wnb.

— Ничего. Забудь. Я чувствовал, что Чживон хочет что-то сказать. Но вдруг в одной из соседних комнат зазвонил телефон, и я выдохнул, со странной радостью осознавая, что это будут пять минут отсрочки от разговора. Хотя мне бы стало лучше, если бы он навсегда исчез. Чживон сел на кровати, ища разбросанную по полу одежду, а я повернул голову и словил в плохом освещении движение его мышц под кожей, выступающие позвонки, выше и выше, до шеи. В растянутых толстовках он выглядел мощнее, чем сейчас, но разница между нами всё равно была слишком очевидной. Когда он заламывал мне руки, его пальцы спокойно смыкались вокруг запястья, и тот момент был для меня невесёлым и беспокойным, потому что я не мог проделать с ним того же. Между нами лежало так много «потому что», этой кучи объяснений, в которую я постоянно падал, стоило забыть, с кем имею дело. Каждый раз находилось что-то новое, ранее недоступное, и сейчас я думал об очередном оправдании, почему мне не стоит сейчас тянуть руку к его голой спине. Не вставать с ним вместе, а только после, тогда, когда он спешно натянет брюки и уйдёт. Когда комната опустеет и можно будет услышать утешающее гудение автомобилей на полупустых улицах. Я не смог сразу сесть. Острая, болезненная паника быстро забилась в голову, и я бросил взгляд на потолок, чтобы не видеть. Хотел облизнуться, но опухшие губы слишком болели, и я лишь медленно опустил руку вниз. Провёл по груди, снова втянутому до предела животу из-за крадущегося волнения, сминавшего в прах острые и несвойственные мне чувства так, будто их никогда не существовало. Будто не было ни беззаботного наслаждения, ни неловких объятий, и всё это привиделось. Я пристыженно, словно Чживон мог быть рядом, раздвинул ноги и коснулся внутренней стороны бедра, размазывая смазку по коже. — Твою мать… Будто меня последние полчаса здесь не было. Я смотрел на потолок, припоминая Чживона на себе, то, как размеренно двигалась люстра перед глазами, хотя на самом деле это я тёрся о простыни, скользя пятками, и коснулся левого бедра, чувствуя кончиками пальцев всё ту же характерную влажность. Тихое бормотание телевизора с гостиной оборвалось. Его заменил ещё более тихий голос Чживона, который не нарастал. Он оставался в гостиной. Пока что. Но я не мог себя сдвинуть, чтобы наспех одеться и запереться в ванной. Мне хватило бы двух минут, исключая тянущую боль ниже поясницы и онемевшую спину, этого хватило бы за зубы, только вот память охотно воспроизводила все недавние события, словно пустая комната постепенно заполнялась комодами, шкафами и массивными подушками, на пустые книжные полки ложились книги в толстых обложках, а в чудаковатой формы вазу окунались искусственные декоративные цветы. Одна цепь за другой, шло воспоминание то о поцелуе в шею, то о ревнивой хватке на предплечье, о взгляде, ещё одному, о том, как Чживон обхватил мою голову и заставил смотреть вперёд, не отворачиваясь, сжал волосы на затылке и оттянул назад, больно кусая под подбородком, прошептал что-то в красное ухо и опустил тяжёлую ладонь на живот, оглаживая пупок, толкнулся бёдрами и сжал волосы крепче. Подхватил под коленом, прижимаясь грудью к спине, и заставлял меня то отключаться, закатывая глаза, то возвращаться в мучительный жар снова, в эту гребаную стыдливую позу, в которой я подставлял спину и послушно держал себя за ногу, чтобы было удобнее. Он не давал ни кончить, ни как-либо высказать сопротивление, на которое у меня попросту не было сил. Тело подчинялось с таким трудом, будто это длилось почти всю ночь. Но глядя в зашторенное окно, я не видел наступающего рассвета. Нигде не тикали часы, время неопределённо завибрировало в воздухе. Свой телефон я оставил в сумке в прихожей, и пойти туда значило встретиться с Чживоном при цельном освещении тёплых плафонов. Увидеть его взъерошенные моими пальцами волосы, царапины на руках и своё отражение в прищуренных глазах. В темноте всё было проще: выступать, оскорблять кого-то, тянуться самому за поцелуем и скрещивать ноги за спиной. Чживон не казался мне чем-то далёким, его губы были сухими и искусанными, почти как у меня, кожа на шее иногда покрывалась мурашками, и только тогда я заторможено понимал, что человека в нём больше, чем вымышленного образа сильного «старшего брата» и прочего дерьма с реклам, раньше сильно мне мешавшего. Может, это было обманчивое впечатление, и я всё или слишком усложнил, или слишком упростил, и Чживон в гостиной это не то же самое, что Чживон немногим раньше. Может, всё куда прозаичнее, чем в моей голове. Я не понял, как услышал звук-щелчок заблокировавшегося телефона, но это было вообще последним, что уловил слух. Потом тело действовало по инерции. Я проигнорировал боль во всех частях тела и натянул штанину на ногу, чувствуя, как неприятно липнет ткань к мокрой коже, но отдавал себя процессу одевания так, будто это последнее, что я был в силах сделать. Застегнув джинсы, упал на колени, подползая к ремню и непослушными пальцами пытаясь вдеть его в шлёвки. Бесполезное действие, учитывая, что мне достаточно было надеть брюки, и я отбросил ремень обратно, не узнавая себя. Ладони вспотели, и я на автомате провёл ими по бёдрам, только после этого приводя мысли в порядок. Успокойся, это просто… У меня не было чувства, что Чживону надоест и он сейчас попросит меня свалить, тогда что это было? С убогим осознанием предстоящих дней в череде отмазок и оправданий, я поднялся на ноги и добрёл до порога, пытаясь не держаться за бок слишком очевидно. Чживона не нашлось в коридоре, и если это не было благословение, не знаю, что тогда вообще им считается. Деревянная дверь за спиной никогда не казалась мне защитой, и лишь сегодня я коснулся железной ручки, совсем не похожей на ручку в своей квартире, обвёл квадратные вставки, запоминая изгибы, и медленно соскользнул вниз, но не стал садиться, зная, что иначе не встану. Шея была похожа на сплошную гематому, россыпь засосов, о которых я даже не помнил, снова вернулась ко мне, но на этот раз мне хотя бы не нужно всё замазывать. Полуфинал будет через две недели, за это время на мне всё заживёт, и на шоу не будет впечатления, что каждый знает, чем я занимался поздней ночью. Приниматься за душ совсем не хотелось. Я бы предпочёл валяться на холодном кафеле дальше и слышать редкий стук падающей капли воды о керамический бок раковины. Чувствовать дискомфорт, но не пытаться и шевельнуться, чтобы поменять позу. Приложиться щекой о плитку и разглядывать чуть пожелтевший на краях дорогой пластик бывшего белоснежного цвета. Предпочёл бы что угодно, только не оттирать с себя следы Чживона. Но раз я заперся здесь без слов, то придётся выйти хотя бы с умытым лицом. Без ремня, затянутого до вручную проколотой дырки, штаны даже не нужно было расстёгивать, чтобы они упали. Измятая майка осталась висеть на ручке, на которой остались мои отпечатки. Я зашёл в душевую, на этот раз вставая поодаль, чтобы вода не попала в лицо. Было лихорадочно жарко, хотя нос и пальцы оставались холодными, словно при простуде. Может, моя температура действительно поднялась, и тугие струи еле тёплой воды помогут восстановить прежнее состояние. Как только вода забарабанила по макушке, я закрыл глаза, опёрся спиной о стену, расставляя ноги носками врознь, и помассировал затёкшие плечи, мимолётно обводя татуировку по левую сторону. Её нельзя было ощутить вслепую, но я знал, что она размашисто выбита по груди, и изучал в сотый раз слабое очертание до противного ровных букв, заплетавшихся на концах, и оно меня успокаивало. Без разницы, как плохо будет завтра. Я уже победил, Ёнджун ушёл, забрав с собой несерьёзно оскорбительное прозвище, Намджун — тоже, команда Хончоля представляла уже меньше угрозы, а остальные не в счёт, потому что с ними я не соревнуюсь. Единственный, кто стоит у меня на пути — это тот, кто смотрит сквозь бирюзовое стекло дверцы, смотрит совсем невесело, тяжело и непонятно, словно лёгкий пар, блуждающий в кабинке, мешает разобрать то, что видно в резких глазах. Это — я сам. И оно касается практически всего. Я сам перехватывал себя за локоть и удерживал свою же руку, чтобы не дотянуться, закрывал рот, чтобы не обронить лишнего. Чтобы отворачиваться, опускать глаза, когда на меня смотрят, и отпираться, испытывая переходящее из раза в раз волнение и необъяснимое отторжение. Поначалу мне было тошно, когда появился интерес к Чживону. К тому, что он делал, как втягивал щёки, делая быстрые, спешные затяжки перед тем, как стрельнуть окурок в мусорку и хлопнуть себя по карманам, нашаривая разрывавшийся от звонков телефон. Это незначительное, обыденное, даже рутинное движение, которое делали мои друзья и дядя однажды, и на которое я ранее не обращал внимания, сразу дало понять, какой у Чживона характер. Впервые я увидел его, когда шёл к остановке в прошлом году, как раз после окончания финала, примерно на перерыве перед объявлением результатов. Многие к тому времени уже разошлись, а я зачем-то остался или просто нужно было заскочить по пути в одно место. Может быть, с дальней остановки уже не ездили автобусы и я хотел словить такси у стадиона, но остался и заметил его. Чживон не так уж и сильно изменился за год. Отрастил волосы и убрал старомодные стрелки на висках, перестал носить золотые кольца и набил ещё татуировок. Стал жёстче и уже не бубнил в микрофон. Помню его как незнакомого рэпера, сделавшего ветерана на хип-хоп сцене, а после подписания контракта с одной из крупнейших компаний — взлетевшего во всех чартах с огромной скоростью, однако, быстро затухшего к концу. И сейчас находящегося в паре метров от меня, в одной из комнат, которая давно вобрала в себя его запах и была всюду исследована его руками, хранящей в себе столько тайн, сколько я сам побоялся бы открыть, делающего что-то, что может делать только в своей квартире, находясь в зоне комфорта, где можно расслабиться и ни о чём постороннем не думать. Сколько сейчас вообще времени?.. Я потерял ему счёт, когда соприкоснулся спиной с холодной постелью, а больше вопросов об этом не возникало. Чживон слишком хорошо умел заставлять думать только о себе. Я лениво открыл глаза, смаргивая воду с ресниц, и вдохнул пар, лезущий на полупрозрачные стенки. Выжал немного геля на руку и поводил по спине, спускаясь ниже. Местами, там, где чужие руки оставляли красные борозды на коже, щипало, и я быстро смыл всё водой, запуская пальцы в помятые волосы. Чем теплее становилось в ванной, тем сильнее клонило в сон. Если бы я отдал предпочтение своим потребностям, ничего бы не случилось, и это слегка странно. Я жертвую желаниями, Чживон обменивает всё свободное время вне графика, но меня часто преследует чувство, что я отдаю больше. Сегодня этого не было. Сегодня было хорошее выступление и приятный бекстейдж, освобождение от беспокоящего бурления в желудке, в конце концов, я оказался у Чживона дома, как и обещал ему ещё неделю назад, когда всеми силами отпирался от поездки. Можно было бы выйти с голым торсом, но я всё равно надел майку, не имея ничего чистого в запасе, чтобы переодеться. Вытер пол, переставил шампуни так, как стояли, и открыл дверь, шагая будто в другое пространство, хотя стены и полы были теми же. Становилось холодно, я пригладил мокрые волосы, выключая за собой свет. Помялся на месте, оттягивая прилипавшие джинсы на бёдрах, и прислушался. Шагнул на свет гостиной и чихнул, когда с непривычки вдохнул забитый дымом воздух. Чживон стоял ко мне спиной, опираясь рукой о подоконник, и курил в открытое окно, которое всё равно не помогало сдувать дым, скорее, встречный ветер наоборот впихивал его сюда. Брошенная бутылка вина замерла у кофейного столика, как и почерствевшие корки от пиццы, закинутые в тарелку, — только темнота стала гуще. Лампы на люстре слепили глаза сильнее прежнего, и я прищурился, неслышно доходя до подоконника. Не успел коснуться плеча Чживона, как он вздрогнул и резко повернул голову ко мне, случайно выдыхая дым прямо в лицо. Потом, будто опомнившись, смахнул его рукой и перехватил сигарету, чтобы в следующую секунду затушить её в стеклянной пепельнице. Всё это он проделал не глядя вниз, сосредоточив всё внимание на мне, и оттого, как слаженно ему удалось удержать взгляд, параллельно проделав другое дело, кажется, даже дрогнул воздух вокруг. Высотки центральной улицы Сеула одинаково престижного вида смотрелись отсюда величественно, захватывая дух, но мне хватило трёх беглых секунд просмотра, чтобы устать от него. И всё равно я куда-то вглядывался, лишь бы не поднимать глаза вправо. — Сколько времени? — я коснулся уха и подёргал за серьгу, не зная, чем ещё занять руки. Чживон поковырялся в окурках и пожал плечами. — Не знаю. Тишина снова затянулась между нами. Чживон сглотнул и принялся подвязывать шнурки на растянутых домашних штанах, затягивая тугой узел. Я зарылся пальцами в свои мокрые волосы и пригладил их на затылке, пока странная тишина продолжала наполнять гостиную, вскарабкиваясь по голым стенам, углам шкафов и накалённым лампочкам. Она растекалась над головой, поглощая, как смог, брошенные в пустоту слова и невзаимные взгляды, не доходя до нас. Сквозь отражение я видел, что на меня смотрел Чживон. Его резкий, чуть плоский профиль стал размытым, как пятна света в десятках километров отсюда, и мне казалось, что так будет легче ответить на взгляд, и я это сделал. Он не смотрел на меня сверху вниз, а в глазах ничего не отражалось. Лицо Чживона перестало быть читаемым. Оно настолько сильно изменилось за такое короткое время, — не осталось ни характерной разнузданной ухмылки, ни сжатой челюсти, не было вообще ничего привычного, на что я мог отреагировать. Меня будто положили на лопатки, и я качнулся на месте, скрывая за этим движением желание отпрянуть и отбежать, но, казалось, даже сорвись я с места, Чживон бы не стал останавливать или чему-то удивляться. Блять, он выглядел, словно… — Кто звонил? — я поджал губы, чтобы не сказать ничего больше, и мой вопрос встретили с однозначной улыбкой. Слишком простой для такого, как Чживон. Не могу понять, какого черта он улыбается…но не чувствую ни тревоги, ни беспокойства, лишь непривычное ощущение, остающееся болью на кончиках пальцев. В свете гостиной его кожа казалась светлой, почти как у меня, и я невольно поднял руку, сравнивая тона, как вскоре заминка между нами прервалась его охрипшим голосом. И хриплым он был точно не от сигарет. — Никто, — продолжая улыбаться, Чживон вскинул свою руку и приставил к моему предплечью, стискивая пальцы в кулак. Она была ожидаемо смуглой, забитой татуировками. Толстые чёрные линии прятались на сгибе и оплетали плечо. Большая часть татуировок будто намеренно бессмысленная, сделанная по молодости, и я схватился за его предплечье, накрыв ладонью рисунок пальмы перед одиноким бесцветным кругом, с трудом походящим на солнце. Чживон неправильно растолковал это движение, и на миг мне подумалось, что теперь он вообще никак не анализировал то, что я делаю. Ничего у меня не выпытывал, не давил и не сжимал за горло. Со стороны — как обычное общение двух людей. — Типичные загоны менеджеров. Я ведь ушёл без разрешения. — Ты всегда уходил без разрешения, — усмехаюсь, чтобы сбить вибрацию в ушах, отдающую каждый раз, когда Чживон раскрывает рот. Он по привычке, не особо заинтересованно выискивает что-то на моём лице, и я смотрю в ответ, с трудом поднимая глаза. Если постараться, можно заметить лёгкие морщины на подбородке, когда он растягивает губы в улыбке, складку, иногда залегающую между бровей, когда он морщится и громко смеётся, а потом впивается острым взглядом в говорящего и проводит языком по зубам, внушая неожиданное спокойствие. Но в его глазах всегда было что-то устрашающее, и взгляд, которым он одарил меня сейчас, заставил невольно повести плечами. — Могу делать всё, что захочу, если это не запрещено контрактом. — Но не встречаться. — Верно, — Чживон улыбается ещё шире и перехватывает мою руку. Я напрягаюсь по инерции, но его пальцы смыкаются на удивление несильно, и подозрения начинают рыться во мне интенсивнее, раздирать кожу на рёбрах, пробираясь всё выше и выше, пока я вслушиваюсь в сухой звук прикосновения к коже. — Но это лишь на первый год. Неофициально я могу состоять в отношениях. — И остальные тоже? — Кто именно? — Чживон тянется к пачке сигарет и бросает на меня вороватый взгляд, словно спрашивает немого разрешения. Киваю, и он цепляет зажигалку, тут же подводя острое пламя к кончику сигареты. Как будто я смогу запретить ему курить… — Чжиён-хён и остальные, — абстрактно делаю жест, охватывающий всё пространство. Большой палец Чживона мажет по побелевшим костяшкам, я пытаюсь растопырить пальцы, но он перехватывает и их, сжимая между своими в своеобразные тиски. Курит, сдвигая сигарету к краю губ и бессмысленно направляя дым в окно, запах от которого упрямо разносится по гостиной и оседает у меня в горле. Ночь почти безлунная. — Им уже под 30, — Чживон опускает голову, собирая вокруг себя целое облако дыма, выдыхает через нос и снова сдвигает сигарету. Берёт то указательный, то средний пальцы, рассматривает их, словно впервые видит человеческую руку, пытливо, как никто другой. Мне хочется найти здесь какой-то контекст, выискать причину и спрятать лицо на его плече, чтобы он не понял, что я думаю о нём. Но ничего нет. И в тот момент, когда я думаю убрать руку, Чживон хватается за неё сильнее, отправляя моё желание забываться где-то на периферии. — Запрещать им что-то делать — уже звучит довольно оскорбительно, понимаешь? В конце концов, именно менеджер Чжиёна подхватил меня. — Вау, — вырывается из меня прежде, чем я успеваю включить голову, и усмешка Чживона разносится гулким отзвуком по коже. Он стряхивает пепел и делает продолжительную затяжку, сквозь клубы дыма, поднимающиеся по его высоким скулам, с прищуром глядя на меня и замалчивая что-то своё. Я точно знаю, что он хочет мне что-то сказать, но не подводит к этому. А я не собираюсь задавать глупые вопросы. Но мне очень нужно, чтобы с этого момента закончилось чёртово напряжение, которое только раздражает и нагнетает. Мне не хочется больше казаться перед ним чем-то ненастоящим, из одних показательно хороших качеств. Может, я смогу наконец выбросить ту тетрадь с текстами… Но это слишком утопично. Потому что в моём будущем не будет такого Чживона. — Вау? — меня отпускают, и через секунду скорченный бычок оказывается придавленным в пепельнице, а окно негромко захлопывается, забирая с собой последний дым. Прячу руки в карманы. — И как он тебя нашёл? — Я же говорю, мне помогли пробиться к нему. До этого я пару раз пытался записаться на прослушивание, но мне отказывали из-за забитости графика. На самом деле, никто просто не хотел брать нищеброда с жутким акцентом. — Чживон некрасиво шмыгает и отрешённо чешет себя под подбородком, дав мне окончательно убедиться, что о прошлом он никогда не заведёт разговор самостоятельно. Его пальцы останавливаются где-то за ухом и теребят толстую серьгу, отражающуюся тусклым блеском на стекле. — А с менеджером меня пересекли, когда я не смог заполнить анкету на корейском... Я чувствовал, что меня вышвырнут, но потом пришёл хён и сказал, что временно возьмёт меня под своё крыло. Бумажный бок сигареты ударяется о пепельницу с глухим стуком. — У меня остались два вопроса, — я устало вздыхаю, сразу понимая, к чему он ведёт, — ответишь? — Задавай. — Ты вообще не рассматриваешь вариант с подписанием контракта? Необязательно, чтобы это была мечта, — Чживон проводит рукой по стеклу, будто оно запотело, и мне кажется, что обзор стал лучше, а билборды засияли ярче. — Многие воспринимают это как работу. — Тогда я могу пойти и перетаскивать ящики у дяди в подсобке. — Опять об этом? — на миг толкает язык в щёку, пытаясь подавить раздражение, и, не получив от меня бурной реакции, пришпиливает к месту изменённым голосом: — Ты думаешь о грёбаных ящиках больше, чем обо мне. Его эгоистичный тон заставляет меня со смешком бросить на него взгляд и качнуть головой. Он даже не представляет, как много на самом деле забито им. — А ты думаешь о моём будущем больше, чем о своём сольнике? — передразниваю и неосознанно пихаю его в грудь. Он пьяно отступает, готовясь к чему-либо ещё, что я, например, пихну его ещё или начну трясти за плечи. Когда этого чего-то не происходит, горделиво вскидывает подбородок, словно услышал что-то положительное о себе. — Трясусь за тебя как мамочка. Он улыбается, и цепочка на его шее победно перестукивает, а я принимаюсь искать вещь, за которую можно срочно ухватиться, потому что то, что он говорит и как это преподносит, вызывает у меня неожиданно сильное чувство защищённости. Я вспоминаю, что Чживон часто идёт у меня за спиной, но его всегда видно, и в любой момент можно потянуть его за рукав, вслепую заведя руку назад; что у него, в конце концов, куда больше опыта в общении с людьми, и он решил за меня далеко не одну проблему, действуя себе на уме, пока я радовался быстро разрешившимся делам, не подозревая, за кем на самом деле стоял успех. Чживону ничего не стоит себе подчинить. Всё это пробивает меня на смущение, смешанное с замешательством, будто мне сделали двусмысленный комплимент. Потупив голову, упоённо заламываю пальцы, как девчонка. — Брось. — С шумом придвигаю пепельницу к себе и царапаю толстый стеклянный бок, глядя на изуродованные бычки. Пепел остывает на самом дне, и я мог бы сейчас замарать им пальцы, вымазывая по подоконнику это «Брось» огромными, кривыми буквами, чтобы оно каждый раз, когда Чживон подумает печься обо мне, вспышкой бросалось ему в глаза и слепило. — Твоя забота — это уже не смешно. — А кто сказал, что это должно быть смешно? — Обо мне не надо заботиться, — упрямо гну своё, хотя выгляжу совсем неубедительно, и делаю голос ниже, чтобы он имел на Чживона хоть какое-то влияние. Не влияет. Я знаю, он подойдёт. Он приблизится, и моя иллюзия силы рассыплется блёстками на ровном линолеуме, перламутровыми тонами заслоняя собой всю убогость после. По спине проходят характерные мурашки, и это ожидание неизбежного — словно момент перед прыжком в ледяную воду. Или как будто застрял в каком-нибудь узком пространстве, где нельзя двинуться вперёд, но и назад толкнуться тоже не получается, и спазм в горле отпечатывается горящим сердцем в грудной клетке, бьющимся так громко, что, кажется, раздаётся вибрацией по давящим стенам. Будто меня схватили и сейчас обещают вывернуть руку. Настороженно прислушиваюсь к шороху ткани, когда Чживон делает первый шаг, и это хорошо, — что меня не трясёт. Потому что едва ли в этом случае я смог бы скрыть от него дрожь. Мне с ним всегда будет как-то стыдливо некомфортно, перед ним я не смогу перестать напрягаться или сделать ужасное лицо, как перед Чжинхваном, когда он отпустит отвратительную шутку. Между нами постоянно будет стоять стена недосказанности. И он в жизни не догадается, почему. Я снова леденею. Чживон сокращает расстояние, в пределах которого мы уже далеко не друзья, и пользуется тем, что я не могу двинуться, а только пялюсь на его цепочку. Утыкается носом в щеку, пытаясь вытрясти из меня все нервы пытливым взглядом, и выдыхает мне в губы. Я с трудом смыкаю дрожащие ресницы, чуть двигая головой назад, когда он меня целует. От него сильно пахнет сигаретами, губы холодные и суховатые, а пальцы, оттягивающие мои волосы, держат слишком своевольно, так, чтобы я даже не пробовал двигаться без его ведома. Чживон держит меня за голову, словно хочет окутать руками, и чуть наклоняет её влево, лижет верхнюю губу, но не углубляет поцелуй. Я нелепо усмехаюсь, когда он мажет губами по щеке, а потом жмурюсь, безуспешно прогоняя наплыв ощущений, стоит его языку пройтись под подбородком. Пальцы сами с силой сжимают плечи Чживона, но от этого он только сильнее наклоняет мою голову, оголяя шею, и целует прямо под мочкой. То, что он сейчас делает, нельзя обусловить, пусть я и привык рассусоливать каждое движение. Чживон ведёт большим пальцем по моим губам, а потом целует снова, до тех пор, пока не немеют. Становится трудно дышать оттого, насколько помешанной, ненормальной чувствуется его тяга ко мне. Это не просто симпатия. Сейчас он будто зол на меня и зависим от меня одновременно, и ничего не может с этим сделать, кроме как пытаться себе подчинить. Пройдёт ли твоё грёбаное давление, если я встану на колени…но сегодня я могу только отстраниться и попытаться не закрывать глаза, только боднуть Чживона в лоб, чтобы он не замял слова поцелуем. — Ты не задал третий вопрос. — Нахер третий, — не думая, кидает он и облизывается. Делает глубокий вдох и шмыгает носом. — Я забыл. — Вау, — глупо улыбаюсь ему практически в губы, и он чувствует, только поэтому открывает глаза, но не поднимает их выше. Я переминаюсь с ноги на ногу, и мы слегка раскачиваемся на месте. Когда между нами начинает холодеть воздух, я снова чувствую себя в утопичном мирке, где Чживон нигде не напирает и во мне не бурлит напряжение. Где его, возможно, не существует. Развешанные на покрасневших ушах серьги ударяются друг о друга, хоть Чжиён и не шевелится. Их так много, но больше внимания я уделяю сигарете, сунутой за ухо. С короткой стрижкой и чёрными волосами, трёхдневной щетиной, следами бессонницы в чуть покрасневших глазах, в помятой одежде собственного бренда Чжиён выглядит как разносчик пиццы с припаркованным за углу дешёвеньким мотоциклом. Он разглядывает незамысловатый фасад напротив чёрного входа головного офиса YG и иногда тянется к сигарете, в последний миг испуская удручённый вздох то ли оттого, что она всё ещё на своём месте, то ли оттого, что не может покурить, но на меня не смотрит, потому что обычно старшие предпочитают не дымить при младших. Я облокачиваюсь об угловые перила, пиная серый кафель, идеально уложенный на узком крыльце, и рассматриваю свои пальцы. Они ничуть не изменились с тех пор, как я смотрел на них в последний раз, но больше не на что пялиться, откровенно нагло растягивая паузу. — …Условия контракта довольно жёсткие, — продолжает Чжиён прононсом, ничуть не обидевшись на то, что я не ответил на его предыдущий вопрос, — но если ты вёл до этого аскетичный образ жизни, соблюдать будет проще простого. Быть трейни тебе уже поздно, так что у тебя должны быть другие таланты, на которые можно сделать сильный упор… Ты думаешь об этом? — Я танцевал…в средней школе, — загибаю пальцы, чтобы не сбиться со счёта. — Есть слух, но плохой голос. Могу валять дурака на шоу. — Шоу не такое простое, как тебе кажется на первый взгляд. Нужно без запинки учить сценарий и уметь делать правильное выражение лица. Впредь тебе нужно будет постоянно следить за языком, Ханбин. И так просто, как со мной, разговаривать ты уже не сможешь. Да и Чживон…не полагайся на него на сто процентов…он ужасно нестабильный. Чжиён корчит гримасу, пытаясь походить на улыбающегося Чживона, и я громко смеюсь, пряча лицо за дрожащими плечами. Переставляю ноги, вновь наблюдая, как он дотрагивается сигареты, словно нащупывает у себя пульс, трепетно и с немым ожиданием, и чуть не издаю вопль, когда Чжиён, наконец, закуривает. Теперь он похож на курящего доставщика пиццы, у которого сломался мотоцикл в пустоши. — Поэтому я и спрашиваю вас, — говорю, пока он поправляет длинную ленту на своей самодельной кепке у затылка. Удостоверившись, что ни один шов не вышел из строя, Чжиён откидывает её назад. — У меня уже два года не было младших, которых хотелось опекать, — в его нудноватом голосе сквозит обида, как у капризного подростка, но даже это вызывает у меня чувство предвосхищения, словно я собираюсь взять пойманную птицу и выпустить её в небо. — Я ведь лучший хён. И хочу, чтобы ты сто раз подумал, прежде чем подавать заявку. — Он умеет вести себя так, чтобы я не чувствовал его кричащей во всех углах репутации, не думал о стоимости каждого кольца на его пальцах и не испытывал дискомфорта. Чжиёну, кажется, совсем без разницы, кто он такой и кто такой я, он просто даёт советы по просьбе, не рассчитывая, что я соглашусь, на бетонном крыльце заднего входа, где нет ни души — только пара соскобленных с заборов плакатов старых концертов, на которых блистают пафосные лица старших мемберов компании. Это качество вынуждает его уважать и желать никогда с ним больше не увидеться. — Я пройду прослушивание. — Прослушивания проходят в последний день каждого месяца, и отмечаться нужно уже сейчас. Когда у вас полуфинал? — Чжиён делает затяжку и тушит сигарету о внутреннюю сторону мусорной корзины. — После них, — качаю головой, когда пытаюсь свести данные. С утра мне придётся простоять в очереди, смешавшись в толпе готовых трейни, имеющих весомые таланты претендентов, и подготовить выступление, а на следующий день выступить с другой песней в программе. «Be I» потратила кучу сил, а теперь условия ещё хуже. Но до следующего месяца затягивать нет смысла, я сойду с волны популярности, и никто обо мне не вспомнит. А так хотя бы выступаю под громким именем Бобби. Осталось решить, что мне важнее. Я ведь не хотел сюда идти…но Чживону нужно было уйти, а я, оказавшись довезённым до своего дома, поехал в YG с широко раскрытыми глазами, по-детски надеясь на то, что мне разрешат поговорить хотя бы с кем-то, чтобы получить информацию о стажировке, а затем совершенно случайно пересёкся с Чжиёном и был готов умолять его взять меня с ним, как он сам молча махнул мне рукой, выводя на это крыльцо, не забывая довольно насвистывать знакомую мелодию, вероятно потому, что я сам вернулся. Докурив, Чжиён поворачивается ко мне и деловито складывает руки на груди, чуть собирая узкие плечи. Поджимает губы и вчитывается в моё лицо, позже странно вздыхая, словно я его расколол. — Тогда ты сделал свой выбор. Скажу тебе одно: на прослушивании может оказаться Чживон. — На полном серьёзе смотрит мне в глаза и делает упор на чужом имени, будто знает, что нас связывает, и как этим можно воспользоваться. — В зависимости от того, скажешь ли ты о том, что собрался выступать с номером, или нет. У него будет 30% от общего голоса. Он поможет быстро попасть в компанию и дебютировать. Думаю, ты уже знаешь, что тебе нежелательно портить с ним отношения в течение всего этого времени… — Чжиён отрешённо трогает свой подбородок, беря себе перерыв на пару секунд. — Знаешь, я не хотел на это намекать...но у тебя может оказаться слишком мало шансов в одиночку. Прими это к сведению. — Я понимаю. — Пытаюсь заглушить шум в ушах, но не получается. Слова запинаются друг о друга, скатываясь на языке, оставаясь кислым вкусом на кончике, неприятным и вяжущим. Сердце до упора сжимается и отстукивает в старом быстром темпе. Чжиён опускает голову, на миг взглянув на свои отдавленные в пятках вансы, и устало пожимает плечами. — Насколько далеко ты готов зайти ради дебюта? На улице было спокойно и тепло, не так, как у меня в душе. Солнечной погоде я предпочёл бы тяжёлый, пресный ливень, шлепки промокших ботинок по лужам и полную отрешённость в заплывших глазах прохожих. Чтобы все вымокли насквозь и чувствовали себя не так уж и радужно. Чтобы каждый, кто сейчас смеялся или улыбался, замолчал. Но я был властен разве что над своими эмоциями, и они, не подчиняясь, отображались у меня на лице. Вскоре и это делать я тоже не смогу, потому что перед судьями нельзя хмуриться. Можно только улыбаться, заискивать, обманывая и обманываясь, вовремя закрывать рот и не размышлять о том, что на это подумает Чживон. Скорее всего, он уже догадался, куда я пошёл на самом деле, и обязательно мне что-то скажет, когда в один прекрасный день обнаружит моё имя в списке претендентов. Чёрт, это будет глупо. Но он не должен узнать. Второй раз его судейство мне выносить не хочется, пусть головой я и понимаю, что это хорошая гарантия к успеху. В индустрии можно марать руки, пока никто не видит, но я рос не в той среде, чтобы для меня это было простой вещью. Я застегнул не свою толстовку, валявшуюся за заднем сидении джипа и оказавшейся мне почти по размеру, до подбородка и спрятал руки в карманах. Наверное, мой взгляд многое мог бы сказать Чжиёну, но в это время я смотрел себе под ноги, имея возможность хотя бы от него утаить настоящие чувства. — Я уже зашёл. Было бы жалко отступать, верно?