржание. Не обратив на это внимания, Кофу прошла на кухню, находившуюся в противоположном конце дома, откуда доносились тихие голоса. В одном из них девочка узнала отца. — Привет. Кажется, у нас гости? — тихо спросила Кофу, заглянув в проем. Напротив Митсеру сидел мужчина, который, как и ожидала девочка, был бандитом с севера — лежащая рядом с ним потертая катана не давала усомниться. Кофу догадывалась, что с гостеприимством ее отца в дом могли попасть только люди, которые в случае отказа могли его убить. Суровый и усталый взгляд Митсеру уничтожил последние сомнения. — О, Серу-сан, это и есть ваша дочурка? Я думал, она будет посимпатичнее, — девочка пропустила мимо ушей реплику о своей внешности: по жизни сталкивалась с этим нередко, так что уже привыкла. Вместо этого Кофу обратила внимание на то, как незнакомец назвал ее отца. Митсеру ненавидел любые искажения своего имени, поэтому девочка ожидала, что тот хоть как-то отреагирует, но старик продолжал сидеть, уткнувшись в чашку с зеленым чаем. Подумав, что раз уж даже ее отец — вздорный, агрессивный, резкий человек и вообще полный козел, — молчит в тряпочку, получая вроде как тяжелое для своей гордости оскорбление, девочка решила обождать с заявлениями и молча присела слева от отца. Гость временно затих, занятый поглощением очередной чарки с саке, поэтому Кофу искоса стала его изучать. Кимоно, старое и многократно штопанное, в некоторых местах было покрыто блеклыми пятнами давно засохшей крови. Обувь мужчины оказалась в не лучшем состоянии и валялась где-то под столом, оставляя хозяевам дома вид на его грязные ноги с ломаными ногтями. Руки покрывали многочисленные синяки и небольшие шрамы, едва заметные под густыми волосами, покрывавшими их до самых пальцев. Но больше всего в госте внимание привлекало лицо — бледное, морщинистое и усталое, выглядывавшее из графитово-черных спутанных волос. Под темно-серыми глазами проглядывались легкие следы веснушек, давно утонувшие в загоревшей коже. А на левой щеке был вытянутый шрам с черными точками вокруг — видимо, рану зашивал неопытный врач. Время от времени мужчина слегка подрагивал от легких судорог, пробегавших по его телу из-за переизбытка алкоголя в крови. Заметив взгляд девочки, гость хмыкнул и вернулся к разговору с Митсеру. — И как же зовут вашу прелестницу? — спросил он, растягивая слова своим сиплым голосом. — Кофу, — вмешалась девочка. Она не выносила, когда ее игнорировали. Сказывалось дурное влияние отца. Живя с таким человеком, хорошими манерами не обзаведешься. — Ого… Весьма неожиданный выбор для имени. Это так совпало или изначально планировалось? — гость опорожнил еще одну чарку и взял бутылку, чтобы долить еще саке. К несчастью, трясущиеся руки его подвели — половина пролилась на старую, но любимую девочкой скатерть. Гость заторможено уставился на расползающееся пятно, а потом отсел в сторону на сухой участок. Кофу со злости сжала кулаки, чувствуя боль от вонзившихся в кожу ногтей. Детская обида, возбужденная столь неслыханным покушением на святое, клокотала в ее сердце и рождала злость. Кофу собралась уже вскочить и высказать мужчине все, что она о нем думает, но взгляд отца — тяжелый, усталый и даже где-то в своих закоулках напуганный — пригвоздил ее к месту. — Нет, оно подразумевает под собой именно то, что вам и подумалось, — сдавленно прошептала девочка. — А вас как зовут? — Можешь звать меня Норайо, — гость замолк на несколько минут, а потом внезапно заговорил вновь. — Ты уже видела моих ребят там снаружи? — получив в ответ молчаливый кивок девочки, он продолжил. Норайо, видимо, счел, что из Митсеру не бог весть какой собеседник, и заговорил с его дочерью. — Мы это… из семьдесят пятого района. Задрались уже с ребятами прозябать в этом гадюшнике и подумали, что стать шинигами — не такая уж плохая идея. «Если в Сейрейтее набирают даже таких бандитов, то я понимаю, почему отец их так не уважает. Шарашкина контора. Что странно — почему эти ребята набрели на наш дом? Поступающие в академию совсем не редкость, особенно в этом сезоне, но они всегда идут по центральной дороге. А наш дом достаточно далеко от нее. Это каким же путем они шли, что сюда забрели?»  — думала девочка, поджав ноги под себя и вперив взгляд в загогулину на скатерти. Кофу уже давно хотелось есть, но она отчего-то боялась заговорить в присутствии гостя. — Когда Дзиро предложил эту идею, все прям так загорелись — не стану скрывать, я в том числе… Стоп, погоди, как тебя там?.. А хрен с ним, будешь страхильдочка, ну, ты же в курсе насчет того, что для переезда в район получше нужно платить налог? — девочка рассеянно кивнула в ответ, и Норайо продолжил. - Мы, знаешь, были абсолютно уверены, что поступающих в духовную академию это не касается, мы же все равно не остаемся в Руконгае, ан-нет. Все против людей. Это просто грабеж. Что б они все сдохли, бюрократы хреновы. Откуда у обычного жителя окраины такие деньги? Ясен-красен, нет их! Пришлось по-быстрому собрать наши с парнями скромные пожитки и отправиться партизанскими тропами. Не сосчитать, сколько раз мы под луной бегали от пограничников! Весело, конечно, первые пару раз. А потом подзадрало. Тебе бы тоже не понравилось, мелочь, уж поверь. А сколько ночей провели под открытым небом? Я забыл, какая на ощупь обычная человеческая постель! А все ради саморазвития – во! Норайо громко загоготал, видимо, обрадовавшись наличию у себя столь выдающихся ораторских способностей. Кофу чувствовала себя неуютно. К одинокой жизни легко привыкаешь и теперь, в присутствии незнакомца, девочка не могла расслабиться. Легкая обстановка молчаливого понимания, к которой она привыкла, ушла, оставив вместо себя напряженную тишину, пропитанную боязнью и недоверием. Кофу не могла больше это терпеть. Она медленно вышла из-за стола. — Уже поздно. Я, наверное, пойду, — тихо пробормотала она, обратившись не то к отцу, не то к гостю, сидевшему за другим концом стола. — Что за глупости! Такой чудесный вечер, а ты хочешь нас покинуть — нехорошо. Давай нам твой папенька что-нибудь сыграет, а? Когда мы только заметили вашу хибарку, он как раз играл на какой-то дудочке снаружи. Я ведь не ошибаюсь, Серу-сан? — он насмешливо улыбнулся, а потом внезапно согнулся пополам в жестком приступе кашля. На стол брызнуло несколько капель крови. Кофу перепугалась и нервно свела брови, даже Митсеру удивленно покосился на гостя, но спустя мгновение тот уже снова глушил саке. — Да, это рютеки. Смею надеяться, что неплохо на ней играю, — тихо, но уверенно сказал Митсеру и достал из-за пазухи свою флейту. На секунду он задержался взглядом на иероглифах и устало свел брови. Твердое дерево привычно царапало дряхлые руки, и старик, словно в ответ, провел ногтем по слову «Навсегда». Перед глазами снова встал давно знакомый образ, но Митсеру отогнал наваждение и поднес флейту к губам. Он вновь замешкался, не зная, что сыграть для гостя, но мысли отказывались лезть в голову. Он никогда не играл на людях. Даже Кофу, если и слушала его, то всегда тайком, ничем не выдавая себя, потому что чужие уши мигом разрушали всю атмосферу. И теперь все его навыки, будто испарились. Спасительной соломинкой внезапно пришла мелодия из воспоминаний. Митсеру в последний раз играл ее много лет назад, когда только начинал учиться. Еще молодой и несчастный юноша тогда неустанно повторял одну и ту же тему, которая особенно нравилась ему в исполнении покойной возлюбленной. Митсеру и думать забыл о ней, но сейчас она пришлась как нельзя кстати. Пальцы почему-то до сих пор помнили нужные движения, и старик повиновался их воле. Музыка, спокойная, но величественная, заполнила помещение. Кофу затаила дыхание и в восхищении уставилась на отца. Она никогда не слышала от него ничего подобного. Совсем другой стиль поражал воображение ребенка. Она на минутусловно забыла о том неловком препятствии, которое сегодня ночью разделяло их идиллию. Норайо серьезно глядел на хозяина дома, отставив в сторону чарку и сложив руки перед лицом. А сам Митсеру устало доиграл и отложил в сторону рютэки. Он выжидающе посмотрел на мужчину. — Че-то как-то без души, Серу-сан, — разорвав тишину, произнес Норайо. Его голос был ровен и весел, как и раньше. — Да как у вас наглости хватает?.. — растерянно прошептала Кофу. Поначалу слишком ошеломленная, чтобы осознать ситуацию, теперь она чувствовала закипающую в груди ненависть. Девочка подорвалась и в мгновение преодолела расстояние, разделявшее ее с Норайо. Мужчина все еще сидел, так что лицо девочки оказалось выше его, и он поднял свой улыбающийся взгляд на нее. Кофу замерла, глядя в его широкую и дикую улыбку, обнажившую желтоватые острые зубы. Тогда был последний момент, когда все еще можно было исправить. Можно было извиниться и юркнуть на второй этаж, оставив отца разбираться с последствиями ее несдержанности. Можно было проваляться в постели до утра, думая о бешеных глазах Норайо и жестких пальцах, замеревших на рукояти катаны. Можно было, но Кофу не знала, почему это следует сделать. — Сколько можно смешивать нашу гордость с грязью?! — Тебя не учили молчать в тряпочку, когда взрослые разговаривают? Судя по всему, нет. Гордость? Можно подумать, она так и плещет из малолетней курицы и ее маразматика папаши, — Норайо расхохотался ей в лицо и встал. Мнимое превосходство девочки поблекло вместе с этим жестом и сгорело в сумасшедших глазах Норайо. — Сам ты курица! Хотя нет, курицы хорошие. Т-ты… бандюга и пьянь, вот ты кто! Эй, ты чего дел… — Кофу не успела договорить и отлетела на пол от звонкого удара кулаком в лицо. Голову пронзила острая боль, сконцентрировавшаяся где-то в районе челюсти и около. Глаза мигом застелила пелена соленых слез, в горле словно застрял огромный ком, а уши забило ватой. Кофу провела рукой по лицу и почувствовала, что пальцы мигом пачкаются в крови и еще, вроде, в слезах. Удивление сменилось ужасом. — Боже, больно же… Голос девочки звучал приглушенно и медленно, под конец замолкнув. Она, будто в немом кино, смотрела, как Митсеру окровавленными пальцами цеплялся за полы кимоно своего убийцы. Норайо рывком вытащил катану из его груди и вытер об его же одежду. Первым звуком, прорвавшимся сквозь ватную пелену страха Кофу оказался усталый смех мужчины. Понимание мгновенно пронзило ее сознание, и боль отошла на второй план. Она, кажется, истошно закричала и набросилась на Норайо, но снова получила удар, на этот раз ногой и в живот. Забившись в угол, она громко зарыдала, попытавшись не думать о случившемся, но на глаза, будто специально, постоянно попадалось только бездыханное тело Митсеру. — Да заткнись ты уже, сколько можно? .. Орешь, будто я тебя резал, а не батю твоего, — злобно прикрикнул Норайо, отчего девочка заскулила еще громче. Ее взгляд был прикован к собственным судорожно сжимающимся кулакам, но услышав приближающиеся шаги мужчины, Кофу посмотрела на него. Норайо присел рядом и похлопал девочку по алеющей щеке, отчего она снова вскрикнула. — Замолкни, или я за себя не отвечаю, страхильдочка. Но Кофу уже не могла остановиться и рыдала во всю. Этот день будет сниться ей в кошмарах. Она слишком устала бояться сегодня и в изнеможении согнулась на пополам. Все тело дрожало, а ушибы полыхали болью, с которой девочка столкнулась впервые в своей жизни. Из горевания ее вырвала жесткая хватка Норайо, дернувшего ее за руку. Их глаза встретились. — Заебала орать. Я тебя научу держать язык за зубами. Хотя знаешь… мне пришла на ум весьма интересная идея, — Норайо вытащил из заднего кармана небольшой вытянутый нож — лезвие сантиметров двадцать в длину, — и приблизил к ее лицу. Девочка попыталась было вырваться, но мужчина придавил ее всем своим весом к стене. Холодная сталь коснулась языка, и Кофу поняла, что вся та боль, почувствованная ей до сих пор, в сравнение не шла с тем, что происходило в тот момент. Горячая кровь потоком потекла вниз по гортани, и Кофу забилась в приступе глухого кашля. Она повалилась на пол и застонала. Кровь вытекала изо рта, пачкая худые детские руки. Ее бы стошнило, если бы в животе была хоть крошка. Судороги пронзали тело подобно молниям, разрывая на части. Кофу зажала рот руками и села, привалившись к стене. Норайо куда-то исчез, оставив за собой полный погром. Тело Митсеру начало рассыпаться на духовные частицы, пылью поднимавшиеся к потолку и таявшие в воздухе. В окно заглянул месяц, осветивший, замершую в комнате тишину. Именно тогда Кофу ощутила самый большой страх в своей жизни. Такой, при который уже не кричат и не плачут, — такой, при котором просто неподвижно сидят и молят смерть прийти. Опустив взгляд, она застыла в окоченении. *** Шизука в очередной раз грозно посмотрела на настенные часы, которые от одного ее взгляды почти были готовы побежать назад, лишь бы не испытывать на себе эту пытку снова. К их обоюдному сожалению — почти. Даже сильная родительская тревога не могла заставить их нарушить законы мироздания. Уже было давно за полдень, солнце, несмотря на месяц, было достаточно теплым. Но Шизуку волновала совсем не погода. Она не могла даже припомнить ни одного раза, когда ее племянница пропускала работу без предупреждения, и теперь сердце женщины было не на месте. Худосочные пальцы нервно стучали по прилавку, словно помогая хозяйке искать решения. Шизука, наверное, и могла бы закрыть лавку, чтобы проверить брата, но ноги вряд ли бы выдержали такую пешую прогулку. Надо было послать кого-то другого. Внезапно на оживленной улице ее взгляд зацепился за компанию детей. — Эй, Аято, поди-ка сюда! — Шизуке пришлось повторить несколько раз, прежде чем мальчишка услышал ее. Аято был как раз в том возрасте, когда вроде уже не совсем ребенок, но и юношей пока не назовешь. Он попал в Общество Душ не так давно и некоторое время подрабатывал у женщины, помогая с готовкой. Попросив друзей подождать, Аято подбежал к лавке. — Добрый день, госпожа Такаги. Я что-то натворил? — он задорно улыбнулся, запрыгнув на лавку, рядом с Шизукой. — А где Кофу? Она в это время всегда уже здесь, разве нет? — Я как раз насчет этого. Она сегодня почему-то не пришла, так что я немного беспокоюсь. Не мог бы ты смотаться к ней домой и разузнать, что там случилось? — Смотаться? Да она же живет в самой зад… — увидев укоризненный взгляд женщины, Аято закашлялся, — глуши, я хотел сказать глуши. У меня и другие дела есть, в конце концов. При всем уважении, госпожа Такаги! — Сколько? — прервала его Шизука. — Пятьсот йен, — Аято отстраненно посмотрел в сторону. — Триста. И не спорь, я знаю, что ты сейчас на мели, — Шизука достала деньги и сунула их мальчику в руки. — Пошел! Остальное получишь, как вернешься. — Ладно. Приятного дня, — Аято кивнул и спрыгнул с лавки. Мальчик вернулся к компании и разъяснил ситуацию. Попрощавшись, он побежал в сторону дома Кофу. Аято бывал у нее в гостях один раз несколько месяцев назад, помогая донести покупки до дома. И он проклял тот день, когда согласился на тот жест доброй воли. Два часа тащить тяжелые сумки под палящим солнцем было не очень весело. Утешало лишь то, что Кофу тогда несла не меньше. Аято не особо любил девочку. Как часто дети постарше не любят назойливую малышню, которая пытается им подражать. Но раз уж госпожа Такаги заплатила, то почему бы и нет. Не часто можно получить деньги только за то, чтобы погулять в хорошую погоду налегке. Время пролетело незаметно, и скоро на горизонте показался нужный дом. По пути Аято немного заблудился, поблуждав около десяти минут в незнакомом районе, но скоро вырулил в нужную сторону. Дом ни капли не изменился с его последнего посещения. Мальчик резво забежал на веранду и чуть не упал, споткнувшись о брошенную кем-то стеклянную бутылку. Аято поднял ее и понюхал горлышко. Там ожидаемо оказалось саке. Он хмыкнул и поставил бутылку на бортик. В голове промелькнула мысль, может, Кофу с отцом что-то праздновали вечером, и потому она не пришла на работу. Аято постучался и подождал с минуту, но дверь никто не открыл. Дверь оказалась открыта, так что он зашел сам. В доме пахло как-то неприятно. Последовав за запахом, Аято зашел на кухню. В комнате был жуткий бардак, что не вязалось с образом чистюли-Митсеру. Стол сдвинут в сторону, пахло саке и чем-то еще, на полу какие-то осколки. Аято не сразу заметил неподвижный силуэт в темном углу. Он сразу узнал Кофу по светлым пушистым волосам. Растерянный, Аято подошел и тронул ее за плечо. Девочка подняла голову, и он в ужасе закричал. *Кофу — в переводе с японского «Страх».