Ориентальный романъ.

По совету Анвара, барышня углубилась в поиски истины. Несколько дней подряд она самозабвенно рылась в бывшей своей комнате, словно пытаясь собрать в голове недостающие кусочки мозаики и понять, наконец, что произошло в ней той злополучной ночью. Анвар-эфенди в поисках не участвовал, ссылаясь на занятость и бессмысленность столь «ударяющего тупизной в лоб» плана действий. Тогда Варя искала дальше, бродя по коридорам и раз за разом невольно поглядывая на красивый, но так нелепо стоявший на возвышении металлический канделябр. Однажды под вечер Варя сидела у открытого окна. На улице было жарко, пыльно, шумная ватага ребят, детей визиря, затеяла возню под балконом, ведущим в сад. Именно в такие дни на Вареньку находила страсть к исканию, но совсем не той истины, о которой в последнее время так часто упоминал Анвар. Откинув голову, упершись ногами в пол, она раскачивалась на кресле, и мысли ее перескакивали с одного предмета на другой, словно птицы с ветки на ветку. Но все они вращались вокруг одного предмета, и имя ему было «резидент турецкой разведки»; барышне очень хотелось, чтобы он сейчас пришел, и это желание ее несказанно тревожило. Анвар часто вспоминал о своем детстве, но когда рассказывал о нем, то отворачивал лицо, словно боялся, что девушка прочтет его тайные мысли. Но Варя все равно понимала. Как бы он ни старался это скрыть, воспоминания, по большей части неприятные, переполняли его душу. «Собственно говоря, что между нами было?» — спрашивала себя Варя после очередного спора с Анваром, — «Мы не сказали друг другу ни одного значимого слова. Пять минут назад речи эфенди горели огнем, а сейчас он задумчив, печален… Наверняка, у него израненная душа. А нужна ли ему моя помощь, чтобы исцелить ее? Определенно, я должна разобраться…». Красный абажур в глазах Варвары то уменьшался, то увеличивался; свет лампы, мешаясь с каплями воды, оставшимися на умывальнике, сверкал всеми цветами радуги, расплывался по потолку большими разноцветными кругами. Тишина звенела в ушах, и одиночество тяжелым камнем вдавливало девичью голову в подушку вольтеровского кресла. Варя не замечала, как идет время. Дети за окном давно перестали галдеть. Наконец она очнулась и приподнялась на локтях, надеясь услышать хотя бы шаги в коридоре. Соскочив на пол, барышня подошла к зеркалу, чтобы взглянуть на себя. Жизнь в солнечной стране явно шла ей на пользу. Не считая чуть обгоревшего во время лодочной прогулки носа, внешность Вари стала приобретать действительно очаровательные черты: круги под глазами исчезли, нервной морщинки меж бровей тоже не было. Свет абажура теперь окрашивал ее ресницы в красный свет, делая барышню все больше похожей загадочную Вахшигюль-ханым, чем на дочь адвоката Суворова. Внезапно наступившую тишину разорвал короткий, будто бы смягченный сурдиной крик. Варя метнулась к двери. Крик прекратился, сменившись грохотом, будто бы что-то тяжелое покатилось по мраморному полу. Схватив небольшой нож для бумаги с рядом стоящего столика, Варвара Андреевна побежала на шум. Задумчивая вялость постепенно сходила на нет, но что-то липкое, тягучее, сидело в Вариной груди и мешало ногам двигаться, заставляло слух забыть о том, что только что прогремело вдали, и апатия, бесконечно противная, вливалась в Варины жилы. Неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта внутренняя борьба, если бы на одном из перекрестков барышня по обыкновению не впаялась носом в чью-то высокую фигуру. — Вы тоже слышали? — спросил знакомый низкий голос. Анвар глядел на Варю растерянно, держа палец на взведенном курке револьвера. — Да, — почему-то шепотом ответила девушка. Шум прекратился. Вместо него по этажу расползся грубый, как будто масляный женский стон. Сомнений не было. Несчастье (если таковое было) постигло первую жену Великого визиря. *** Эмине-ханым на вид было лет сорок — пятьдесят. С ее постной физиономии не сходило выражение вечного недовольства. Одежду она носила исключительно черного цвета, а волосы затягивала в тугой пучок на затылке, чтобы чадра сидела на нем изящней. В глазах ее, казалось, навсегда застыла скука, которую невозможно было прогнать никакими средствами. Одно время ханымэфенди пыталась развеять тоску игрой на фортепьяно. Ей без особых трудов удалось уговорить пашу купить для нее старый расстроенный рояль, прежде принадлежавший какому-то греку, а тогда по дешевке продававшийся департаментом выморочного имущества. Но разбитый инструмент с позеленевшими подсвечниками нагонял на нее, как и на прочих обитательниц гарема, лишь грусть и тоску. До сих пор она с удовольствием занималась музыкой, так как думала, с легкой руки любовных романов, что только ею можно привести в движение человеческую душу. Когда же она убедилась, что ей это не под силу, то забросила инструмент совсем, заменив музыкальные часы редким бряканием на сазе. Когда почтенная ханым убедилась, что Варя, находясь под одной крышей с Анваром, еще ни разу не была замечена в его постели, то стала всячески оберегать «странную девочку» от нападок обитательниц гарема, а один раз за непристойную брань даже дала одной из них затрещину. После этого тетушка Эмине стала казаться Варе толстым, пожилым ангелом, сошедшим с небес, дабы спасти ее. Впрочем, так на первых порах кричало ее молодое и впечатлительное сердце. Когда турецкий шпион и его референт вошли в покои Эмине, то заметили ту на полу, державшуюся за голову и согнувшую ноги. Судя по тому, как дрожали сухие искусанные губы, Варя с облегчением отметила, что женщина жива. — Ханымэфенди, — Анвар приподнял ее под локти и пересадил на кровать, — что случилось? — Он… Оно… — мямлила Эмине-ханым, поглядывая то на Варю, то на приоткрытую дверь. — Он напал на вас? — Да… Нет… Да… Женщина билась в истерике. Варвара Андреевна вдруг ужаснулась: не уж-то Анвар-эфенди и ей съездит по физиономии в успокоительных целях? Но турок сдерживался, аккуратно пряча револьвер за пояс брюк и встав перед кроватью на одно колено. — Вы сможете его описать? — спросила кротко Варя, подходя ближе. — Очень страшный… Волосы черные, и сам черный!.. — Темнокожий? Но во дворце три чернокожих слуги, и все — десятилетние мальчики. — Анвар удивленно вскинул брови. — Он был так близко, так… Анвар взял с тумбочки какой-то пузырек, плеснул в чашку и молча протянул Эмине-ханым. Та выпила. — Мой дорогой, найди, найди его… — Найду, Эмине-ханым, вы пейте, пейте… Варе вдруг показалось странным, что крики почтенной госпожи услышали лишь они с Анваром. И где был он, сидевший с утра в рабочем кабинете Мидхат-паши, но ничуть не утомленный? И почему советник султана в доме носит при себе револьвер? Все эти мысли заставили барышню немного попятиться. Ей вдруг вспомнился бедняга Маклафлин, влюбленный в шахматы пухлый человек, так страстно обожающий пирожные. Долго потом чудилось Варе в темноте его бездыханное тело, и пирожки на блюдце, которые он так и не доел. И тут же девушку бросило в жар при взгляде на широкие плечи, светлые пряди волос, от резких движений руками кое-где прилипшие ко лбу. Ей все еще хотелось рассмотреть в начальнике Шарля д’Эвре, бившегося на дуэли за ее честь. А еще больше Варя желала знать, готов ли нынешний, тот, кто именует себя Анваром-эфенди, рискнуть жизнью ради ее благополучия? Дверь вновь скрипнула. На пороге, смущенный, стоял смуглый евнух. — Что такое? — спросил Анвар, все это время державший Эмине-ханым за запястье. — Прошу прощения, эфенди, — начал тот испуганно, — но у дворца задержали двух женщин, а визирь уже спит… Не могли бы вы взглянуть? — Вот черт, — совсем неинтеллигентно выругался Анвар, поднимаясь на ноги, — мадемуазель Барбара, я сейчас позову доктора. Вы не могли бы остаться с Эмине-ханым ненадолго? Я дал ей снотворного, оно должно очень скоро подействовать. Барышня кивнула, а турок, прикрыв торчащий револьвер краем жилета, последовал в коридор за евнухом. Эмине-ханым стонала, постепенно одолеваемая сном. От нечего делать, Варвара Андреевна уселась на край ее постели и, скрутив одеяло в удобный валик, принялась анализировать: — Убийца мужчина. Это раз. И тут же проснулся в голове мерзкий заика: — П-почему? — Убегая, он сшиб с постамента довольно тяжелый подсвечник. — А разве в-высоких женщин не бывает? — Вот! Еще одно! Убийца высокого роста! — Д-допустим. — А так, как канделябр валяется на полу уже с неделю, то стоит предположить, что убийца в резиденции человек не чужой. — Его могут п-просто не поднимать. Канделябр, не убийцу, р-разумеется. — При служьей-то педантичности? Сомневаюсь. Дискуссия на краях подсознания длилась недолго. Эмине-ханым тяжело перевернулась на бок и захрапела, создавая звук еще более громкий, чем всполошивший русскую барышню недавний шум. На цыпочках Варя выбралась из комнаты и стремглав побежала туда, где несколько минут назад скрылся турецкий советник. — Ах, это вы, — сказал тот, когда Варвара Андреевна отворила двери приемного зала, — зря пришли, ничего интересного. На скамье, бок о бок, сидели два довольно странных существа: одно было толстым, широким, и обладало рябой веснушчатой физиономией. Другое было явно младше, тоньше, и утром неудачно подвело глаза угольным карандашом. На, по всей видимости, мужских головах складками висели шарфы и шапочки с золотыми монетами. — Здравствуйте, — от неожиданности произнесла Варя, не зная, что делать дальше. — Бонжур, — кокетливо по-французски ответил тонкий, за что получил от напарника увесистый пинок. — Они фрукты в дворцовом саду воровали. Как дети малые, ей богу, — Анвар сморщил нос, — несут мне всякую околесицу уже с полчаса. В каталажку их отправить, что ли… — Не надо, — пространно ответила Варя, садясь ближе, — вы кто? — Белла Магомедовна, — рявкнул толстый отчего-то по-русски и с сильным кавказским акцентом, рукавом вытирая сопли, — аншанте, чтоб вам тут всем гранату в лоб. — Эй! — возмутилась девушка, — я вообще-то все понимаю! — Ах, простите вы его, — тонкий запищал препротивнейшим голоском, — он такой грубиян, подумал, что вы одна из этих. — Этих? — переспросила Варя. — Мы — корреспонденты Daily post, его интернационального отделения. Собираем материал о жизни в гаремах. — Да, — сухо подтвердил Белла. — Только вот взгляды у нас на проблему слишком разные, — продолжил тонкий, почему-то глядя в небо, — Беллочка Магомедовна уверен, что все восточные красавицы — падшие женщины, что они должны быть обречены на вечный позор. Он потому так и груб с вами, ведь решил, что вы здесь наложница. — Господи Милосердный, — завыла Варя, — ну скольким же еще людям мне нужно объяснить, что я свободная православная женщина?! — А я, — тонкий, казалось, не заметил Вариного замечания, — я пишу статьи, в которых описываю все тонкости жизни за стенами гарема, его светлые, восхитительные стороны. Например, такие, как ваши прекрасные глаза… — Довольно, — с напускным спокойствием сказал Анвар, прервав ненужным поток комплиментов, — женщинами вы зачем нарядились? — А вот так! Мы от женского лица обзоры ведем. Так сказать, взгляд изнутри. Он — Белла Магомедовна. Фамилии мы не указываем, так пикантней. А я, — тонкий улыбнулся, обнажив пасть с недостающими зубами, — я — Арлина Карловна. — В сад зачем воровать полезли? — Анвар был суров как никогда. Весь этот балаган его порядком раздражал. Хоть паша частенько давал ему работу вроде этой — простецкую, как бы в плату за проживание во дворце, резидент разведки ненавидел заниматься низкопробным чиновничеством. Оно напоминало ему о первых годах службы после пансиона, а они, как можно догадаться, были далеко не шелками устланы. — Жрать охота, вот зачем! — опять заревел нечеловеческим голосом грузиноподобный толстяк Белла. — Молчать, — зашипел Анвар, — охрана! В комнату ввалилось два синих мундира. — Этих голубков — в полицейское отделение. Пусть штраф им выпишут. И пусть вернут персики, которые насобирать успели! Мятые почерневшие плоды были демонстративно высыпаны на ковер. — Уведите, — бросил турок, даже не смотря в сторону удаляющихся ряженых мужчин. — До свидания, мадемуазель, приятно было познакомиться, — тонкий потянул было руки к Варе, но получил от охраны увесистый удар по ляшке. Удивленная барышня долго смотрела в след своеобразным воришкам. Ей казалось почему-то, что приключившаяся встреча была далеко не последней. Анвар без сил прислонился к колонне, цедя сквозь зубы непереводимые турецкие ругательства. — Вы уж простите, мадемуазель, — начал он виновато, — все стерпеть могу, но чтоб такое… Из себя вывели, ей богу. Два дурака! И как их раньше в карцере не заперли… Вижу же, что не в первый раз по визиреву саду шарятся! Он быстро пришел в себя и, поправив галстук, учтиво поклонился. — Еще раз простите. Я не должен выказывать своих слабостей, Аллах да покарает меня за это когда-нибудь. Варя лишь пожала плечами. — Насчет нападения, — быстро сменил тему турок и затараторил, — я не стал будить визиря— пусть спит. Если Эмине-ханым сочтет нужным, то сама все ему расскажет. Мне кажется довольно странным это нападение, думаю, стоит над ним поразмыслить. Обсудим это дело за чашкой кофе завтра, мадемуазель. А сейчас я предлагаю вам поскорее отправиться спать. У нас обоих был тяжелый день. Пожав помощнице руку, Анвар быстро, нетерпеливо скрылся из залы. Варя поплелась следом. Обычно перед сном они долго беседовали или же играли в шахматы, но по нервно дергающейся жилке на скулах Анвара барышня поняла, что на подобное завершение дня он не настроен. Варя совсем недавно начала замечать, как проявляются эмоции эфенди, столько лет кропотливо убиваемые в сердце. Каждая незаметно появившаяся морщинка, моргание, дернувшийся мускул на участке шеи, скрытом рубашкой — все это были последствия нервного напряжения, которое гений шпионажа унять был уже не в силах. Раздетая, Варя стояла у окна и думала. Мысли, посещавшие ее голову, были в основном о странном визите переодетых корреспондентов, ставшем, несомненно, самым ярким впечатлением пережитого дня, но в голове что-то каждый раз больно дергало, стоило Варе задуматься о покушении на жену визиря. Все казалось ей в этом событии несуразным: и чрезмерная его неосторожность, и тишина, и «черный человек», привидевшийся Эмине-ханым. — Привидевшийся… — повторила вслух барышня. Это показалось ей интересным. «Что, если злодей Эмине-ханым всего лишь почудился?». Возражений от вездесущего титулярного советника не последовало, и Варя решила, что ее теория совершенно верна. Накинув пеньюар, Варвара Андреевна, желавшая немедленно поделиться своей догадкой, вышла из комнаты и, почти галопом преодолев гостиную, несмело постучала к Анвару-эфенди. Ответа не последовало. — Не мог он так рано лечь спать, — заключила девушка и со свойственной ей эксцентричностью стала громко колотить в несчастную дверь. Через пять минут не увенчавшихся успехом попыток Варя забеспокоилась. Еще через минуту додумалась потянуть дверь на себя, вспомнив, что по уговору дверь ни турецкий шпион, ни его помощница не должны запирать на ночь. В лицо ударил резкий запах сыра и кардамонового табака. Вероятно, Анвар курил, прежде чем уйти куда-то. Разглядеть детально что-либо не представлялось возможным  — было темно, — но одно Варя заметила точно: в комнате Анвара-эфенди, у шкафа, чернела еще одна дверь. Поддаваясь любопытству (тому самому, что кошку сгубило), Варвара Андреевна заглянула в тайный проход. В пространстве за ним было еще темнее, чем в комнате, и Варя, наверное, забросила бы совсем свою идею, если бы не свет, жесткий и призрачный, тонкой полоской легший где-то внизу. — Лестница, — констатировала барышня, осторожно сползая по ступенькам вниз — благо, стены в этом странном проеме были узкими, и держаться за них не составляло почти никакого труда. На последней ступеньке Варя позорно поскользнулась и ударилась локтем о неизвестно откуда взявшуюся лавку. Мысленно ругаясь, девушка потерла ушибленное место, оглядываясь по сторонам: перед ней открывался коридор, выложенный зеленым камнем с золотыми вкраплениями под потолком. «Как у хозяйки медной горы» — пронеслась в голове смутная ассоциация и тут же разбилась вдребезги о стены нового, очень странного помещения. Коридор завершался аркой и выходил в комнату, почти до середины наполненной водой. «Пруд?» — подумала сначала Варя, но быстро отбросила эту идею, слишком уж чистой и светлой была в «пруду» вода. Небольшие бортики, служившие подпорками для поддерживающих потолок колонн, были выложены голубоватой мозаикой. Мыски ночных женских туфель внезапно уперлись во что-то мягкое. Варя нагнулась: аккуратно сложенные в стопку брюки, жилет, сюртук и белая рубашка венчались довольно странной композицией из ботинок и кривого, маленького ножа, похожего на те, какие кладут в корзины с фруктами на пикник. Только нож здесь определенно был не для фруктов. Через пару минут Варя увидела обладателя всего этого добра: вода заколыхалась, запенилась, и в свете тусклых керосиновых ламп, отражавшихся в бассейне, блеснула уже знакомая девушке смуглая спина. Анвар не замечал помощницу. Вокруг него кипела вода, летели брызги, иногда выпуская мужское тело из своих объятий. Он плыл быстро, порывисто. Все хладнокровие, порядком истраченное на убийства и прочую грязь, больше его не стесняло. Слышно было, как тяжело и жарко выдыхает он в воду, словно скакун после долгого бега. Руки поочередно вздымались и врезались с силой в водную гладь, опять заставляя брызги лететь в разные стороны, отражаясь, мерцая. Варя как завороженная смотрела на фигуру экс-корреспондента. Ей страшно было даже вздохнуть, ведь казалось, что малейшее движение способно разорвать эту буйную, бурлящую своей непосредственностью картину. Вот, наконец, над прозрачной гладью показались обе руки по локти и оперлись на бортик. Анвар по пояс высунулся из воды, и Варя, залившись краской, закрыла лицо рукавом ночной сорочки. Из одежды на нем она ничего разглядеть не смогла. Сквозь предательски прозрачную ткань пеньюара, упавшую барышне на глаза, хорошо виднелись струи, собирающиеся меж разведенных лопаток и спадающие плотными дорожками обратно в спокойную воду. Светлые волосы, влажные и взъерошенные, в свете ламп казались совсем темными. Зачарованная девушка неосторожно громко вздохнула, и влажный силуэт, медленно, словно дразня, развернулся в ее сторону. Она не помнила, как добежала до гостиной, до комнаты, как стащила пеньюар вместе с рубашкой и сунула голову в умывальный тазик, чтобы хоть как-то унять смешавшееся со страхом смущение. Варе ужасно было подумать о том, как посмотрит на нее Анвар завтра утром, с какой многозначительной улыбкой поприветствует ее за чаем. Барышня долго не могла уснуть. Она судорожно теребила амулет у себя на шее, пытаясь поскорее забыть все, что видела, или хотя бы то, как испугалась она при мысли о разоблачении своей маленькой шалости. За дверью скрипнули половицы. Причина девичьих стенаний легкими шагами пробиралась в собственную спальню.