Mea vita et anima es

Одно слово может изменить твоё мнение. Одно чувство может изменить твою жизнь. Один человек может изменить тебя.

      Майклсону застилает глаза пелена, на лице появляется сеточка из вен, а горло нестерпимо режет, он чувствует, как клыки проступают и чуть царапают кожу губы, но не может ничего с этим поделать. Он знает, что в нём проснулся голод, которого он так страшился и с которым так старательно боролся — и не только ради Давины, но и ради своей новообретённой человечности.       Вот только в этой борьбе снова выигрывал не он.       Первородный наслаждается губительным вкусом свежей крови. Она плавно струиться по его подбородку, стекая на одежду. Она плавится у него на языке, и он со смаком раздирает глотку своей жертве, рассеянно думая о том, что стоит потом сменить одежду. Это незабываемое проклятое ощущение вкуса жизни и смерти на кончиках клыков будоражат сущность Кола даже больше, чем он себе представлял.       И только вспоминая свою юную ведьму, первородный отрывается от своей уже мёртвой добычи. Он явно видит на её лице отвращение, ужас и даже страх перед ним, и это ранит даже сильнее, чем предательство семьи — привык уже за тысячу лет.       — Кол, — оглушающе звенит голос Элайджи в ушах. Он не оборачивает, лишь с громким стуком роняет на пол труп. На секунду прикрывает глаза и поворачивается к брату с весёлой улыбкой — привычная маска для того, чтобы скрыть то, что внутри он воет и терзает себя за то, что сорвался. Не смог. Не поборол. Не справился.       Он сдался в тот момент, когда его девочка поверила в него.       Элайджа молча смотрит на него, что для Кола весьма странно, потому что старший брат даже не использует свой взгляд «я-не-осуждаю-но-я-в-тебе-разочарован», скорее он смотрит понимающе? — что для Кола ещё хуже. Ему противно своё бессилие перед этим низменным инстинктом, а именно таким он и чувствует себя, когда в очередной раз вспарывает глотку незадачливому туристу.       Старший брат даёт ему свой платок, чтобы он вытер кровь со своего лица. Поправляет воротник рубашки и кладёт руку на плечо, молча давая понять, что он всё уберёт. Иногда Колу даже кажется, что Элайдже на него не всё равно, особенно, после отъезда Ника с его племянницей. А может просто в нём, как обычно играет комплекс старшего брата, обязывающий помогать незадачливому младшему братишке — кто знает, что на уме у Элайджи? — да, Кол и не пытается разобраться в этом — ему своего дерьма хватает по горло.       В такие дни Кол не отвечает на звонки Давины и не приходит к ней за дозой любви.       В такие дни Колу противно на себя в зеркало смотреть, и иногда очень хочется взять и отключить все чувства, но он не хочет, потому что тогда исчезнет и всё хорошее, что первородный хранит в своей почерневшей и истлевшей душе.       Не хочет отпускать от себя сильную и преданную Давину Клэр, и с его стороны это эгоистично, и он знает об этом, но он не хочет, чтобы кто-то другой целовал её искусанные от волнений губы, мягкую разгорячённую кожу, прикасался к ней так, как это делал Кол, делил с ней незабываемые моменты жизни и… любил её.       Но иногда бывают дни, когда он способен контролировать свою истинную сущность.       В такие дни он смотрит в глаза Давины и не понимает, почему она так отчаянно цепляется за него. И находит там всегда один и тот же ответ — потому что любит. И это обескураживает Кола до глубины сердца — которое у него ещё может немного функционировать — и проникает в душу маленькими ростками надежды на лучшее — не будущее — но хотя бы завтра.       — Кол, что происходит? — непонимающе спрашивает Давина, когда они лежат в кровати поверх одеяла и просто наслаждаются тишиной чердака. Вампир ласково водит рукой по её волосам, гладит обнажённую кожу рук и переплетает пальцы с её. Он долго молчит, не зная и не хотя говорить что-либо, просто прикасается губами к её лбу и сильно обнимает. — Ты ведь не умираешь, правда?       — Каждый день я борюсь с этим, — тихо шепчет Кол и он не уверен слышит ли его ведьма, но, когда она ответно прижимается к нему плотнее, он продолжает: — ради тебя, и я не знаю…       Майклсон слышит, как начинает учащённо биться сердце его ведьмочки. Она трудно сглатывает, очевидно, хочет что-то сказать, но в последний момент останавливает себя, а Кол и не давит на неё, чтобы выяснить. Для него это так ново — состоять с кем-то в отношениях, заботиться о ком-то, кроме себя — и за редким исключением — семьи. Это будоражит и вызывает необычайное чувство эйфории, что он даже забывает о том, что несколько дней назад не показывался на глаза Давины из-за того, что сдался на милость жажде.       В такие моменты ему важна лишь она: то, как сверкают её глаза, когда он рассказывает смешные истории из своей тысячелетней жизни — исключая всё, что связано с его кровавыми игрищами; то, как сбивается её дыхание, когда он покрывает поцелуями каждый миллиметр её кожи; то, как рваные вдохи вырываются из её рта, когда они вместе падают с обрыва; то, как блестит её нежная кожа после их любви. Кол умирает и возвращается к жизни в такие моменты.       «Я обещаю, что буду бороться», — тихо про себя повторяет Майклсон, смотря на утомлённую обнаженную девушку в своих руках, и он правда пытается.       Жажда, как и всегда накатывает внезапно, и Кол скрывается в темноте Нового Орлеана, задувая последнюю горящую в черноте свечу, оставляя спящую Давину, перед этим укрывая её под одеялом. Он не хочет навредить единственному человеку, который так чисто и невинно верит в него.       Верит в то, что он справится.       — Для тебя нет надежды на спасение, брат, — звучит в голове голос Финна, и Кол безмолвно кричит от раздираемой и нестерпимой боли. Он хочет верить, что сможет справиться с этим истязающим голодом, но с каждой убитой жертвой сделать это всё сложнее и сложнее, будто бы один труп отдаляет его на десять шагов от желаемого спасения, а попытка быть лучше и контролировать свою звериную натуру ничего не меняет.       И снова он срывается, оставляя за собой вереницу человеческих жертв.