Последний момент твоей вечности

Парни принесли омегу, так и не пришедшего в сознание, в лабораторию. Мне помог доковылять Сашка. — Так, этого в вирусную камеру, — показывая на омегу, произнёс Лемена Калориёт, глава нашего научного центра. Этот мужик родом из Картегуа никогда и ничему уже не удивлялся. Произошло это после того, как его чудом спасли от яда укусившего его цветка, набросившегося на Лемену с нечеловеческой яростью. Растения этого вида позже так и назвали «Кусачий цветок». — А раненого в медчасть в оздоровительную камеру. — Я без омеги никуда не пойду! — хотелось сказать и это командным голосом, но разорванная губа и кровоточащая десна не дали. — Я вас, рядовой, не спрашиваю, это — приказ! — Лемена, как глава центра, был выше меня по званию. Хотя, чему удивляться, когда ты рядовой, то все вокруг выше по воинскому званию. — С омегой ничего плохого не сделают, командир, я прослежу, — ответил Саша. Но я остался посмотреть, как моего омегу осторожно положили в большую белую коробку обеззараживания. Омега был темнокожим блондином. Длинные, почти до талии прямые волосы, удивительные острые ушки. Лицо вполне человеческое, симпатичное, с чуть широким носом. Совершенно безволосое тело явно взрослого, сформировавшегося омеги. Малюсенький даже для слабого пола член. Красивые длинные накаченные ноги. Прозрачная крышка сверху закрылась и аппарат мерно загудел. Я прекрасно знал, что это совершенно не больно, охранники периметра раз в месяц проходили подобную проверку на микробов и отравления местной флорой и фауной. — Идите рядовой, у этого неизвестно откуда взявшегося омеги, наверное, полно разных вирусов. Вы успеете вернуться из медсанчасти и встретите его чистым, здоровым и красивым, — улыбнулся Лемена, догадываясь, что мне было бы неприятно испугать омегу своим видом. По дороге в медчасть мои бывшие подчиненные наперебой рассказывали о своей жизни здесь, хвастались постами и должностями. Один даже женился и привез беременного мужа на планету. Меня они по-прежнему называли командир и было видно, как им важно моё одобрение и похвалы. — Ты молодец, Женёк! Когда познакомишь с мужем? — Да хоть и сегодня, командир. Я уже несколько раз подводил его к вам в столовой, но вы проходили мимо. — Прости, мне казалось, что в ваших глазах я преступник, — сердце сжалось от мысли, что все эти годы я мог быть не один. Я сам сделал себя изгоем, я сам наказывал себя не известно за что. — Совсем нет! Мы все вас очень уважаем, — и удивительно для меня Женя полез обниматься. Поддерживающий с другой стороны Виталик тоже прижался к моей побитой тушке. — Ой, — ребра прошило болью, — давайте отложим объятия на потом. — Извините, командир. Мы так рады, что вы к нам вернулись, — парни сзади и по бокам осторожно похлопывали меня по плечам, каждый норовил прикоснуться. Казалось, и они чувствовали себя одинокими без меня.  — Очень странно, все подчиненные частенько ненавидят своих начальников, — мне казалось, что я сказал это про себя. — Не тогда, когда ты обязан жизнью и здоровьем своему командиру, — улыбнулся Виталик. Мы были единственной русской группой летчиков, поэтому и были когда-то так близки. Медсанчасть представляла собой бело-красный круглый купол, видный издалека. Виталик помог мне подняться по ступенькам на второй этаж и уложил в оздоровительную камеру. Медбратьев катастрофически не хватало, так что мы сами привыкли обслуживать себя и друг друга. — Отдыхайте, командир, а я тут подожду вашего пробуждения, — улыбнулся он. — Ты чего, Виталий, иди отдыхай, я сам встану после процедур. — Нет, вы снова отгородитесь от нас стеной. А нас тут на Эн всего двадцать русских, так что каждый на счету. — Двадцать один, ведь Женёк женился. — Нет, всего двадцать. Его омежка француз, но уже учит русский, — улыбнулся Виталий. Мне казалось, я только лег в оздоровилку, но когда открыл глаза, оказалось, что прошли уже сутки. Камера восстанавливала в том числе и усталость от бессонницы. Сон в ней был тихим, спокойным, всегда без сновидений. — Что там с моим омегой? — когда посмотрел на часы, меня начало трясти. — Всё в порядке, командир, он пришел в себя, но молчит, не понимает ни один из знакомых нам языков. — Мне нужно к нему! — я начал вылезать из камеры, но из-за головокружения чуть не упал. Шутка ли  — двое суток почти ничего не ел и не пил. — Командир, — Виталий вздохнул, — прежде чем встречаться с понравившимся омегой, вам надо принять душ, переодеться и почистить зубы, извините, — вздохнула моя сиделка. — И ещё хорошо бы чего-нибудь съесть, а то покусаете его. — Есть не буду, потом, — но я всё же пошел в казармы принять душ и переодеться. Казармы для рядовых представляли из себя огромные помещения с двумя рядами по сорок двухэтажных кроватей в каждом, всего сто шестьдесят спальных мест. По стенам стояли шкафы для личных вещей, каждый — на десять человек. Из личных вещей у меня были только джинсы, кроссовки и пара маек. Еще у некоторых лежали небольшие чемоданы под кроватью. Был такой же и у меня, там лежали вещи моего покойного мужа и сына. Я позволил себе оставить на память фотографии моих любимых мальчиков, по паре памятных безделушек, духи мужа и игрушки сына. Общие душевые сейчас, в середине дня, были свободны. Быстро вымылся и пошёл переодеваться. Зеркало у нас было одно на всех, зато большое, на двери одного из шкафов, в котором можно было увидеть себя в полный рост. Критично осмотрел своё отражение. Сто восемьдесят пять сантиметров и восемьдесят пять килограммов мышц, всё это поросло вьющимися светлыми волосками, чуть гуще в паху. По сравнению с безволосым омегой я был уродом, волосатым неандертальцем. На почти лысой голове — тонкая полоска короткого ежика пшеничных волос, такие прически были у всех здешних солдат. Глаза зеленые как трава на оставшейся где-то там Земле, черты лица крупные и грубые. Быстро побрился, хоть на лице волос не будет. Ниже пояса взгляд не опускал, что я там не видел? Обычный член обычного альфы, как четыре омежьих, блин. Новенький сразу бы испугался. Странно, что мне лезут в голову такие глупые мысли, я же всё-таки вдовец тридцати семи лет, а не подросток. Схватив на ходу чьё-то яблоко, побежал в лабораторию. Уже на входе были слышны дикие крики. Через стеклянную дверь я увидел, что моего омегу привязали к белому металлическому столу за руки и за ноги абсолютно голого и какое-то чёрное щупальце пытается залезть в его анальное отверстие. Омега полностью в сознании, орет и пытается вырвать руки и ноги из удерживающих его браслетов. На его прекрасных голубых глазах сверкают слёзы. Дверь была заперта, но не для меня, после четвертого удара плечом она разлетелась на тысячу мелких осколков и я влетел в комнату. Быстро ударил этого непонятного осьминога, отлетевшего от стола с противным скрипом и принялся отстёгивать омегу от кровати. Как только отстегнул, завернул в большое полотенце, лежавшее рядом на стуле. Благодарный омега прижался ко мне, всё ещё тяжело дыша. Люди в комнате: командир нашей военной базы, два его помощника, начальник научного центра, врач и единственный мед брат — в шоке уставились на мои действия. — Мы пытались сделать ему гастро- и колоноскопию. Но, видимо, вы, рядовой, предпочитаете, чтобы его разрезали на кусочки для изучения.