Весна, зима, и снова весна +66

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг или персонажи:
м/м
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма
Размер:
Мини, 10 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Ну шикарно же!» от Лисик любит рисик
Описание:
Карелин снова смотрит на мертвое дерево в саду. Он тоже словно умер вместе с этим деревом зимой. Но его тоже никто не трогает, оставив в покое. Стихов он так и не пишет больше, в редакции его наверняка позабыли. Или помнят: «Этот, странный со своими вечными воротничками и стихами о природе, больше не приходил?»

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Небольшой драббл, о том, что было после (http://farmazonya.diary.ru/p211316684.htm). Просто отрывочное
19 июня 2015, 14:19
В комнате накурено так, что дым низко плавает под мутно-желтым абажуром. Все сидят в этой комнате, внимательно слушая поэта Звонарева. Стихи этого молодого человека с суровым, но красивым лицом, похожи на него самого: рубленные, острые углы, какой-то полный разрыв ритма, сплошные факты в лицо.
Карелину почти невыносимо сидеть в этой комнате и слушать стихи Звонарева, но он продолжает сидеть, глядя на красивые губы, с которых тяжелыми медяками падают слова. Когда Звонарев замолкает, повисшую тишину быстро прерывает Краснописцев - критик и поэт, отличный друг Звонарева.
- Ты, брат, даешь, - говорит Краснописцев, и все подхватывают. Все выражают свое восхищение теми стихами и пророчат, что Звонарева не только напечатают, но еще и будут обязательно читать его стихи где-нибудь на улицах.
- Это еще только начало, - обещает Звонарев и подцепляет вилкой кусок вареного языка.
Так ничего и не сказав, Карелин ускользает в темный коридор, где пахнет кислой капустой и деревянной стружкой. Звонарев вскоре приходит туда же, в темноту, и обнимает Карелина за талию теплой огромной рукой.
- А ты что ничего не сказал? - говорит поэт, немного сурово сдвинув брови. - Разве тебе не нравится, какие стихи я посвящаю тебе?
- Все это слишком, - тихо отвечает Карелин, немного испуганно улыбаясь. - Вы совсем уже из ума выжили, такое читать. Вы же начинали с классики, а теперь что это?
- Мир не стоит на месте, - отвечает Звонарев, повернув друга и музу к себе. - А пока ты будешь писать про природу, тебя никто не запомнит. Погоди еще, не уходи, Станцева обещала сыграть романс на гитаре, разве ты не хочешь послушать?
- Нет, не хочу, - отвечает Карелин, вцепившись в сорочку Звонарева. - Идемте отсюда, это уже слишком. Вы пьяны, а там лишь голодные псы, которым нет дела до настоящей поэзии.
Выбив неохотное согласие, Карелин везет Звонарева к себе. Он снимает комнату в доме с потемневшей от времени табличкой, и окна комнаты выходят на осенний сад. Хотя сама комната Карелину отвратительна, он терпит ее именно из-за этого вида, который особенно прекрасен поздней весной.
- Почитать тебе еще? - спрашивает Звонарев, сев на продавленный диван с темным пятном на спинке.
Карелин зажигает лампу, покачав головой, и отстегивает белый воротничок. Из всех, кто был в той желтушно-дымной комнате, только у него был воротничок.
- Побудьте со мной, пока рассвет не наступит? - Карелин, повинуясь жесту, садится на колени к Звонареву и обнимает его за мускулистую шею.
- Как я могу, - хмуро отвечает Звонарев. - Завтра рано утром надо быть в конторе, да еще три очерка на мне. Я не могу.
- Останься, - Карелин касается губами разгоряченного лба друга. - Я разбужу тебя. Мне достаточно, если ты будешь рядом, пока я пишу. Или, хочешь, я тебе почитаю свое?
- Опять про природу? - спрашивает Звонарев, и Карелин пропускает мимо ушей нотки недовольства. - Эти твои плавные стихи, они уже ушли в прошлый век. Современнее надо быть и жестче.
- Но ты меня вдохновляешь именно на такие, - мягко возражает Карелин, приложив прохладные пальцы к губам поэта. Звонарев их целует, взяв маленькую округлую ладонь музы в свою, крупную и немного грубую.
- Ладно, я останусь, - говорит Звонарев, расстегивая пуговицы на сорочке Карелина и целуя обнажившееся плечо. - Но в другой раз не заставляй меня уходить от гостей, эти люди меня мгновенно забудут, память у них как у мыши, если не короче.
Карелин все еще немного испуганно улыбается. Звонареву нужно, чтобы его помнили, чтобы его слушали. Он пишет то, что может резануть по уху, не дает отвлечься и погрузиться в волны медлительной поэзии, как этого старается добиться Карелин. Но на Карелина смотрят как на прошлый век, откуда он и родом с этими крахмальными воротничками, начищенными до блеска ботинками и робкой улыбкой. Что и говорить, Звонарев тоже смотрит на Карелина так, находя поэта забавным, наверное.
Они проводят ночь вместе, и когда утренний туман клоками пробивается на улицы, Звонарев собирается и уходит. Серый свет заливает комнату, и все кажется еще гаже: и эти стаканы с недопитым чаем, и эти листы бумаги, на которых остался пепел папирос. Звонарев с таким остервенением застегивает пуговицы, что Карелин невольно задумывается, не кажется ли он сам в утренней серости Звонареву гадким напоминанием о безвозвратно прожитой ночи.
- Завтра поедем к Никитину, - говорит Звонарев, коротко прикоснувшись сухими губами к обнаженному плечу Карелина. - Будут танцы, чтения. Не сиди уж с таким видом, словно ты всех там презираешь, сделай милость.
- Что вы говорите такое, - отвечает Карелин, завернувшись в посеревшую от многих стирок простынь.
- Я знаю, что говорю, - строго и прямо бросает Звонарев и уходит, покидая гадкую комнату с испитым чаем.
***
В окно серой комнаты с рваным ритмом стучит метель. Жалящая мелкая снежная пыль гуляет по мертвому саду, словно гонимая огромной метлой. Карелин, низко склонившись за столом, пишет.
С уходом осени изменилась и его жизнь, словно ее тоже смели метлой вместе с листьями в компостную кучу в углу двора. Звонарев… Неожиданный успех его сборника словно пробил брешь между двумя поэтами. Карелин не завидовал, не злился, но и не радовался этому успеху.
- Что ты, в самом деле!? - сказал Звонарев, меряя огромными шагами комнатку, словно тигр мечась из угла в угол. - Ты же читал!
- Да, - тихо ответил Карелин, положив ладони на принесенную Звонаревым толстую напечатанную тетрадь. - Но это не вы. Зачем вы пишете это?
- Я это! Это мой глас! Моя мысль!
- Нет, - упрямо ответил Карелин. Звонарев сел на пол напротив своего друга и положил ладони поверх его маленькой руки. - Я хотел бы видеть вас… А не это.
- В самом деле! - спокойствие Звонарева долго не продлилось. - Если ты так ревнуешь к моему успеху, то хотя бы будь честен! Не прикрывай своей злобы этими словами!
- Я не…
- Хватит! Меня печатают и хвалят, а ты! Ты ревнуешь, как это мелочно!
Карелин вздрагивает, услышав хлопок двери. Этот последний разговор все еще, словно тяжелый табачный дым, витает в воздухе. Февраль…
Отложив карандаш, Карелин устало поднимает голову. На столе, на полу, на постели - везде лежат скомканные листы. С тех пор, как ушел Звонарев, Карелин не может больше плести невесомую паутину своих стихов. В ушах все еще вместе с сердцебиением стучат слова Звонарева о ревности.
Может ли быть, что он действительно ревновал?.. К этому успеху, к тому, как все заслушиваются этими грубыми стихами. В глубине души каждый хочет быть услышанным, но Карелин не может предать все, что так любит в стихах. Значит, он может предать Звонарева ради этих стихов?
Ничего не добившись своими размышлениями и только сильнее истерзав себя, Карелин едет к Краснописцеву на чтения. Он хочет остаться дома, но слабая надежда, что там будет Звонарев…
Весь вечер Карелин сидит в углу, с болью наблюдая за тем, как Звонарев держит на коленях и обнимает какую-то барышню. Барышня краснеет и хихикает, вызывая у Карелина чувство гадливости. Еще недавно Звонарев с презрением отзывался о подобных кокетках, а теперь явно наслаждается ее обществом.
- Может, ты нам почитаешь, а? - Краснописцев, порядком захмелев, обращается в угол Карелина.
- Ну что вы, - отзывается Карелин, немного краснея от обращенных к нему взглядов.
- Мы давно не слышали тебя, - не унимается Краснописцев и вытягивает поэта под свет покачивающейся лампы.
Карелин отворачивается от Звонарева, чувствуя, как все слова застревают у него в горле. Что он может прочитать, все осталось в прошлом. Там была золотая осень, скомканные простыни и…
- Я читал цикл об осени, - подает голос незнакомый Карелину мужчина, чьи пронзительные черные глаза словно видят Карелина насквозь. - Можно услышать что-нибудь из него?
- Пожалуй, - кротко отвечает Карелин.
Он непривычен к чтению, ведь кому нужны его стихи, когда есть Краснописцев или Звонарев. Но отчего-то в этот вечер он читает одно за другим, и чем дальше, тем больше он понимает, что читает только этому мужчине с пронзительными глазами.
Вечер подходит к концу, все расходятся. Карелин остается одним из последних гостей, вопреки своему обыкновению.
- Бурцев, - представляется мужчина с пронзительными глазами, пока Карелин надевает свое пальто, застенчиво стараясь скрыть штопку.
- Мы раньше не встречались, не правда ли, - Карелин кутается в пальто, стараясь не поднимать глаз.
- Действительно. Но я рад, что вы читали сегодня. Вы очень талантливы, - Бурцев надевает каракулевую шубу, сразу став еще солиднее.
- Благодарю…
Карелин немного краснеет под взглядом Бурцева, отчасти и от комплимента его стихам, но больше от того, как этот человек тепло смотрит на него, незнакомого, в сущности, человека.
Они едут вместе на квартиру к Бурцеву, высказавшему желание послушать что-нибудь еще. В голове Карелина все еще стоит туман, и вечер словно живет сам по себе, бросая поэта из одной необыкновенной истории в другую. Необыкновенно лишь то, что Карелин задержался так поздно и что поехал к новому знакомому.
Бурцев приглашает пройти в комнату, в которой стоят тяжелые часы, внутри которых замерла с раскрытыми крыльями голубка. Как только Карелин входит в комнату, часы оживают и начинают бить третий час, а голубка крутится вокруг своей оси, отбрасывая золотые блики от лампы на стены.
До самого позднего февральского рассвета два мужчины беседуют о поэзии, стихах самого Карелина, о метели и еще о чем-то, что так несущественно. Карелин пьет чай из стакана, стараясь лишний раз не смотреть на Бурцева, хотя тот не отводит взгляда от поэта.
- Почему не печатаетесь? - произносит Бурцев, прослушав, как часы снова пробили.
- Кому нужны такие стихи, в самом деле, - застенчиво отвечает Карелин. - Это все тонкие материи, сейчас никто не думает о них. Вы читали Звонарева?..
- Отвратительно, - коротко, словно щелкнув хлыстом, отвечает Бурцев и подсаживается ближе.
- Ну что вы, он очень талантлив.
- Бросьте, поверхностный и неинтересный человек, и поэзия его подобна ему.
- Но… - Карелин поднимает взгляд и встречается глазами с пронзительной чернотой. Отчего-то ему хочется защищать Звонарева, хотя в глубине души он немного согласен. Не с тем, что сам Звонарев похож на свои стихи, но что они производят такое впечатление.
- Бросьте, - повторяет Бурцев и кладет тяжелую, горячую ладонь на затылок Карелина, притягивая к себе поэта.
***
Карелин избегает общества поэтов практически до самого конца лета. Ему не хочется видеть ни Звонарева, который, как говорят, после напечатанного второго сборника занялся чем-то необычайно важным и объемным; ни Бурцева, который своим пронзительным взглядом просто обездвиживает поэта словно удав кролика.
Сухое черное дерево в саду, которое умерло еще зимой, словно могильный крест стоит среди зеленеющих кустов. И стоит Карелину поднять глаза в окно, как взгляд падает на это дерево. Никто не занимается садом, поэтому он выглядит совершенно одичавшим, но Карелин рад, что никто не трогает покой этого дерева, не старается отломать его черные корявые ветки.
Избегать общества легко, ведь никто не интересуется Карелиным, не собирается заходить к нему. На полу в комнате расстелена простынь, на ней ровными стопками лежат тетради сборника в бледно-голубой обложке. Это последнее напоминание Бурцева о себе - он позволил себе, как он выразился, подарить Карелину его собственный сборник. Раньше стихи поэта печатались вразнобой в литературном журнале, здесь же был собран весь цикл о временах года кроме зимы, на которую у Карелина уже не хватает сил.
Карелин не раздает свои книжки по знакомым, даже одну, которую взяла кухарка, он обнаружил подпирающей кухонный стол. О нем все забыли, видно.
- Ну и хорошо, - говорит вслух Карелин, отвернувшись от стопок тетрадей. Ему отчего-то неприятно видеть даже свое имя на обложке.
Звонарев никогда не понимал, почему Карелин так слабо занимается печатью своих стихов, для него самого это было очень важно. Возможно, он считал, что Карелину стыдно за свои стихи, за избитую тему и устаревший стиль.
Сам Карелин тоже не мог ответить. Он писал, потому что не мог не писать, но что делать с ними дальше, он не знал. Он относил стихи в редакцию, некоторые из них печатали, и видно не так они были плохи, что возможно собрать целый журнал.
Но ему все равно, что становится с теми стихами, которые не печатают. Слова высказаны и напечатаны, больше они не имеют никакой ценности, кроме того короткого мига, когда только расцветают чернилами на бумаге.
- Так пиши в стол, - сурово сказал Звонарев, пролистав исписанную тетрадь, тогда еще, осенью.
- Так я и пишу, - с грустью ответил Карелин.
- Странный человек, ей-богу.
- Странный, - вновь согласился Карелин.
«Странный»..?
Карелин снова смотрит на мертвое дерево в саду. Он тоже словно умер вместе с этим деревом зимой. Но его тоже никто не трогает, оставив в покое. Стихов он так и не пишет больше, в редакции его наверняка позабыли. Или помнят: «Этот, странный со своими вечными воротничками и стихами о природе, больше не приходил?»
Исписав тетрадь, Карелин поднимается. Он старается каждый день выходить на прогулку, как делал это всегда для вдохновения, но сейчас это скорее стало просто полезной для здоровья привычкой.
Пройдя по улице, поэт разглядывает идущих навстречу людей. Какая судьба у этой закутавшейся в платок старушки? Она идет, бережно прижимая к себе завернутый в бумагу свежий хлеб, словно это самое драгоценное, что есть у нее. Карелин лишь тихо вздыхает, он может придумать кому угодно любую судьбу, но жизненная правда всегда оказывается постылой и серой.
Из череды странных мыслей и фантазий Карелина грубо вырывает знакомый женский голос.
- О, Карелин! - коротко стриженная Нахимцева без церемоний разворачивает поэта к себе и широко улыбается с цигаркой в зубах. - Сколько лет, сколько зим!
- Да, давно не виделись, Зиночка, - словно сквозь шарф глухо отзывается Карелин.
Ему не нравится Нахимцева, она одна из тех, чей острый все подмечающий глаз сосуществует с длинным языком. Она давно пускает шуточки в адрес Карелина по поводу его женственного нежного лица и томного взгляда, и только суровость Звонарева не давала этой сплетнице развернуться как следует.
- Ну-ка, идем-ка, - Нахимцева берет поэта под руку и ведет его по улице, не обращая внимания на протесты. - Что же, забыл дружную братию? Без тебя совсем кисло, ни одной приятной рожи.
- Спасибо, конечно, - неохотно отвечает Карелин, плетясь рядом и вдыхая сизый дым.
- Да и Звонарев совсем захирел, - хитро щурится Нахимцева. - Его длинную поэму завернули, так он сразу лапки опустил.
- Как?.. - невольно вырывается у Карелина, и в груди сердце сжимается.
- Да, - девица равнодушно машет рукой, - замахнулся на кусок больше, чем может проглотить. Совсем в голову ударило. Вот ты, умный человек, ты выше головы не прыгаешь. Пишешь себе тихонько и никому ничего не доказываешь. А тут… Одна неудача, а он сразу за бутылку.
- Не может быть, - возражает Карелин. - Его стихи имели такой успех…
- Да какой успех, - Нахимцева проводит Карелина какими-то грязными дворами к невысокому серому дому. - Попал в волну разок, сразу возомнил себя.
Как быстро меняются настроения людей, - думает Карелин, поднимаясь по лестнице. - Еще недавно Нахимцева была одной из тех, кто смотрел Звонареву в рот и прочил поэту великое будущее. Теперь это зовется «попал в волну».
Нахимцева приводит Карелина в небольшую квартиру, где собралось всего пять человек, кроме них. Здесь, под светом абажура, пьют чай и обсуждают последние новости. Карелин чувствует себя совсем лишним, ведь это даже не литературный вечер, просто дружеские посиделки. Кроме Нахимцевой, Карелин знает здесь только одного человека - полноватого поэта по фамилии Клопп, чье лицо вызывает у Карелина омерзение. Маленькие глазки и крупные маслянистые губы, этого человека словно собрали из разных людей.
Время течет так медленно, что Карелин начинает мучаться от каждого «цок» секундной стрелки на больших часах, которые висят перед ним. Поистине это похоже на китайскую пытку водой, только вместо бьющих о камень капель, здесь этот «цок».
Цок. Цок.
Обсуждают чью-то поездку на Кавказ и цикл рассказов.
Цок. Цок.
Смеются над пьяными похождениями знакомого одного из присутствующих.
Цок.
Снова вспоминают неудачный взлет Звонарева.
Цок.
Пока носят самовар и заваривают свежий чай, Карелин ускользает в прихожую, а затем тихо уходит, никем незамеченный. Возможно, его считают ужасно грубым и невоспитанным любителем тихо посидеть в углу и погрызть дармовые сушки, но Карелин никогда не просил звать его или приводить на подобные встречи.
Оглядевшись, Карелин понимает, что находится необычайно близко к дому Звонарева, а потому решает заглянуть к старому другу. Все обиды и молчание не стоят того, чтобы оставить человека, которого и так бросили все.
Звонарев не открывает очень долго, и Карелину как-то неловко стоять под дверью его комнаты под пристальным взором моющей пол женщины.
- А, это ты, - Звонарев затаскивает Карелина в комнату, потянув за воротник. - Что пришел?
- Я слышал…
- А, уже начали болтать? Конечно, как приятно погрызть спину быку, когда он бессильно повалился на землю!
- Неужели?
Звонарев садится на промятый диван, а Карелин осторожно присаживается на краешек стула. В комнате разбросаны разорванные сборники Звонарева и обрывки газеты, в пух и прах раскритиковавшей Звонарева за его попытки «подстроиться» и его «совершенно не подходящую его личности внушительную тему».
- Что скажешь? Читал? - нарушает тишину Звонарев, чуть щурясь. - Пришел сказать: «А я говорил»?
- Нет, - отвечает Карелин. - Я ничего не читал. И я… молчу.
- Молчишь, - озлобленно цедит Звонарев. - Конечно, тебе ничего не стоит смотреть с укором и молчать, серая ты мышь.
- Я даже не знаю, зачем я пришел, - тихо вздыхает Карелин и поднимается. Звонарев в мгновение ока оказывается рядом и прижимает поэта к себе.
- Прости, прости, - шепчет он, зарываясь лицом в мягкие волосы Карелина. - Не уходи, прошу. Останься со мной.
Карелин закрывает глаза и остается.
***
Время медленно переваливается с часу на час и изо дня в день. Карелин проводит вечера у Звонарева, который совершенно не собирается что-то делать после своей неудачи. Его словно бы опустошили: его стихи, имевшие успех и создавшие столь поверхностный образ, и поэма, в которую он вложил свою боль и всего себя настоящего, оказались столь разными, что остальные просто не поняли его.
Карелин это понимает, но молчит. Ведь он говорил Звонареву, но стоит ли об этом напоминать.
- Чертовы «друзья». Как есть и пить за мой счет, так они тут как тут. А как дело доходит до долгов!
- Ты много должен? - тихо спрашивает Карелин.
- Не много, - раздраженно отзывается Звонарев. - Я лишь немного проиграл на бильярде этим лицемерам.
- Вам нельзя играть, вы знаете это, - Карелин садится рядом со Звонаревым, листающим небольшую записную книжку, где мелькают столбики цифр, постепенно разрастающиеся.
- Что мне еще делать, - горько отвечает Звонарев. - Это хоть какая-то отрада. Игра и ты.
- Но…
Совершенно невеселая ситуация с деньгами заставила уже Звонарева поменять довольно приличную комнату на совершенную каморку, по сравнению с которой даже комната Карелина не кажется такой ужасной. Однако маленькие гонорары за никчемные статьи не могут покрыть той дыры, которая образовалась от долгов. Звонарев играет, зная, что должен, но надеется отыграться.
Карелин бы рад дать денег, но если бы они были…
Звонарев страшно кашляет, отбросив книжку в стену и завернувшись в старый плед. Затянувшиеся дожди серыми подтеками просочились в каморку, и здесь висит тяжелый затхлый запах, от которого Карелину хочется поскорее скрыться.
- Ну вот, вы заболеваете, а денег нет, - Карелин укладывает Звонарева в постель, укрыв принесенным из собственной комнаты одеялом, ибо одеяло Звонарева ужасно тонкое.
- Да брось, - отмахивается поэт. - Просто кашель, а ты раздуваешь тут трагедию.
Карелин качает головой: ему ли не знать, как этот кашель может обернуться чем-нибудь страшным поздней осенью, да еще и в такой сырой каморке.
К зиме не только на окнах, но и на стенах каморки появляется морозный узор, и Карелин перевозит заболевшего Звонарева в свою комнату.
- Кушайте, прошу, - Карелин садится рядом, держа чашку бульона, который ему дала сердобольная кухарка.
- К чему тебе трястись над этой развалиной, - с трудом говорит Звонарев, отворачиваясь. Его горло измучено постоянным ужасным кашлем, постоянные лихорадки словно вытрясают из поэта жизнь.
- Вам надо поесть, - качает головой Карелин. Внутри он уже отчаялся - для лечения нужны деньги, и никто не хочет занимать, узнавая, что это для Звонарева.
«Еще чего, он мне и так должен», - жестокосердно заявляют они.
А для себя Карелин едва ли может попросить.
Накормив больного и укутав его получше, Карелин отправляется по знакомым снова просить в долг. Он чувствует себя каким-то совершенно ничтожным, и страх за жизнь поэта все время грызет внутри.
- Какие люди, - Бурцев возникает словно из ниоткуда, пока Карелин пытается укрыть лицо от пронзительного ветра. И приглашает к себе на чай.
Карелин сидит в теплой комнате и слушает часы. Бурцев прохаживается вдоль стены, куря.
- Вот как, тяжелое положение.
- Все, кто звал его своим другом, отвернулись… - Карелин подбирает ноги, опустив голову. Он сидит в смиренной позе, которая выражает его полное отчаяние. - Если бы нанять врача получше. Или… отправить его лечиться на воды.
- Вот что, - Бурцев останавливает свой мерный шаг и подсаживается к поэту. - Я одолжу тебе денег.
- Что? - Карелин поднимает голову и встречается с сухими черными глазами Бурцева.
- Одолжу, - повторяет тот и берет Карелина за плечо, притягивая к себе. - И тебе не надо возвращать долг деньгами.
- Что вы… - возмущение и смущение ярко вспыхивают на лице Карелина, но при мысли о медленно тающем Звонареве, Карелин сдается. - Вы слишком добры.
- Это не слишком, - отвечает Бурцев и крепко целует поэта, пытающегося что-то пробормотать.
***
Звонарев даже не сопротивляется ничему, что с ним делает Карелин: он отправляется лечиться, измученный болезнью и предчувствием, что скоро это кончится.
Карелин, оставшись один, почти каждый вечер навещает Бурцева, испытывая слишком смешанные чувства, чтобы дать им имя.
- Жаль, что ты совсем перестал писать, - говорит Бурцев, одной рукой обнимая Карелина, а второй нашаривая рядом портсигар.
- Вдохновения совсем нет, - Карелин подтягивает тонкое теплое одеяло, глядя на золотые часы. - Мне не нужно все это теперь, мне достаточно…
- Ты мог бы пробиться, знаешь, - Бурцев закуривает и гладит поэта по боку. - У тебя есть все для этого.
Этот разговор оставляет у Карелина неприятный осадок. Мало того, что он делит постель с Бурцевым с той скорбной ночи, но тот еще и не устает намекать на что-то.
- У меня есть один знакомый, в литературных кругах он весьма уважаем и значим. По его слову загораются новые звезды, можно сказать, - продолжает Бурцев, не чувствуя напряжения поэта.
- Мне это не нужно, - отвечает Карелин.
- Это нужно другим, твоя поэзия.
- Тогда для этого не нужно обращаться к знакомым, - отвечает поэт, положив голову на плечо Бурцева.
- Для того, чтобы расцвели розы, нужно сначала их посадить, ухаживать за ними и удобрять, - возражает Бурцев. - Твои стихи хороши и нежны, но что толку, если никто не знает, что они существуют.
- Мне достаточно, что они уже написаны, а увидят их или нет… Это уже не мне решать. Если говорить о розах, то они могут расти и сами по себе.
- Весьма грустно, что такой талант прячется за спинами пробивных и громких, у которых глубины как в луже, - довольно жестко отвечает Бурцев.
- Закончите этот разговор, он ни к чему не приведет.
- Оставь свою трусость, - Бурцев смотрит на поэта сквозь дым. - Закончи свой цикл о временах года, чтобы можно было издать полноценную книгу.
Карелин закрывает глаза. Что Звонарев, что Бурцев уверены: без публикаций поэт не может быть поэтом. Без книги, на которой тускло сверкает имя, это имя не может принадлежать поэту?..
- Что ж, - Бурцев берет руку Карелина в свою ладонь, - оставим пока это. Может быть, ты еще поймешь, что тебе это нужно.
По возвращении от Бурцева, Карелин вновь окунается в свое серое одиночество. Он ждет, когда вернется Звонарев, в надежде, что это все прекратится. Каждое свидание оставляет неимоверно гадливое чувство в душе поэта, но в отчаянии человек, пожалуй, способен на многое.
Сев за стол, Карелин смотрит на укутанный белым снегом сад, среди чистоты которого криво торчит мертвое дерево.
И все же, при всей суровости и сухости, которую выказывает Бурцев, в его глазах Карелин видит нечто, что заставляет сердце сладко сжиматься. Несмотря даже на то, в какие порочные отношения тот втянул поэта.
Однажды среди ночи, когда за окном бушует метель и Карелин никак не может заснуть от изматывающего кашля, Бурцев сам приезжает.
- Что вы тут делаете? - слабым голосом спрашивает поэт, кутаясь в плед.
- Я просил хозяйку позвать меня, если ты заболеешь, - Бурцев садится на край дивана и кладет ладонь на лоб Карелина. - Что, своего Звонарева ты готов вытащить из Ада, а сам?
- Все не так плохо, - поэт смущенно отводит глаза. Хозяйка справлялась заботливо о его здоровье, но он и подумать не мог, что она действительно позовет Бурцева. - Всего лишь легкая простуда.
- Я тебя непременно покажу прекрасному врачу, этот кашель мне не нравится, - строго отвечает Бурцев, не слушая смущенное бормотание Карелина.
- Зачем вам это? - Карелин старается закрыться пледом.
Он чувствует что-то неправильное в том, что Бурцев приехал. Что он сидит на продавленном диване и заботливо кормит поэта бульоном с ложечки.
- Что за ужасная конура, - отзывается Бурцев. - Тебе самому не мешало бы отдохнуть на водах, между прочим. Тебе, а не твоему Звонареву.
- Мне ничего не нужно, - упрямо отвечает Карелин, отворачиваясь. - Не говорите о нем, не рвите мне сердце.
- Что ж, мне недавно случилось услышать, будто он послал новую поэму на прочтение. Думаю, ему стало гораздо лучше.
- Хорошо, - немного отрешенно отвечает Карелин и укладывается к стене, завернувшись в плед и одеяло.
Где-то за стеной бьют часы, и слышится скрип снега. Карелин незаметно для себя проваливается в мутный сон, слыша еще шуршание газеты, которую читает Бурцев. Февраль стремительно несется вперед метелями и морозом, время неумолимо.
***
О том, что Звонарев вернулся, Карелин узнает только в начале апреля. Горькая обида поднимается внутри, но поэт успокаивает себя, что Звонареву было недосуг из-за новой, отредактированной поэмы. Вопреки своему обыкновению, Карелин берет журнал с ней и прочитывает все за одну тяжелую ночь.
Это совершенно не он, не тот человек, которым Карелин так восхищался. Вновь в угоду другим, в угоду низким вкусам, Звонарев словно режет себя и вываливает на бумагу лицемерное, ничтожное, бесталанное. Отчего же всем так нравится видеть это? Отчего никому не нужна искренность и та душа?
Карелин идет на чтения к Клоппу с робкой надеждой увидеть Звонарева. Тот сияет, этот вечер словно посвящен ему одному, и Карелину все более и более грустно и больно смотреть на это.
- Я так рад, что вы закончили поэму и она пользуется успехом, - говорит Карелин, подсев к Звонареву в конце вечера. Эту почти ложь он произносит, надеясь завладеть вниманием поэта.
Но тот лишь щурит глаз, смоля сигаретой, и Карелину становится немного жутко. Он отодвигается, сложив руки на коленях и с тоской вспоминая время, когда они оба были лишь начинающими. Как было легко и приятно просто сидеть в объятиях друг друга и писать. Быть искренними, молодыми, влюбленными…
Карелин выходит в сумрачный коридор, в котором пахнет жареной рыбой, и наматывает на шею шарф. Он почему-то ждет, что Звонарев по своей привычке тоже выйдет в коридор, обнимет со спины и будет шептать что-то о вдохновении.
Но никто не выходит, и Карелин удаляется, не замеченный никем. Словно во сне, он едет не к себе домой, а туда, где теплым золотым светом отбрасывает на стены искры голубка.
- Простите, что так поздно, - Карелин поднимает глаза и впервые без дрожи встречает взгляд темных пронзительных глаз.
- Ничего страшного, - отвечает Бурцев и пропускает поэта к себе.
Здесь так тихо и пахнет лишь крепким, дорогим табаком. Здесь холодные тиски, в которые была зажата грудная клетка Карелина, словно разжимаются.
- Я был на чтениях, читал Звонарев, - говорит Карелин, распуская шарф и глядя на золотые часы. - Это… совершенно не то, совершенный ужас.
- Что ж, ты услышал меня, - Бурцев подходит сзади и кладет теплые тяжелые ладони на плечи поэта. - Приехал обсудить литературу?
Карелин расстегивает все пуговицы на рубашке и поворачивается к Бурцеву лицом. Тот просто наблюдает, хотя в его глазах уже сверкает что-то, томящее и притягательное.
- Почти, - шепчет Карелин и прижимается губами к губам.
Бурцев тихо хмыкает и подхватывает Карелина на руки, понеся в спальню. Да, Карелин бывал здесь не раз, но этот вечер совершенно волшебен.
Словно вместе с одеждой, Карелин освобождается от груза и вступает в эту ночь совершенно обнаженным и чистым. Кожа его словно вспыхивает от каждого горячего поцелуя, которыми щедро осыпает его Бурцев.
- Николя!.. - сладким стоном срывается с губ Карелина, и пальцы сами сжимают смятые простыни.
- Я больше не пущу тебя, - немного хрипло говорит Бурцев, целуя бледную ладонь Карелина. - Не пущу!
- Не пускайте, - легко выдыхает Карелин, зажмурив глаза с потемневшими и чуть слипшимися от влаги ресницами.
- Уедем вместе! - Бурцев словно печатью оставляет поцелуй на лбу и губах Карелина.
- А-ах, да!.. Да!..
Карелин едва шепчет, крепко цепляясь за шею Бурцева руками и боясь отпустить. Тяжелый звон золотых часов заглушает самый протяжный и нежный стон поэта, золотыми искрами расплескавшийся вокруг.
Поздним серым утром Карелин возвращается в свою грустную обитель, чтобы забрать лишь самое необходимое. Привычно остановившись над столом он смотрит в окно на славный зеленеющий сад, и улыбка легкой птицей появляется на его лице.
Черное, мертвое дерево среди зеленых кустов, само покрыто маленькими едва пробившимися листочками.
Апрель завладел садом и сердцем поэта безраздельно.