Мой лучший друг

Первый день, а точнее утро, каникул любой подросток посвящает хорошему двенадцатичасовому сну. Как таковой в этот момент ничего особенно не происходит, только после пробуждения ты чувствуешь себя по-настоящему живым человек, но мои осенние каникулы начинаются прежде всего с будильника в шесть утра и ранней пробежки. Я не горазд бегать каждое утро, но на каникулах время от времени всё-таки приходится заняться собственной фигурой. Как никак лишние калории были бы не кстати. В особенности они не желательны, если ты купила самые прикольные чёрно-белые джинсы в вертикальную полоску, а задница так некстати не влезает. Умывшись, одевшись в спортивную форму, состоящую из тёмно-синей толстовки с капюшоном и серых свободных штанов, спускаюсь на кухню и первым делом открываю холодильник, который как-то по-особенному пуст. Ничего не понимаю. Куда подевался мой яблочный сок? А джем на тосты куда пропал? Куда вообще убежали продукты из холодильника? — Доброе утро, милая, — слышу голос мамы за спиной. — позавтракать хочешь? — Было бы не плохо, — сонно отвечаю я, захлопывая дверцу холодильника и целуя маму в щёчку. — а куда всё подевалось? — Ты видно не заметила, что вчера вечером был шведский стол? Холодильник сломался, все продукты испортились, а остальные мы съели и выпили вчера. Давай я тебе деньги дам, зайдёшь в кафе, позавтракаешь? — Нет, не нужно, — я наливаю из-под крана в стакан холодной воды на два глотка, выпиваю и проходя мимо мамы в стороны выхода, добавляю: — деньги у меня есть. Может быть мне что-нибудь купить по дороге домой? Мама слабой улыбается, наклонив голову набок: — Я думаю, мы с отцом что-нибудь закажем. — А, ну, я в кафе тогда поем. Пока. — Хорошей пробежки, — говорит мне в след мама. Я выхожу из дома и неожиданно останавливаюсь. Скорее это даже не решение моего разума или души, но тело точно захотело остановиться. Как только дверь за спиной закрывается, я спрашиваю: — Август? Что ты здесь делаешь? Парень, прежде сидящий на ступеньках, поднимается, выпрямляется и отряхивает свои свободные тёмно-серые штаны, поправляет рукава кофты, подгибая их к локтям. Кудрявые чёрные волосы Августа запутаны сильнее обычного. Лицо помятое. Даже слепой догадался бы, что он не выспался. Я бы на его месте отсыпалась дома в начале шестого часа утра, если бы конечно не пеклась так сильно о своей фигуре. — Я… Кх, позволишь составить тебе пару в пробежке? Я с капелькой довольства хмыкаю: — Как ты узнал, что я решила пойти на пробежку? Он улыбается и приглаживает волосы руками: — Во-первых, я всё ещё знаю тебя, ты забыла? Во-вторых, твой будильник трудно не услышать. Напомни мне как-нибудь, чтобы я подарил тебе нормальный будильник. Этот всех соседей будит. Я, негромко смеясь, спускаюсь с крыльца, встаю напротив Августа. Прошло целых четыре дня с концерта по случаю дня рождения школы, а это значит четыре дня с моей первой панической атаки. С момента, когда Август решил поцеловать меня, дабы у меня не случился сердечный приступ в запертом кабинете директора перед тем, как я должна была исполнить на сцене песню перед забитым актовым залом. Мне аплодировали стоя. Моё пение понравилось многим, а главное Августу. И я чувствовала себя по сей день уверенней любого другого, несмотря на то, что прошло целых четыре дня, как между нами всё более-менее начало налаживаться и мы не затрагивали тему поцелуя. Не знаю, наверное, я хочу, чтобы он первый заговорил, надоело делать первые шаги самой. — Думаю, компания будет не так плоха, — отвечаю я. И мы бежим. Не быстро и не медленно. Выносливость Августа получше моей, потому через минут тридцать я обессиленно останавливаюсь у входа в парк пригорода и упираюсь ладонями в колени, восстанавливая дыхание. Август улыбается, подгибая расправившиеся рукава кофты. — Я и забыл, что ты дохляк, — говорит он. — Знаешь, что? — я выпрямляюсь, что стоит мне огромных усилий и грозно указываю на него указательным пальцем: — От дохляка слышу! Кое-кто раньше мог пробежать четыре километра не запыхавшись, как сейчас! Может не стоит пить так много? Выдыхаешься жуть как быстро! — О, я бы поспорил, кто из нас в худшей физической форме, — смеётся Август. Я шумно выдыхаю и вдыхаю. Постепенно дыхание приходит в норму. — А давай заключим пари? — предлагаю я. Август смотрит на меня, готовый выслушать до конца. — Расстояние от сюда, до кафе, в котором я работаю. Август сверился с часами на своём запястье: — Оно откроется только через полтора часа. — Правда, что ли? — усмехаясь, я достаю из кармана толстовки связку ключей. — Ты верно не представляешь, что у работников есть маленькие привилегии? — Хорошо, — улыбается Август. — если выиграю я, то… мы пойдём сегодня вечером в караоке-бар. — Караоке-бар? — недоверчиво переспрашиваю я. — Ты не ослышалась. Караоке-бар. Я очень сильно хочу услышать твоё пение снова… К тому же я мечтал об этом ещё в первый раз, когда ты запела. Вот он неловкий момент. Когда я первый раз запела перед Августом. Это ведь тот самый день, когда я загадала ему поцеловать меня, а после заливаясь слезами боли и горя убежала домой. В тот день закончилась наша дружба, а что было между нами сейчас я даже не представляла. Как можно нас назвать сейчас? Друзья? Упаси, Господь. Мы лишь изредка пересекаемся, а обмениваться короткими фразами начали после концерта в школе. Что вообще было между нами? Август отвечает на моё замешательство немного неожиданно: — Василиса, я должен был тогда сказать, что ты отлично спела. Я был пьян и довольно изрядно пьян, но я помню то волшебное пение. Твой голос… это что-то необъяснимое. Ты рождена, чтобы петь. Да, я был тогда немного удивлён… — Скорее ты потерял дар речи, — поправляю я его. — Со стороны видней, — усмехается он. — ты ожидала от меня комментария, но я ничего не смог сказать. Я видел, как тебя это задело. И я должен попросить за это прощение, хотя не только за это. Я вообще-то во много накосячил. Простишь меня? Извинение. Я ждала только этого, но, честно говоря, обида понемногу начала расплываться, после того поцелуя в кабинете Олега Владимировича и его свиста, после того как я исполнила песню на сцене. Меня никто не сможет отнести к мягким людям. Моя гордость огромна и временами я бываю тщеславной — всё это моё грех, однако я не на столько плоха. Я умею прощать, когда мне делают больно близкие люди, а это важно, верно? — Прощу, после того как споёшь в караоке, — улыбаюсь я. Лицо Августа мгновенно преображается. Он вроде как даже чувствует себя лучше. Не думала, что его так грузило чувство вины. В прочем я чуточку счастлива, но не потому что я какая-то там тиранка, которой нравится, когда людям плохо, а потому что, если он чувствует вину, значит ему не всё равно. — Тогда чего мы здесь стоим, замерзаем? — лукаво спрашивает он. — Я уже хочу насладиться своей победой. — Минуточку, — смеюсь я, притормаживая его за руку. — мы ещё не обговорили, что получу я от тебя, если выиграю! — Василиса, ты правда уверена, что сможешь выиграть? Я недовольно толкаю его обеими руками в грудь. Август отшатывается на шаг назад и начинает смеяться. — Ответишь на один вопрос? — вдруг спрашиваю я. Он немного озадаченно кивает: — Да. Конечно. — Почему «Василиса»? — Что? — не понимает он. — Сколько нас с тобой помню, ты вечно звал меня «Васей» или «Васькой». Почему вдруг начал называть «Василисой»? — Ну, — Август шагнул ко мне и медленно провёл большим пальце правой руки по моей скуле. По телу пробежали мурашки. Я слегка смутилась. — «Васька, Вася, Васёк» звучит по отношению к девушке с красивым именем «Василиса» как ругательство. Да, не смотри на меня так. Кое-кто хорошо промывает мозги, и я очень благодарен этим людям, потому что, если бы не они я всё продолжал бы делать свои глупые ошибки дальше… И ты всё ещё так на меня смотришь. — Как ТАК? — Как будто я идиот. — А это не правда? — Что? Я вообще-то хочу исправиться! — И это хорошо, — улыбаюсь я, неохотно убирая руку Августа от своего лица. Что вообще я делаю? То, как его кожа касается моей это как разряды приятного электрического тока по всему телу. — но ты всё ещё идиот. — Почему это? — хмурится Август. — Ты ещё спрашиваешь? Ха! Вот этими своими штучками ты не сделаешь из меня слабую девушку, ясно? Тебе не победить меня в этом забеге. — О, — он начинает хохотать. — так ты думаешь, что я всё это говорю, чтобы вывести тебя из строя? Я не такой идиот как тебе кажется! Играть на чувствах, это низко! Я собираюсь бежать, но в последний момент поворачиваюсь к Августу лицом и совершенным спокойствием (от куда только у меня такое?) говорю: — В тот раз. В кафе. Тебя ведь это не остановило, идиот. Август снова выглядит виноватым. И мне жаль этого парня, который выше меня на голову, сильней раза в два, тяжелее на килограмм двадцать, да и к тому же, который причинил мне много боли. Но следующее его действие покоряет меня. В смысле сказать «удивлена», значит, ничего не сказать. Я пребываю в шоке, а Август тем временем стоит на коленях передо мной с опущенной головой. Мало того, в ушах стоит неприятный звук от резкого и сильного удара коленных чашечек об асфальт. По ощущениям скорее всего это тоже неприятно, однако Август не смотрит на меня и точно распознать его ощущения после этого падения невозможно. — Я… я очень сильно виноват перед тобою… То, что я тогда сделал было не просто низко… Я повёл себя как какой-то олень... Прости меня, пожалуйста. Но я ведь простила, разве нет? Тогда зачем мне нужно было снова вспоминать что-то плохое? Кажется, я ошибаюсь в своём умении прощать того, кто причинил боль. Самой от себя воротит. Секунду, другую, третью я размышляю над ответом, но слова приходят сами, а вместе с ними мои ладони ложатся на его плечи: — Если ты сейчас не поднимешься на ноги, я смогу обогнать тебя в нашем небольшом марафоне. Даже не посмотрю на то, что это не честно. Август поднимает на меня свои неземные глаза. Который раз я восторгаюсь ими как какая-то влюблённая дурочка? Возможно, я и есть влюблённая дурочка, потому что только губы Августа растягиваются в улыбке, я нагибаюсь и целую его в щёчку, а после восторженно добавляю: — Я люблю тебя, идиот. Мой разум внезапно включается. Ну, молодец, Скворцова Василиса Андреевна. Умеешь поставить себя в неловкое положение. А теперь что? Бежать? Правильно. Больше же ничего в голову не лезет. Возможно это признание придаст тебе достаточно сил и скорости, чтобы прийти к кафе первой. И я бегу. Вскоре слышу за спиной дыхание Августа. Сердце предательски ёкает в груди. Ясное дело, я призналась в любви. Конечно, я уже говорила Августу, что влюблена в него, скорее я даже кричала это как какая-то истеричка, а сейчас так просто взяла и сказала. И главное сразу стало как-то легко дышать. Правда такое смущение… никогда такого не испытывала. Со мной вообще последнее время много чего происходит впервые. И вот я вижу кафе. Оно совсем близко. Август следует по пятам, и я догадываюсь, что он поддаётся мне. Неужели я на столько слабая, чтобы мне поддаваться? Этот вопрос целиком и полностью заполняет мои мысли. Я, кажется, даже сбавляю скорость. — Стой! — кричит Август. Свист шин об асфальт оглушает. Останавливаюсь. Пропускаю удар сердца, шумно, но коротко выдыхаю и поворачиваю голову налево. На меня надвигается красный седан. Машина тормозит, но скорость и моё неожиданное появление на проезжей дороге на какой-то миг перевешивает чаши весов, но в конечном итоге седан успевает затормозить в миллиметре от меня. Август резко одёргивает меня в сторону и прижимает к себе. Меня всю трясёт. Из машины выходит испуганный мальчик двенадцати лет. Не меньше, чем я. Я прикрываю глаза и вдыхаю запах Августа. Расслабляюсь. — Кто тебе разрешил сесть за руль?! — кричит Август на юнца. — Я… я не хотел… я… — мальчик начинает плакать. Я одергиваю Августа за край кофты. Он отцепляет меня от себя и внимательно рассматривает сверху вниз и обратно, останавливаясь на моих глазах: — Ты как? Не пострадала? — Всё в полном порядке, я просто не ожидала, что выскочит машина… — Не оправдывайся, — как-то грубо говорит Август и снова холодно смотрит на мальчишку. — когда решил сесть за руль, ты хотя бы задумывался, к чему это может привести? Где твои родители? — Эй, — так же грубо привлекаю я внимание Августа. — не говори с ним в таком тоне. Неужели ты не видишь, как он напуган? — Из-за него ты чуть не пострадала! — защищается Август. — Но ведь он успел остановиться, верно? Я жива и здорова. Постарайся быть немного помягче. Август шумно выдыхает и опускает голову. Затем достаёт сотовый телефон из кармана штанов и смотрит на мальчика: — Выбирай, парень. Или я звоню в полицию, или ты сообщаешь мне номер родителей, и они приезжают, точнее приходят, за тобой. Мальчик потихоньку успокаивается и говорит номер матери. Женщина прибегает уже через три минуты и в первую очередь даёт своему сынку хороший подзатыльник. Я не сторонник подобных методов воспитания, я вообще за мир во всём мире, если уж говорить о насилии, но сдерживаюсь, чтобы не указать матери юного водителя, что это слишком по отношению к ребёнку. Возможно, многие взрослые, да и не только взрослые, беря к примеру Августа, расценили бы этот подзатыльник как поучительный, но моё мнение как всегда направленно на отмену жестокости. Её, как по мне, итак слишком много в мире. — Он никого из вас не поранил, ребятки? — обеспокоенно и виновато одновременно спрашивает она, подойдя к нам с Августом. — Всё хорошо, — отвечаю я за нас, прежде чем Август собирается рассказать, что её сын чуть не задавил меня. Но «чуть» не считается. Особенно по отношению к детям — так я их обожаю. — Не знаю, как вас благодарить за то, что позвонили мне, а не в полицию! — Ничего не нужно, — говорит Август. — Только следите за ним в следующий раз лучше. Женщина слегка улыбается, затем кивает и садится за руль своего седана. Мальчик открывает окно с пассажирской стороны и кричит: — Простите, я не хотел, чтобы всё так получилось! Красная машина проплывает перед нами. — Ты как всегда слишком добра к виновникам, — бурчит Август. — Спасибо за комплимент, — улыбаюсь я. — а ты как всегда злой ко всему на свете. Мог испортить маленькому мальчику жизнь, позвонив в полицию. — Но я этого не сделал, — поспешил сказать он. — Ты был готов, — отвечаю я, посмотрев на его руку, которая совсем недавно держала сотовый. — это и пугает. — Ну, я такой человек. Если заслужил, значит заслужил. — Какой же ты идиот, Август. Каждый человек заслуживает прощение. Не буду говорить, что у меня это получается отлично, но я стараюсь. В конце концов через пять минут ты даже не вспомнишь о том мальчике. — Ладно-ладно, — Август поднимает руки ладонями ко мне. — сдаюсь. Мне не стоит рубить с плеча. Ты весь день собираешься рассказывать мне о моих минусах? — Весь день? Да его просто не хватит. — О! Будто ты у нас ангел во плоти. — Да уж получше тебя буду. — Вот это твой первый минус. Ты считаешь, что ты лучше всех. Мы идём к кафе. Наш диалог можно назвать словесными разборками, но мы не кричим и это радует. В нас нет злости. Это хорошо. Просто идём спокойно и разговариваем, упоминая недостатки друг друга. Ничего странного. — Ты хочешь назвать меня высокомерной? А что на счёт тебя? Ты ведь самовлюблённый придурок. — Может быть и так, но моя гордость находится на отметке нормы, чего нельзя сказать о тебе. Твои показатели просто зашкаливают. Я удивлён, что ты вообще простила меня. А быть может ты и не простила вовсе, что тебе будет свойственно. Ты ведь собираешь всю свою обиду до последнего, постоянно копишь все эмоции в себе, а потом в один прекрасный момент наступает взрыв, и ты готова всех собак повесить на любого встречного. — А ты у нас не скрываешь свои чувств и желаний. Готов их показывать из раза в раз. Девчонок меняешь быстрее чем перчатки. Используешь, врёшь, выкручиваешься, потом влюбляешь и бросаешь. В этом-то ты мастак. И даже не задумываешься о чувствах тех девушек. Такое впечатление складывается, что тебе не просто плевать на всех вокруг, кроме себя конечно же, ты будто считаешь, что все они твои игрушки и большего не стоят. — Я по крайней мере постоянно с кем-то общаюсь, а ты создала для себя маленький безопасный мирок и постоянно витаешь там в облаках. Ты однажды сказала мне, что веришь в мир во всём мире, но тут же называешь жизнь жестокой. Однако ты всё продолжаешь улыбаться и идти с гордо поднятой головой. И это в тебе раздражает. Ты не стесняешься попросить помощи, что похвально, но требуешь слишком много, а потом разочаровываешься, но всё так же продолжаешь улыбаться. Потому что мир во всём мире. Ну не глупо ли? — Почему ты считаешь, что верить в хорошее это плохо? — Да потому что ты сама не замечаешь, как наносишь себе душевные раны. Я не сдержала смешка: — Кто заговорил про душевные раны! Будто у тебя есть нечто под толщей надменности, злости и тщеславия, называемое душой. Ты ведь совершенно деревянная личность. — Если бы я знал, что это такое, то скорее всего обиделся. — Правда глаза режет? — Скорее просто тебя не хочется расстраивать. Ты ведь постоянно хочешь подцепить чем-нибудь, чтобы и мне сделать так же невыносимо, как и себе самой. Но в большинстве случаев это даже ничем не оправдано, потому что ты сама себя накрутила, придумала такое объяснение увиденному или услышанному, что обида душить начала и конечно же обвинила невиновного. Виноватые, по твоему мнению, наказания никогда не заслуживают. — Что ты имеешь ввиду? Что я поступила плохо, потому что позволила мальчику не попасть под надзор полиции? — Не только. Начиная с того дня, ты винишь меня во всём, что родила твоя фантазия. Мы играли в бутылочку. Ты загадала поцелуй, я поцеловал, а ты что-то такое странное увидела в моих глазах, что сразу разревелась и убежала. Начала избегать меня, но в конечном итоге всё-таки объяснила, что произошло. Нет, ну серьёзно, кто так поступает? Не пойми от куда у тебя в голове появляется идея загадать желание, чтобы я поцеловал тебя. При чём, хочу заметить, я отреагировал совершенно спокойно. Я только переспросил хочешь ли ты этого на самом деле. Но я не говорил, что мы лучшие друзья и я не могу этого сделать. Могла бы догадаться, что я тоже хотел тебя поцеловать, нет? Но ты решила убежать, обидеться, игнорировать мои смс, а на следующий день внезапно сказать, что влюблена в меня. — Боже! Да ты всё продолжал твердить, что мы друзья и прочее! Неужели нельзя было догадаться, что я хочу большего, несмотря на то, как скверно ты вел себя со мной. Тебе припомнить приставание Жени в машине? И то, как равнодушно ты к этому отнёсся? Он останавливается первым, прямо у дверей кафе. Я встаю напротив него. — Ну, во-первых, в тот момент я сильно сомневался, что ты положительно и спокойно воспримешь моё вмешательство. Во-вторых, ты одна из самых сильных девчонок, которых я только знаю, если нужно, ты сама можешь разобраться. Что и произошло в машине. Помнится, не так давно до того случая, ты утверждала, что можешь сама за собой постоять и какие-то там защитники тебе не нужны. В-третьих, раз уж затронули тему равнодушия, то скажу в своё оправдание, что я в тот момент готов был Жене парочку рёбер сломать за это, но вместо этого решил всё-таки предоставить тебе это дело. А ты хорошо справилась. — Знаешь, иногда девушкам, какими бы они не были сильными и независимыми, требуется кто-то рядом, кто сможет их защитить в случае приставаний пьяного друга или нападений какого-нибудь маньяка. Девушкам также очень важно знать, что они нравятся, а что ты мне сказал, когда я оделась в платье, сделала причёску и накрасилась ради тебя? Мои ноги жутко болели, потому что я подвернула их раз сто, никак не меньше, пока училась ходить на каблуках, а как ты отреагировал на это? Август заливается диким смехом. Одна его рука падает на моё плечо. Сначала этот жест выглядит как «успокойся», но уже через секунду я понимаю, что он не ободряет меня или успокаивает, а на самом деле держится, чтобы не упасть на асфальт от смеха. Такой наглости ещё поискать! Я скидываю его руку с плеча и метаю взглядом молнии. Спустя некоторое время Август всё-таки успокаивается и театрально смахивает с глаз слезинку, которой в общем-то нет. — Прости, просто столько напрасных действий. Я даже не догадывался, что ты перенесла столько мучений, ради того, чтобы нарядиться для меня, — саркастично говорит он. — Как сейчас помню. Приходишь в платье сером с длинными рукавами, завёрнутая в своё новое короткое пальто, которое носишь сейчас, в сапожках и длинным шарфом, намотанном вокруг горла и шапке. Это было ударом не только дня меня. Все были ошарашены. И что, спрашивается, ты ожидала услышать? Ты выглядела бесподобно, я потерял дар речи, но как только обрёл, пришлось сказать, что тебе не идёт. Если бы я сказал, как есть, все бы вокруг засмеялись и начали бы сводничать. К тому же, я на тот момент не догадывался о твоих чувствах и понятия не имел, как ты на это отреагируешь. Вы, женщины, иногда до ужаса проницательны, а иногда такие глупые. — Глупые?! Пф! А кто поступал как последний недоумок, когда снова и снова заводил шарманку о том, что мы друзья и прочее? — А никогда не приходило в твою красивую головку, что я может быть был не готов прекратить нашу четырнадцатилетнюю дружбу и внезапно признаться в любви? Я замираю с открытым ртом. Так, значит, любит? — О, Боже мой! Выкрутился ведь опять! Ну, что за изворотливая твоя натура? Ко всему нашёл объяснение, более того, даже умудрился перевести стрелки на меня! Чего смеёшься? Жить расхотелось? — Как же мне нравится наблюдать за тобой, когда ты злишься. Правда, не знаю, как ты теперь посмотришь на свой проигрыш? — Я не… — начинаю я, но тут замолкаю. Естественно. Он ведь пришёл сюда раньше меня. — То-то же! Василиса, ты прям как умирающий лебедь. Я смог обогнать тебя даже идя спокойным шагом. — Это ты в этом виноват! — Я? — Какой же ты… — Ну, хватит. Не напрягай голосовые связки. Тебе ещё петь сегодня вечером в караоке-баре. — Тебе тоже, не забывай. С последними словами я достаю ключи и отпираю дверь кафе.