Ориентальный романъ.

Изящное запястье, прикрытое манжетой, совершило круг над шахматной доской, под конец мягко опустившись на одну из резных фигур. Это был один из тех дней, когда турецкий советник и его протеже пренебрегали правилом разделения полов и, скрываясь от недоброжелательных взглядов, проводили время вместе. Предложение сыграть партию в шахматы вместо привычных часов изучения «основ ориентального этикета» и разговоров о политике поначалу вызвал у Вари лишь улыбку. Еще до начала Балканской кампании она часто садилась играть с Петей по вечерам и, исходя из количества бездумных проигрышей своего отставленного жениха, сделала вывод о своем несомненном таланте к шахматам. Оттого еще более безвыходным теперь казалось Варе ее положение. Лишившись еще в начале игры не только инициативы, но и ферзя, она судорожно перемещала по доске своего короля, раз за разом натыкаясь на хитроумные ловушки и ошибаясь, стремительно приближаясь к проигрышу. Игроки сидели за высоким столом в креслах, в одно из которых Варя от переживаний и потери концентрации постепенно забралась с ногами. Рядом, на неподвижной подставке, красовался узкий, уже полупустой и холодный кофейный стакан. Другой такой же элегантно придерживал пальцами резидент турецкой разведки, и, закинув ногу на ногу, убирал с поля боя второго белого слона. — Вам не надоела игра, мадемуазель? Варя поспешно тряхнула головой и еще пристальней стала разглядывать черно-белые клетки, ожидая следующего хода своего оппонента. Вздохнув, Анвар передвинул ладью. — Вам снова шах. Турок невольно улыбнулся, глядя на то, как нервно его соперник покусывает большой палец левой руки. — Нет нет, — отвечала Варя слегка отрешённо. Все ее мысли были направлены на спасение неосторожно открывшейся противнику последней пешки. — Не переживайте, мадемуазель. За всю жизнь у меня смогла выиграть лишь одна женщина. — Кто же? — вновь зазвучал пространный женский голос. — Младшая дочь Видинского губернатора, Хадиш. Она каким-то чудесным образом выросла в блестящего стратега. Варя скрипнула зубами. — Я еще не проиграла. Почти прокричав эту фразу, девушка бросила в бой свою малочисленную кавалерию и тут же потеряла ее, забыв, что слон, в отличие от пешки, может ходить назад. Взгляд Вари незаметно скользнул по руке Анвара-эфенди, словно бы пытаясь выцепить какой-то козырь, но в шахматах залог победы сложно было спрятать в рукаве. Вместо козыря белоснежный манжет турка украшала сапфировая запонка со вставкой в виде буквой «А». Варя давно заметила эту странную привычку Анвара везде иметь свои инициалы: на дужке очков, на галстуке, носовом платке, даже массивный перстень на левой руке носил в себе впечатанную золотом первую букву латинского алфавита. Подняв глаза, Варя с ужасом поняла, что все это время Анвар неотрывно смотрел на нее. Этот пристальный и слишком нежный взгляд заставил барышню покраснеть и инстинктивно поправить волосы, которые до того она задумчиво ерошила пальцами. — Ходите же, наконец! — с легкой насмешкой произнес Анвар, и его едкий, звенящий голос совсем не вязался с кротким выражением красивого лица. — Дайте подумать, — пробубнила Варя, и, залпом поглотив остатки содержимого кофейного стакана, встала со своего места и стала медленно нарезать круги вокруг шахматного стола. — Позвольте узнать, — Анвар сдвинул очки с затемненными стёклами совсем на кончик носа, — что вы делаете? — Пытаюсь оценить ущербность своего положения. — Что же мешает вам делать это сидя? — Я хочу, — девушка встала рядом с креслом Анвара и наклонилась так близко, что обзор на доску Анвару закрыли мелкие девичьи кудряшки, — я хочу понять, как я выгляжу с вашей позиции. — Выглядите вы крайне эффектно, можете не сомневаться. — Да я не про это, — Варя задумчиво передвинула собственную ладью. Анвар чувствовал тонкий, приятный запах раствора хны, исходивший от ее волос и пальцев, а это, несомненно, на корню обрывало всю его выстроенную тактику защиты. Пытаясь отвлечься от неподходящих мыслей, он, не глядя, подвинул одну из своих фигур. — Ай-ай, как неосторожно, — зазвучал мягко голос у него над ухом, и турок тут же понял, в чём совершил ошибку. Идеально распланированная диспозиция была разбита, и теперь беззащитный, лишенный одной из составляющих рокировки, король был беспардонно зажат в угол одной-единственной наглой пешкой. Обманутый попытался дернуться, но слева подбиралась ладья — последний белый боец. — Шах и мат, — констатировала Варя и как ни в чем ни бывало вернулась на свое прежнее место. Анвар не сразу понял, что произошло. В комнате внезапно стало слишком жарко, и он отчаянно потянул за край элегантного банта на шее. Варя хотела было сказать что-нибудь колкое в честь своей победы над блестящим стратегом своего времени, но взгляд ее неосторожно упал на выступавшие из-под ворота мужской рубашки контуры ключиц. Это трогательное зрелище заставило Варю отчего-то тут же забыть все свои приготовленные колкости. — Это не честно, — разрезал тишину голос начинавшего приходить в себя Анвара. — На войне как на войне. Шахматы — это война, а в ней, как я убедилась, нет места чести. Турок поморщился. Воспоминания о Балканских походах вызывали у него щемящее чувство неудовлетворения. — Надеюсь, это будет не самая большая победа в вашей жизни, — он по-товарищески протянул Варе руку. — И самое ваше большое поражение. Кожа у Вари была тонкой, хрупкой, такой, что, казалось, любое неосторожное движение смогло бы порвать ее. Анвар осторожно погладил девичьи пальцы, про себя отметив, что подаренное Петей кольцо Варя недавно сняла — на безымянном пальце бестела не загоревшая полоска кожи. Варя, погружённая в свои мысли, внезапно почувствовала, как Анвар коснулся губами ее ладони, и, сама себе пораженная, не спешила одергивать руку. В жесте турка не было той беспричинной напускной вежливости, которую Варя не переносила на дух, скорее наоборот: трогательный поцелуй показался ей чем-то до боли искренним, неким символом признания в ней чего-то несомненно правильного и прекрасного, оскорбить которое было бы самым большим грехом. Идиллию нарушил скрип открываемой двери. Мидхат-Паша в парадном уборе и шелковом бордовом поясе стоял в проеме и скептически рассматривал сложившуюся в кабинете картину. — Добрый день, мой мальчик, — начал он приветливо и тут же скис, переведя взгляд на иностранную гостью, — здравствуйте, мадемуазель. — Добрый день, эфенди. Чем могу помочь? — Анвар отпустил женскую ручку и приосанился, отвешивая чиновнику почтительный поклон. — Хотел спросить, не желаешь ли принять участие в сегодняшнем вечере? Приглашен губернатор Тираны с братом и многие другие. Мы собираемся обсудить решение внешнеторговых проблем, — тут он перешел на турецкий, — можешь взять русскую с собой, пусть записывает, хоть какая-то польза будет от нее. Видя, что Анвар собирается ему возразить, Паша добавил, перейдя вновь на французский язык: — Кстати, чуть не забыл. На вечере тебя будет ждать подарок. *** Подарок пах митром и взирал на собравшуюся в зале публику полными ужаса вишневыми глазами. На голове несчастной красовалась алая шапка, обтянутая парчой и обшитая золотыми и серебряными монетами. К шапке крепился платок, скрывавший половину лица и смыкавшийся с полупрозрачной фатой, тянувшуюся до самых пят и на несколько сантиметров дальше по полу. Любое движение «подарка» сопровождалось лязгом и грохотом перекатывающихся монет и браслетов, ударяющихся о длинную, сверкающую золотом монисту. Как поняла из разговоров мужчин Варя, испуганное существо звали Розафа, и была она «нобле арнавут», то есть, из благородного албанского рода. Проанализировав сложившуюся ситуацию, Варя пришла к выводу, что благородная албанка простой наложницей быть не может, да и если бы Анвару так предложили взять себе рабыню, взгляд его был бы куда более строгим. Сейчас же выражение лица турецкого шпиона было скорее удрученно-вежливым, направленным всецело на довольного пашу и мужчину в белом кафтане, наперебой что-то рассказывающего визирю и через слово вставляющего имя наряженной в яркий костюм девушки. Понять все происходящее Варе было чрезвычайно трудно. Анвар то хмурился, то скромно улыбался, кивая молодой даме в красном, то оглядывался по сторонам, отчаянно ища поддержки в глазах собравшихся. По крайней мере, так казалось Варваре Андреевне. Когда все закончилось, скованную по рукам и ногам дорогими украшениями девушку увели, а господин в кафтане вновь заговорил очень громко прямо на ухо Анвару-эфенди. Через пару минут он утих и, раскланявшись, со всеми сопровождающими удалился из большого зала. За ним ушел, ничего не говоря, Анвар. По шиканью и активным знакам руками Мидхат-паши Варя поняла, что ей задерживаться также не следует. На душе у нее было неспокойно: в записи, касательно сегодняшнего вечера, она внесла лишь хилые пометки на французском языке, общий смысл которых заключался в великой странности всего произошедшего. Варя никак не могла взять в толк, что это была за процессия, почему в Стамбуле вдруг оказались благородные албанцы, территорию которых, как она помнила, турки захватили еще до балканских войн, и, что самое странное, кем была эта странная молодая девушка, с которой Анвар был так холодно учтив, и куда ее все-таки увели? Вопрос решился сам собой довольно скоро. Неизвестно, какая птица на хвосте принесла в женскую половину дома новость о загадочном приеме, но с дамами в гареме творилось что-то странное. Кто-то заносчиво ухмыльнулся, завидев русскую соседку с толстой папкой в руке, кто-то же, напротив, сочувственно качал головой. То и дело по комнате проносились имя Анвара и слово, значение которого Варя не могла понять. Одна из младших сестер второй жены визиря притворно-горестно заговорила, специально так, чтобы Варя могла ее слышать: — Ах бедная, бедная Вахшигюль! Такое пережить… Противная девица тут же получила от кого-то увесистый удар подушкой. Среди шушукающихся Варя едва смогла отыскать единственную свою хорошую знакомую. — Скажи мне, что здесь происходит?! — чуть не взвыла она, дергая Армаам за руку. — Ох, Барбара… — перешла та почти на шепот, уводя референта вглубь залы, — а ты не знаешь, какой вечер сегодня проходил у Мидхата? — Знаю, я же секретарь, я на нем присутствовала. Но объясни, почему это вызвало такой ажиотаж? — Скажи мне, милая, что ты видела? — Армаам сочувственно опустила глаза. — Анвар-эфенди знакомился с какой-то девушкой. Она, к слову, выглядела не очень-то веселой. — Ах, паша так противоречив… Он придерживается закостенелых религиозных обычаев и при этом во всем хочет походить на Европейских правителей, даже обрядом сватовства… Варя не поверила своим ушам. — Сватовства?! — Ту девушку, которую ты видела, привезли из Тирана специально для Анвара-эфенди. Она — дочь главы одного из древнейших родов того края. Если все пройдет удачно, через месяц-другой будет объявлено, по европейскому обычаю, об официальной помолвке. Барышня вздрогнула. — То есть… — Розафа Фрашери — невеста и будущая жена Анвара-эфенди. — Но почему, — с удивлением Варя почувствовала, что краснеет, — почему здесь все так странно смотрят на меня? Почему шепчутся, разве я имею к этому всему отношение? — Девочка моя, — Армаам грустно улыбнулась, — вы так много времени проводили вместе с Анваром, что слухи расползлись моментально. Большинство из здесь присутствующих уверены, что ты его кызсевгилиси. — Кто?! — Любовница, Барбара, любовница! Но не волнуйся, я никогда так не считала. Ведь ваши отношения всего лишь дружеские, деловые и больше ничего. Верно? Девушка вспомнила, как позорно пыталась соблазнить своего "друга и делового партнера" днем, за шахматами, и стыдливо опустила глаза. — Спасибо, — шепнула Варя, понизив голос. Больше вопросов, которые она хотела бы озвучить, у нее не было. Кинув тяжелую папку на пол своей комнаты, Варя опустилась на колени и громко, надрывисто разрыдалась, захлебываясь слезами и переполнявшими ее эмоциями. Ей было невыносимо стыдно от того, что все это время живущие по соседству женщины ни во что не ставили ее женскую честь и принимали не более, чем за разбитную девку, притом каждый раз мило улыбаясь при встрече. Ей обидно было за собственную глупость и непонятливость, и за то, что Армаам пришлось объяснять ей очевидные вещи. Ей было совестно за свое неуместное в мусульманской стране поведение и вольность, порицаемую всеми во дворце. Ей было грустно от того, что после той хрупкой и нежной нити непонятного, но несомненно приятного чувства между ней и Анваром, он ни разу не взглянул на нее за весь вечер. Ей, наконец, просто хотелось плакать. Она рыдала долго, не утирая слез и глухо выкрикивая ругательства в подушку. Нарядный воротник царапал шею и Варя со злостью отшвырнула его к противоположной стене. Тут-то она услышала, что не одна в этот вечер упивается собственным горем. Из-за стены, сдавленный и усталый, доносился горький женский плач. Варя не знала, кому он принадлежит, и даже не хотела об этом задумываться. Упав на миндер*, русская барышня провалилась в тяжелый сон, размазывая по лицу остатки румян и пудры. За стеной плачь тоже смолк. В тот вечер, убитые отчаянием, орошали слезами подушку две женщины, оказавшиеся один на один с жестокими реалиями чужой, непонятной страны.