Невинность

— Сэр, Вы не хотите купить цветов? На улице валил снег, сладко покрывая все пушистым, белым одеялом, словно желая захватить все вокруг и присвоить весь мир себе. Холодный, жесткий собственник не жалко никого, желая лишь добиться своей единственной цели. Впрочем, у него это прекрасно выходило. Маленькая девочка болезненного вида и крайне хрупкая на вид подбежала к одному из прохожих, что сейчас неторопливо прогуливался по главной площади. Она уже заранее его выбрала, увидев то, что за пузатым мужчиной с редкой бородкой следовала целая свита слуг, которые несли покупки с магазинов, а сам же он раскуривание между делом большую трубку и изредка останавливаясь у прилавков, задумчиво оглядывал их и перебирал пальцами золотой набалдашник трости. Сразу же видео, богатый. Скорее всего, как она думала, это наверняка какой-нибудь влиятельный человек, хозяин компании или же счастливый наследник. Да, точно, он наверняка безумно богат! Хотя, он может быть и очень злым, как девочка запомнила, богатые люди обычно очень холодны и жестоки, а многие к тому же алчны. Но сейчас ее это не волновало. Сейчас зима, скоро Рождество, все готовятся к празднику и многие прогуливаются здесь, пытаясь уловить тот дух волшебства и чуда. Мужчина, к которому подбежала малышка невольно обернулся на звонкий голосок и глазами принялся искать девчушку, не сразу заметив её, слишком она была низка, на головы две его ниже, это точно. — Чего тебе, девочка? — недовольно спросил он, наконец найдя причину нарушения своего покоя и нахмурив густые, седые брови для подтверждения своего недовольства. Он всегда так делал, когда что-то мешало ему. Сейчас же этим что-то являлась эта малышка, которая с доверчивой улыбкой обращалась к нему видимо с какой-то просьбой. — Сэр, не желали бы Вы купить цветов? — вновь переспросила малютка широко и довольно тепло улыбаясь прохожему, вновь повторяю давно заученную фразу. Нужный тон, интонация и манера поведения. Она была выдрессирована в прямом смысле этого слова уже очень и очень давно, поэтому с легкостью произносила нужные слова, не забывая при этом вызвать невольное умиление. Что-что, а маленькие, при этом смазливые девочки нравятся абсолютно всем возрастам и сословиям: и сердечным старушкам, и юным джентльменам и старым, богатым господам. Мужчина смерил девчушку недовольным взглядом, мысленно что-то обдумывая и оценивая внешний вид. На ней было одето легкое голубенькое платье украшенное лишь большим бантом на груди. Пепельные волосы, отливающие серебром были собраны в два довольно длинных и задорных хвостика, болтающихся из стороны в сторону от каждого легкого шажка их маленькой хозяйки. Старенькие сапожки были уже давным-давно стоптаны и их нужно было бы уже давно выкинуть на помойку, они прямо-таки развалились на глазах. Чулок на ней не было, впрочем как перчаток и накидки, единственное, голову прикрывал большой белый платок из какой-то грубой ткани. Плечики девчушки изредка легко подрагивали и она переступила с ножки на ножку, видимо ей было холодно. Да и как тут не замерзнуть на таком морозе да в такой-то одежде? Тем не менее, она старалась тепло улыбаться и протягивала корзинку с цветочками каждому, к кому только могла обратиться и кто по ее мнению мог бы ее услышать. Сейчас же это был этот богатенький мужчина, не без интереса поглядывающий на малышку и словно раздумывающий, что же ей ответить. — Нет, — наконец вынес вердикт мужчина, угрюмо хмурясь еще пуще прежнего и тотчас добавляя еще более строгим голосом  — Шла бы ты домой, девочка. Так недолго и простудиться. Где твои родители? Тотчас голубые глазки полные тепла и счастья погасли. Девчушка чуть склонила голову, уставив взгляд на свою потертую обувь и виновато пролепетала; — Их нет, — четко и довольно тихо произнесла она — Мои родители погибли. Их больше нет. Это была сущая правда. В свои семь лет малышка успела многое пережить: после гибели родителей ее все время преследовали одна за другой трудности и напасти — холод зимой, постоянный голод, неимение толкового жилья и сложная для ее годков работа. Но всё же, не работа что-то изменила в характере девочки, а смерть самых дорогих и близких ей людей, которых она безумно любила, пусть хоть и помнила сейчас не совсем четко. Все это было слишком сложно для такой малышки, но тем не менее, девочка до сих пор уверенно держалась на борту этого прогнавшего корабля, стараясь не утонуть и цепляться за любую возможность выжить. Жажда жизни? Может быть. Хотя, она не всегда была уверенна, хочет ли она такой жизни. Нет. Она никогда не хотела так жить. Никогда. Особенно продавать какие-то проклятые цветочки, пускай и безумно красивые. А ведь девчушка прекрасно осознавала, что не случись того ужасного дня, все было бы иначе и она сейчас бы был дома с семьей, сидела бы у камина и под треск сгорающих дровишек слушала бы бесконечные истории гувернантки, старой доброй старушки Нэнси, которая была с ней с самого детства. Она бы цвела, как и это прекрасные цветы и не уступала бы им в красоте и пьянящем разум благоухание. Она стал бы прекрасной розой, алмазом в дорогой оправе, гордостью семьи… Стала бы… Но уже не станет. Скорее всего никогда. Как ее используют и она станет совершенное негодной, скорее всего ее постараются выдать замуж за какого-нибудь бедного крестьянина, жестокого мужчину или старого скупердяя, жадного до юных тел. В лучшем случае ее ждет бордель. А ведь она могла бы выучиться и блистать на балах, в окружении роскоши и кавалеров, от которых не было бы отбоя… Она бы наверняка была популярной и пленила бы всех своим добрым нравом (если бы не испортилась, а скорее всего она была бы прелестной девушкой) и красотой, носила дорогие наряды и порхала бы как бабочка на дорогом паркете в поместьях герцогов и баронов с графами… Но потерянного не вернешь. Сейчас, малышкой, внутренне взрослой не по годам правил инстинкт самосохранения, не более того, хоть она уже прекрасно осознавала несчастливую перспективу своего будущего. Заметив, как девчушка моментально насупилась и принялась старательно прятать глаза, которые просто наверняка сейчас налились слезами, мужчина не сразу нашелся, что ответить. — Ну… Кхм… А чем ты тогда занимаешься и где живешь? — попробовал он вступить в разговор, чуть опасливо и осторожно. — У Мадам Виннерс, сэр. — вновь четко повторила она, уже неуверенно поднимая взор на взрослого. — Цветы продаешь? — Когда как, сэр. Просто сегодня это мое поручение. Еще я часто продаю булочки с маком и джемом, они очень вкусные и очень аппетитно пахнут, но есть мне их нельзя. Еще я мою полы и прибираюсь в пекарне, это я делаю чаще всего. Но у Мадам сегодня расцветили эти цветы в теплице и она велела мне их продать… Честно говоря, это немного сложно… На улице холодно. Сэр, Вы точно не хотите купить букет? — сказала она, стараясь заглянуть в глаза и найти в них нотку сочувствия. Незнакомец снова неопределенно хмыкнул и вновь смерив девочку взглядом, только сейчас заметил на сколько она худа. Да и кожа у нее неестественно бледного оттенка… — Бедняга, наверное совсем замерзла… — невольно тихо прошептал мужчина и покопавшись у себя в кармане, вынул пару звонких монет и протянул девчушке — Держи, я их покупаю. — Правда?! Ох, спасибо Вам большое, сэр, Вы очень добры! — воскликнула она, с неописуемым восторгом и умилением глянув на незнакомца. В синих глазах тотчас заиграли смешинки, она радостно всплеснула ручками и даже чуть не выронила букет от радости — Спасибо большое, сэр! Спасибо! Вы… Вы так добры! Очень, очень добры! Храни Вас Господь! Она протянула мужчине небольшой букетик состоящий из трех алых роз и получив деньги, на секунду лицо ее озарилось улыбкой, но тотчас опять помрачнела. — Что-то не так? — удивленно переспросил мужчина, чуть приподняв бровь. Ему была неясна реакция: то радуется, то мрачнеет. Что за ребенок? … — Вы дали мне больше, сэр. Намного больше. Букет столько не стоит. Я не могу взять лишних денег, это некрасиво. Мужчина недоверчиво хмыкнул, в голове подумав, что такие замарашки, как эта девчонка радовались бы любой лишней монете, но тотчас отметил, что возможно хозяйка девочки дала ей хорошее воспитание, которое она сохранила и по сей день. Наверняка. — Бери, — кинул он, кидая прощальный взор в сторону пепепельноволосой девчушки и медленно отходя от нее, пока та справлялась с негативными эмоциями и обдумывала ответ — Заберешь излишек себе. Ладно… Мне надо спешить. Удачи тебе, кроха. — Благодарю сэр, но я правда не могу взять этих денег. Это неправильно, ведь я… Я… Ох, ушел… Девочка растерянно глянула вперед. Мужчины больше не было рядом с ней. Значит, некому отдать лишние монеты. Последний раз вздохнув, она пожала плечами и чуть качнула головой. — Ушел… — вновь печально повторила она эхом и покрепче зажав в маленьких ладошках монетки, отправилась домой. ******* — И больше не появляйся на моих глазах, маленькая дрянь! — крикнула, брызжя слюной полная женщина, таща за руку, а если быть точнее волоча по полу во всю свою силу упирающуюся девочку, чьи голубые глаза сейчас опухли от слез, а платьице измазалось в пыли и саже, неотъемлемых её друзьях. — Мадам Виннерс, пожалуйста, не надо! Пожалуйста! — молила малышка все продолжая лить слёзы и упрямо упираясь — Не надо, пожалуйста! Госпожа, я сделаю все, что Вы только пожелаете, буду работать еще больше, если так будет нужно… Но я правда, правда этого не делала! Она бросала полные отчаяния и боли взгляды то на полную женщину, что являлась её госпожой и хозяйкой, то на обстановку вокруг. За все осознанные годы жизни, что она здесь провела, девочка отчетливо помнила каждый уголок и предмет интерьера в пекарне, порой бессонными ночами даже думала, что если бы она ослепла, то всё равно бы помнила сколько шагов от стола до камина и сколько ступенек вверх до гостевых комнат. Еще, порой она представляла, что когда вырастет, то станет богатой и влиятельной, что однажды зайдет в пекарню и завидев повзрослевшую девчушку, увидев как она богата и красива, женщина очень сильно удивится и попросит прощения за все тычки, обидные слова и побои, что были ей нанесены. Хотя, она не была в обиде на Малам Виннер, совсем нет. Просто было неприятно, очень неприятно за такое отношение к себе. Так она говорила сама в себе, стараясь скрыть эту обиду. Мари, девушка-прислужница, которая находилась в подчинении у Мадам Виннерс уже целых двадцать лет говорила, а быть точнее, постоянно твердила девчушке чтобы та никогда не обижалась на хозяйку, а лучше радовалась всему хорошему, что происходило вокруг. И она старалась строго следовать этому правилу. Радовалась новому белому фартучку. Новой куколке, хоть у нее и поблекли волосы и платье было истерто. Утреннему восходу и его красоте. Прекрасной леди, в красивом туалете, заходившей в пекарню. Приятному запаху волос Мари и нежности ее рук. Новой паре чулок. Маслу к утренним булочкам. Котятам кошки Мадам Виннерс. Тому джентльмену в черном костюме с большим цилиндром. Кружке молока на ночь. Походу на рынок, где она пару раз видела рождественскую ель. Отдыху в конце-концов. Поводов для нее было достаточно и она старалась радоваться каждую секунду, ища даже в отрицательном положительное. Но не всегда все так уж хорошо. Порой она сдавалась. Опускала руки. Начинала плакать и чувствовать себя бесполезной и бездарной. Ругань хозяйки, ежедневные побои, пощечины давали о себе знать и плохо сказывались на хрупкой детской психике. Хотя и в такие моменты, после того как девочка вновь получала свою порцию тумаков от Мадам, она любила забираться к Мари на колени, прижиматься к её груди, ощущая стук её сердца. От кожи прислужницы пахло молоком и хлебом, руки её ласково блуждали по волосам девочки и в такие моменты, она казалась особенно прехорошенькой и милой. Малышка искренне любила то, когда она пела ей колыбельную, а она же в свою очередь тихо поскуливала в унисон ей дрожащим от слез голоском. И это, как она думала было чудесно. В такие моменты она любила мечтать о семье. Память о ней была слишком уж смазанной. Единственное, что она помнил, это была мать. От нее тоже всегда приятно пахло и она была очень заботливой доброй. Большего она не была в силах вспомнить, чересчур редко она выходила из своей комнаты во внешний мир. Но она была уверенна, а все сто процентов, что и отец, и тетушка, и брат, о которых говорила мама были прекрасными людьми. Поэтому, она предпочитала мечтать пред сном о том, что было бы, будь у неё сейчас семья. «Однозначно, это было бы здорово.» — всегда приходила к данному мнению девчушка. И все же, к сожалению, плохие моменты перевешивали приятные. Но, делать нечего, человек может привыкнуть ко всему. Работала она здесь не особо-то и давно. Года эдак два, может три, но не более. До этого, после потери семьи и статуса, ее изначально продали одному из борделей, но хозяину не приглянулось лицо и он решил, что даже если девочка вырастет, то наверняка не будет идеальной, поэтому, при первой же возможности он её перепродал, и с тех пор, девчушка работала здесь служанкой, выполняя всю грязную работу, ибо силенок ей не хватало выполнять работу почище, но сложнее. Тем не менее, она была довольна раскладом. Место в каморке для нее было, каша утром и хлеб тоже присутствовали, что еще надо? Если подумать, работа не так уж и сложна, только надо наработать привычку. В общем, она не жаловалась на жизнь и жила себе довольно тихо и мирно. А теперь… Теперь больше ничего не было. Хозяйка грубо волоча за собой за за бледную, тощую ручонку уже подошла к двери и открыла ее, выставив беднягу на порог. — Выметайся немедленно! — резко крикнула она, довольно больно резанув тем самым по ушам. — Чтобы больше тебя не видела, маленькая воровка! — Но Мадам, я правда не воровала! — вновь сквозь слезы пролепетала голубоглазая, слезливо уставившись на хозяйку и надеясь на пощаду — Госпожа, только не бросайте меня! Я умру без Вас, Госпожа! Я безумно, безумно люблю Вас! И.. И… Это так ужасно… И это совершенно неправда! Я люблю Вас и мою работу, прошу, не бросайте меня… — стонала она в голос, хватаясь дрожащими ручками за подол платья и склоняясь в смиренным поклоне. Унижаться ей не в первой, хозяйка любила очень сильно, когда пред ней склонялись люди с мольбами на устах. Увы, не в этот раз. — Ха, так я тебе и поверила! — недовольно хмыкнула женщина — Откуда у тебя такие большие деньги взялись? Украла, мелкая воровка! Иначе и быть не может! Кормила, учила, одевала, обувала, старалась и делала все, чтобы жила ты нормально, свой последний кусок хлеба недоедала, а ты мне, неблагодарная девчонка такое выдвинула, в воровки записалась! Это же позор на весь округ! Так нет бы сознаться, а ты по-тихому у нас работаешь, крадешь себе, меня и других объедаешь… Бесстыдница! — Тот добрый господин дал мне их за цветы, это правда! — сложив ручки в молитвенной позиции продолжала она примирительно — Прошу, Госпожа, поверьте же мне… Господь знает, что я чиста, он свидетель всем моим деяниям. Женщина задумчивым взором окинула пепельноволосую и оглядев ее, на минуту удалилась. От этого действия, глаза девчушки радостно засияли и она внутренне поблагодарила Бога за то, что хозяйка не выгонит ее, но увидев, что она вернулась с плетеной корзинкой средних размеров с накинутым сверху платком, тотчас помрачнела. — На, держи. Тут немного еды с кухни: молоко, хлеб, немного ветчины и сыра… А теперь… Иди на все четыре стороны, я в твоих услугах нынче больше не нуждаюсь, еще репутацию подпортишь… — холодно сказала она, не пустив в голос не единой теплой интонации, хоть смешанные чувства в ее глазах выдавали совершенно обратное. — Другую работницу найдем, поблагодарнее тебя будет, к тому же честной окажется, не последней воровкой… — Но… — хотело уже было начать девочка, но ей не дали договорить и половины, так как большая, тяжелая, дубовая дверь с громким грохотом вперемешку с заливным, но в данный момент печальным перезвоном колокольчиков, захлопнулась прямо перед ней. — Госпожа… Она растерянно тряхнула головой, ясно голубые глаза стали мутными и приобрели словно бы грязный оттенок. После стольких лет работы она вновь наедине. Одна в гигантском Лондоне. Опять. Девочка повертела корзинку в руках, никак не сумея осознать то, что ситуация, которая только что произошла с ней правдива и реальна. Она просто не могла поверить в это, а быть точнее, просто не хотела. Она простояла так добрые двадцать-тридцать минут, которые для нее не имели времени, девчушка всё же осознала эту жестокую, колючую правду, только благодаря морозу, который пробирался под ее одежды и свободно там гулял, как хозяин поместья, знающий свой особняк вдоль и поперёк. Она верила. Искренне верила в то, что все это ложь. Что сейчас, да, прямо сейчас дверь откроется и Госпожа пустит ее, и она зайдет. Зайдет, кинется кланяться и получив очередную пощечину, поблагодарит Господа и Госпожу за милосердие, спустится к столовой, возьмет свою порцию хлеба и уйдет к себе в каморку. Тихо, незаметно. И будет сидеть на кровати, сминая в руках тонкое одеяльце, мечтательно глядя в небо, вспоминая ту красивую девочку, что стояла у витринах магазина в розовом платье с премиленькой служанкой и будет тихонько жевать хлеб, стараясь растянуть удовольствие. А потом, как еда закончится, она ляжет спать, перед этим пытаясь отчаянно вспомнить те сказки, которые ей рассказывали в детстве. Что-то про добрых фей и принцесс, это точно. И принцев, что всегда спасут свою леди и защитят ее от разных бед и напастей. Но увы, сегодня этого не произойдет. Впрочем, как и больше никогда. Невольно поежившись и вздрогнув всем том, она все-де очнулась и потоптавшись на месте, всё же оглядев беспокойным взглядом уже родные, хоть и не совсем любимые места, тяжело вздохнула и навсегда покинула улицу, на которой находился трактир и булочная мадам Виннерс. ***************** Работа все не находилась и не находилась, а голод был все более и более ощутимей. Она прошла уже все знакомые улицы, покосилась во все встречные дома даже на сам грязную работу в домах зажиточных крестьян ее не пустили, посчитав, что коль девочку выгнали с прежней работы у «милейшей» и «добрейшей» дамы, значит, она совершила крайне дурной поступок, который ничем нельзя оправдать. Поэтому, сейчас она шла куда глаза только глядели, иначе выхода она не нашла. И бродила она так уже ближайшие три дня точно. Хотя, сложно сказать. Пепельноволосая бродяжка научилась считать только до двадцати, и то, благодаря тому, что милая горничная начала ее этому, когда же Мадам не желала отдавать девочку гувернанткам и тратиться, считая ее слишком глупой и бестолковой. На самом деле, малышка была довольно смышленой и догадливой, хоть и часто путалась и не обладала особым усердием и желанием учиться. Да и зачем ей, простой девчушке, которую все используют только на побегушках, нужна даже простая математика или биология с литературой? Вот именно, незачем. Как было сказано: «Коль не аристократка, не суй свой нос куда не надо». Поэтому и по сей день девочка не было ничему научена кроме уборки, которая изматывала ее до потери сознания, и умения петь, благодаря милому голоску, которым Бог наделил ее. Но увы, когда твоя провизия кончается, дома нет, эти качества тебе не помогут. Естественно, она пыталась подыскать приют, после попыталась заработать, напевая заученные молитвы, которые она знала с тех пор, как только себя помнила, но кроме жалостливых взгляд красивых, ряженых дам и надменных усмешек джентльменов в дорогих пальто ничего больше не получила. Корзинка с едой была почти пуста, оставалось лишь пару кусочков хлеба. Может, ей бы хватало всего этого и на более долгий срок, но увы, беспризорных собаки ночью стащили у нее полбуханки хлеба. Бездомные украли сыр, когда она наивно поверив и доверчиво заглядывая в глаза детям, что были ненамного старше и довольно сильно изуродованы и грязны, веря в то, что ей помогут, поставив корзинку на землю и отправившись искать несуществующий приют, вернувшись и не найдя ничего, в конечном итоге еще и не досчиталась провизии. Эти потери довольно сильно ударили, и теперь ей приходилось экономить больше прежнего, считая каждую кроху. К сожалению, даже это не могло длится вечно и девочка прекрасно это осознавала. Ей конечно хотелось верить в чудо, в то, что кто-то, может даже ее принц придет спасти ее и поведет ее в свой замок, а позже под венец и будут они жить долго и счастливо, но надежда медленно и крайне уверенно таяла на глазах словно догорающая свеча. Таяла она вместе с силами беспризорницы, которая как-то проходя мимо витрин дорогих магазины ужаснулась и не сразу же узнала в отражении саму себя. Некогда более-менее блестевшие чистотой волосы были спутаны в комья и торчали во все стороны. Под глазами появились синяки, кожа, что была бледно-оливково цвета приобрела болезненно-бледный оттенок. Плечи дрожали от холода, ноги от пройденных расстояний. Платье и до этого бывшее не очень свежим, стало выглядеть еще более ветхим, сапожки вот-вот должны были попрощаться с этим миром. Хоть она и нашла пару кранов с проточной водой и умывала лицо, но о душе не могло идти и речи, поэтому пахло от нее отныне не молоком и теплом дома, а сыростью улиц и пеплом от спичек, которые она изредка поджигала, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Положение неутешительное и довольно печальное. Но делать ей было нечего. Оставалось только верить в чудо, которое скоро должно было произойти. Наверняка должно было произойти. Иначе просто быть не могло… «Ведь в сказках всегда все хорошо кончается? Да? Это ведь правда?» — думала она, отчаянно пытаясь найти выход. Впрочем, маленькое чудо произошло. Еще один добрый Господин, высокий и красивый, от которого тянуло вкусным парфюмом и который ей ужасно кого-то напоминал, дал ей пару монеток и как-то странно поглядел на нее. А еще рядом с ним был молодой юноша, может быть его сын, он кинул тогда удивленный взгляд на девчушку, зрачки на мгновение сузились, но посмотрев пару секунд, он тотчас удалился вместе с мужчиной. После этой встречи внутри малютки все почему-то трепетало и горело, а сердце ныло, словно она встретила что-то знакомое и родное, но разум ничего не выдавал. Поэтому, бросив затею, она пошла и купила хлеба, не долго мучая себя этим вопросом. И всё же, этого чуда было недостаточно. Нужда не заставила себя слишком долго ждать и вскоре голод вновь постучался в дверь, чуть ли не в тот же вечер. Нужно было кое-что более грандиозное, что-то, что бы перевернуло всю ее жизнь, что смогло бы сделать ее героиней романа, что-то, что бы вернуло ей силы, веру и любовь, истинную любовь к жизни. Она отправилась на поиски этого чуда. По грязным переулкам в поисках счастья и добрых людей, но она не наткнулась на то, что ожидала бы увидеть. Везде ее ожидала одна и та же картина: безразличные прохожие, серые лица, дожди, холод, сырость, лужи, голод и усталость. И это к сожалению было совсем не то, что она искала. В один из вечеров, под самое Рождество, она пошла к центральной площади, глянуть на Новогоднюю Ель, и там, в честь праздника раздавали стаканы горячего молока, сласти, пряники и прочие вкуснятины совершенно бесплатно. Вот тогда-то она и набила живот, после чего, с радостью глядя на мерцающие огоньки свеч прилегла, оперевшись о сырую стену какого-то здания, смутно знакомого ей с детства. Царство Морфея не заставило себя долго ждать и совсем скоро, ресницы ее последний раз дрогнули и она сладко задремала, спокойным сном, укутываемая холодом, который только подоткнул ее к данному поступку. Но ее не волновало, что она может сейчас замерзнуть навсегда, совсем нет. Все было совершенно иначе. Сейчас ей было тепло. Так тепло, как никогда. Все прохожие казались добрейшими людьми, а снег был похож на пуховую перину. В животе больше не урчало, мир казался прекрасным и сейчас она верила, что после того, как проснется, случится истинное чудо, слишком ей было хорошо. Пожалуй впервые, после того дня и встречи с теми незнакомцами, она ощущала себя поистине счастливой.