Пробудившаяся 53

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Бесконечное лето

Пэйринг и персонажи:
Семён, Лена
Рейтинг:
R
Размер:
Мини, 14 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Она не просила этого. Но судьба распорядилась иначе. Пионерский лагерь "Совенок" принял ее в свои объятия, приютил и изменил ее жизнь навсегда. Но было ли это реальностью? Были те чувства настоящими или просто плодом воображения? Стоило ли вообще пересекать границу сна?
Добро пожаловать в реальный мир, Лена...

Посвящение:
Выражаю огромную благодарность всем, кто работал над игрой "Бесконечное лето"!

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
21 июля 2015, 12:01
Редкие снежинки разрезали своим танцем холодную ночь. Они медленно вальсировали, кружились в неспешном водовороте потоков воздуха, опускались на белую землю. Ветер, нагнав густые тучи, утих, оставив спящий город прозябать в глухом унынии. Необычный штиль для города на Неве. Необычная ночь для затерявшейся в коридорах сна души. Над крыльцом больницы горел тусклый фонарь. Он почти не разгонял тьму, лишь обозначал свое присутствие. Остальное здание взирало на город черными провалами окон-палат, безучастных, молчаливых, безмерно одиноких. Дежурная медсестра дремала на посту, облокотившись на стол и сложив руки импровизированной подушкой. Приглушенный свет люминесцентных ламп, глухая тишина за окном, ускоряющиеся вальс снежинок и резкий крик, полный боли, горечи и отчаяния, раскалывающий ночь на „до“ и „после“. Она кричала. Она кричала пока остатки воздуха не покинули ее легкие. Слезы текли на больничную подушку, пальцы впились в матрац, тело выгнулось дугой. Капельница выдернулась из вены оставив алый пунктир на белой простыне. Зеленые глаза, закрывшиеся три месяца назад, широко распахнулись, зрачки сжались до точки и, через секунду вернулись в нормальное состояние. Когда в палату влетела заспанная медсестра, она уже просто лежала, буравя пустым взглядом потолок. Могло показаться, что она мертва, грудь почти не вздымалась, глаза не моргали, но теплые слезы продолжали окроплять постель. Щелчок выключателя, поток желтого света от старой лампы накаливания, но она даже не вздрогнула, не шелохнулась. Медсестра подошла ближе и приладила капельницу. — Как вы себя чувствуете, деточка? — с участием спросила она. Реакции не последовало. — Деточка, ты меня слышишь? Она моргнула. С силой втянула воздух. Свободной от капельницы рукой отерла слезы. *** Врача выдернули из постели глубокой ночью. Стена падающего с неба снега глушила скрип его обуви и недовольное бурчание. На крыльце он затянулся последний раз, выдохнул клуб густого сизого дыма и, запустив окурок в урну, зашел в теплое нутро больницы. Он дошел до своего кабинета, где его уже поджидала дежурная медсестра. Она переминалась с ноги на ногу и была явно взволнована. От нее исходили резкие запахи сигарет и какой-то дешевой туалетной воды. — Добрый день…то есть ночь, Любочка! — Федор Аркадьевич! Наконец-то! Тут такое произошло! Десять лет работаю, но такое впервые! — сбивчиво затараторила она. — Вышел человек из комы, эка невидаль! — хмыкнул врач, заходя в кабинет. О причине вызова его кратко проинформировали. Он снял пальто, кинул на стул потрепанный кожаный портфель и начал разуваться. — Могли бы и до утра с этим подождать. — Ну не знаю, Федор Аркадьевич! Я конечно принимала нескольких коматозников, но ни разу они с таким жутким криком не просыпались, — пролепетала Любочка. — Кричала говоришь? — Федор Аркадьевич уже зашел за ширму, чтобы надеть врачебную форму, — видимо не очень хороший сон ей приснился. Пойдем, пообщаемся с нашей счастливицей. Как ее кстати зовут? Он вышел облаченный в нежно-голубую врачебную рубашку. На ногах были дешевые вьетнамские шлепки. — Елена Тихонова, — сказала медсестра, протягивая мед карту. Федор Аркадьевич листал анамнез пока они шли по коридору. — Это же та потерпевшая из 410 автобуса! — припомнил он, — В рубашке родилась! Мало того, что отделалась парой переломов, так теперь еще и из комы вышла! Молодец девчонка! Они уже поднялись на этаж, где лежала очнувшаяся девушка. Любочка замедлила шаг, и не решительно пробормотала: — Вот только… странная она. Вопросы странные задает. Врач с интересом посмотрел на медсестру. — Спроси она, где находится или число… ну знаете, как в фильмах бывает… Я бы не удивилась. Но она спросила, находится ли она в каком-то „Совенке“, — Любочка сделала широкие глаза, как бы подчеркивая всю причудливость ситуации. — Ерунда. Главное, что очнулась, — отмахнулся от медсестры Федор Аркадьевич, — лучше родителей извести. Они три месяца этого ждали. Он развернулся и резво зашагал в сторону палаты, а Любочка, нерешительно потеребив лацкан белого халата, отправилась в ординаторскую, звонить родителям. Лена полулежала на кровати в своей палате. Дверь была открыта и свет из коридора отрисовывал тени на ее осунувшемся лице. Слез больше не было, но взгляд оставался таким же пустым и безвольным. Капельницу убрали. Левая рука была перебинтована в области запястья. Черные волосы, некогда подстриженные в модное каре, отросли и грязными патлами свисали вдоль лица. На ней была футболка с логотипом „Мухи“, которую передали родители, когда девочка не проснулась после операции. — Елена Тихонова? — врач сам удивился своей тактичности. В любой другой ситуации он не замедлил бы ворваться в палату со стетоскопом на перевес, отвесить несколько врачебных шуточек и поздравить пациента с „возвращением в наш дерьмовый мир“, но что-то во взгляде этой девочки заставило его притормозить и стушеваться. Казалось, что любое его слово будет не уместным. Казалось, что он пришел не проверить очнувшегося коматозника, а констатировать время смерти несчастного суицидника. Что-то в этой девочке навевало безграничную грусть, что-то напоминало о том, что безнадежно утрачено и уже никогда не вернуть. Она медленно повернулась в его сторону. Во взгляде не промелькнуло и намека на интерес. "Красивые глаза у девчушки, — подумал Федор Аркадьевич, — но уж больно печальные. Не так выглядят люди выбравшиеся из небытия комы, ой не так". Он, как никто другой, знал, что только истинная, пылкая жажда жизни дает человеку шанс проснуться. Но в глазах Лены не было того огня, который он ожидал увидеть. Внутри была пустота. — Как самочувствие? — решил перевести разговор в деловое русло врач, — Не каждый день в нашем отделении люди из комы выходят. — Кома? — слабо прошептала она, — ах да, медсестра сказала, что я была в коме. Ленин голос был слаб, но при этом был абсолютно ровным, будто бы говорил не живой человек, а машина. Ни полутонов, ни интонаций, ни даже намека на них! Федору Аркадьевичу стало немного не по себе, а это уже о чем-то да говорило. В свое время он 5 лет откатался на скорой помощи, видел кровь, грязь, смерть и горе. Столько горя, что казалось сердце стало дубовым, а цинизма и толстокожести хватит на семерых. Но то, как Лена прошептала всего несколько слов, как смотрела сквозь него… Опомнившись, что в палате царит полумрак, врач щелкнул выключателем и приступил к работе. Ручка-фонарик — проверили реакцию зрачков на свет. Норма. Стетоскоп — слушаем сердце. Норма. Тонометр — измерим давление. Тоже порядок. — Вроде бы все в порядке, — заверил Федор Аркадьевич, —, но мы обязательно запишем тебя на ЭКГ, МРТ и сделаем анализы крови. Сестра возьмет их у тебя в ближайшее время. Но о возвращении домой пока говорить рано. Последнее он сказал больше для себя. Ведь ко всему происходящему Лена не проявила никакого внимания. Врач уже собирался уходить, когда перебинтованная рука схватила его за халат. — Постойте, — проговорила Лена, — что случилось? Как я здесь оказалась? "Ну хоть что-то", — Подумал Федор Аркадьевич и принялся рассказывать. *** Вечер быстро взял город под свое крыло. Серая хмарь затянула небо угрожая смыть трехсотлетний город с приютивших его болот. Холодный ветер пронизывал осеннюю курточку, запуская под одежду ледяные пальцы. Лена поежилась и накинула на голову капюшон. Зажглись первые фонари, скупо одаривая окрестные дома тусклым светом. На автобусной остановке никого не было. Начал накрапывать мелкий, словно пропущенный через сито, дождь. Он шуршал по мостовым и крышам редких машин, стучался в окно закрытого газетного киоска и стекал по схематичному изображению автобуса на дорожном знаке. Лена спряталась от ветра в коробку остановки и погрузилась в свои мысли. Почему-то в памяти всплыли воспоминания из детства, когда они с родителями отправились летом на старую турбазу на Ладоге. База отвоевала у прибрежного леса небольшой пятачок земли, домики, похожие на вигвамы отделяло друг от друга достаточное расстояние, чтобы побыть наедине с собой. В один из дней пошел сильный ливень. Семья сидела в домике и слушала успокаивающий шум дождя. Никогда до этого и никогда после, Лена не чувствовала такого умиротворения. Все в ней замерло, наслаждаясь необычной гармонией и спокойствием. Инь быль равен яню, на Земле воцарилась вселенская справедливость и счастье было для всех, даром, и никто не ушел обиженным. Автобус вынырнул из завесы усиливающегося дождя и скрипя тормозами остановился напротив девушки. Лена, очнувшись от приятных воспоминаний, села в полупустой 410 автобус. Обшарпанный старый ЛиАЗ, пропахший бензином, с видавшим виды салоном и похабщиной, написанной маркером на сиденьях. Кроме Лены и водителя в автобусе находилось еще три человека: молодой парень, только поступивший в университет, пожилой мужчина, подрабатывающий сторожем на складе и слегка выпившая женщина неопределенного возраста. Пассажиры сидели в разных концах салона погрузившись в летаргию собственных мыслей. За окном шел типичный питерский дождь и люди спешили по улицам, прячась под зонтами и кутаясь в плащи. "Очередной день сурка", — мелькнула мысль у Лены в голове. ЛиАЗик глухо тарахтел на перекрестках и натужно взвывал, когда водитель переключал тугие передачи. Умиротворение капель, стекающих по стеклу не нарушал даже гул пролетающих по Большому Проспекту дорогих авто. Читать не хотелось, хотя погода располагала как никогда. "Зачем я еду? — думала Лена, — я никогда особо не дружила со своими однокурсниками. Они для меня лишь люди, с которыми я делю аудиторию во время занятий, а я для них…не-пойми кто. Не общительная, стеснительная, тихая". Тихая. Лена позволила себе улыбнуться уголком губ. Тот случай, когда фамилия как ничто другое тебя характеризует. Вернее, кажется, что характеризует. "Что было вначале, Лена Тихонова или Тихая Лена?". Когда фамилия стала маской? Когда маска прикипела так, что ничто и никто не сумеет ее сорвать? Мысли крутились по одному и тому же кругу. Не в первый раз. И конечно же не в последний. Лена посмотрела на свое смутное отражение в запотевшем стекле автобуса. Два задорных хвостика, темных, отливающих фиолетом волос, покачивались в такт движения ЛиАЗа. Зачем она их так носила? "Потому что впервые их мне собрала мама, — напомнила она сама себе, — Ей нравилось, когда я собираю волосы в эти дурацкие хвосты. Она считала их очень забавными и милыми". Уголки губ непроизвольно поползли вниз. Лена провела пальцем по губам своего отражения, оставляя на стекле веселый смайлик. "Возможно когда-нибудь я научусь носить и такую маску". Автобус тряхнуло на кочке. Он вывернул на набережную Невы. Однокурсники назначили встречу в баре, находящемся рядом с alma mater. Лене никогда не доводилось бывать в этом заведении. Шумные, многолюдные места отталкивали девушку, но оставаться сегодня дома, для нее было смерти подобно. При других обстоятельствах, она ни за что не пошла бы в это злачное место. Осталась бы дома с книжкой, как любила делать, или, если бы не дождь, пошла рисовать пейзажи к Спасу-На-Крови, Эрмитажу, Казанскому…да куда угодно! Но не сегодня. Отец, который всегда служил для Лены опорой, позавчера уехал в командировку в Москву, а мачеха пригласила своих куриц-подруг! Хрупкие ладошки, местами перепачканные не до конца отмытой краской, сжались, костяшки побелели. "Бар так бар", — твердо сказала про себя Лена, и повторила еще несколько раз как мантру. Резко нахлынувший гнев отступил, оставив лишь медленно сходящий на нет румянец. Шины шуршали по мокрому асфальту. Дождь колотил по крыше. Утробно гудел мотор. Светофор на перекрестке замигал зеленым. Водитель дернул коробку передач своего реликта и утопил педаль в пол. Автобус взвыл, пытаясь проскочить между ленивым стробоскопом дорожного сигнала. Раздался визг шин. Яркий свет фар резанул по глазам пассажиров 410-го. Темный, размытый дождем, силуэт четырехколесного болида летел автобусу прямо в борт. Водитель автобуса среагировал моментально. Он резко рванул руль в сторону, резко заскрипели тормоза, резко громыхнул проламываемый автобусом фрагмент решетки набережной. На миг в салоне воцарилась невесомость. Страха не было. Лишь небольшая толика удивления. "Что за странная музыка все это время доносилась из радио? — подумала Лена, — Что-то знакомое, но не уловимое. Будто мелодия из детства". Разряженный мелодичный мотив, струнный перебор, небольшая доля клавиш… "Нет, не узнаю", — подумала она. Автобус поцеловал темную поверхность Невы. *** — …тебя привезли сюда сразу же после аварии. Из воды вытащил тот студент, который ехал в том же автобусе, — проговорил Федор Аркадьевич, — Были сломаны несколько ребер, сотрясение мозга и распороты вены на левой руке. Видимо, разбитым стеклом задело. Лена машинально коснулась перебинтованного запястья. — Вены были повреждены не критично. Зашить успели, — заверил врач, — а сразу после операции ты впала в кому. Даже от наркоза не очнулась. "Значит все это была кома…" — подумала Лена. На глазах вновь выступили слезы. — Но теперь ты проснулась! — постарался улыбнуться Федор Аркадьевич, — родители будут рады! "Возможно, лучше было никогда не просыпаться, потому что здесь у меня нет ничего. Как же больно… Господи, так больно мне было лишь однажды. В тот день, когда мама и сестренка…" В коридоре послышалась дробь торопливых шагов и возбужденные голоса. Первым в палату вбежал отец. Высокий, почти два метра роста, он сильно изменился. Казалось, что в коме был он, а не Лена. На его лбу залегли глубокие морщины, зеленые, как у дочери глаза, впали. В волосах появился пепел седины, которого Лена не видела раньше. — Лена, Леночка! — бросился он к кровати дочери, — Слава Богу! Я знал, что ты проснешься! Верил! Он обнял дочь в искреннем порыве. Лена ответила машинально. Слабо. В палату зашел еще один посетитель. Женщина тридцати лет, в элегантной меховой шубе, в сапогах, на которые были надеты нелепые синие бахилы, и с маленькой сумочкой на плече. На взволнованном лице промелькнула легкая улыбка. Лена встретилась с женщиной взглядом. — Лена, как хорошо, что ты наконец проснулась! — спокойно сказала она. На секунду Лене послышались нотки облегчения в ее голосе. — Да, мне уже лучше, Маргарита, — тихо проговорила она. — Олег каждый день навещал тебя здесь. Бывало читал тебе вслух твои любимые „Унесенные ветром“. Лена приняла эту информацию спокойно и равнодушно, лишь едва заметный кивок головы сообщил присутствующим, что она вообще слушала. Взгляд Лены и Маргариты на секунду пересеклись. У мачехи были очень необычные, янтарные, с алым отливом радужки глаз. *** Олег Тихонов, отец Лены, хотел забрать дочь в ту же ночь, но Федор Аркадьевич запретил, сославшись на необходимость сдать целую кучу анализов и провести МРТ. Кроме того, хотя бы первую неделю за пациенткой необходимо приглядывать. Это известие лишь на секунду омрачило лицо Лениного отца, но радость от „возвращения“ дочери пересилила это маленькое разочарование. Поцеловав Лену в лоб на прощание и пообещав заехать следующим днем, Олег и Маргарита покинули больницу. Вскоре, Лена осталась одна. Она лежала в темной палате и размышляла над всем что произошло. А что собственно произошло? Авария, операция, кома… это все укладывалось в рамки понимания. Это хоть и звучало ужасно и смертельно опасно, но было вполне объяснимо. А вот что было потом не поддавалось разумным объяснениям. Все что было за границей сна было настолько реально, что ночной город за окном, снегопад, потолок палаты, холодная сталь каркаса больничной кровати… все это казалось топорной декорацией для нелепого спектакля. Как? Как ледяная вода Невы обернулась жарким летом? Лена помнила свое „пробуждение“. Она проснулась в душном Икарусе, когда он остановился на неизвестной дороге. Знак остановки с номером маршрута, недавно окрашенные ворота с пятиконечной звездой по середине и надпись: „Пионерский лагерь“. Над воротами значилось название — „Совенок“. Два гипсовых пионера приветствовали вновь прибывших, расположившись по обе стороны ворот. Все это выглядело до ужаса нормально. Будто так и должно быть! В автобусе Лена была не одна. Все места были заняты мальчиками и девочками разного возраста. Они таращились в окно, озорно толкались в предвкушении чего-то нового и неизведанного. Рядом с Леной сидела девушка восточной внешности, чьи аквамариновые, футуристические волосы были собраны в длинные хвосты. Она без умолку тараторила что-то сидящей в кресле позади девушке. Лена поспешила выскользнуть из автобуса. Эти воспоминания заставили Лену глухо застонать. "Это не мог быть сон! Просто не мог! — ее мысли метались в поисках ответов. Мозг хотел получить объяснение, хотел разобраться в произошедшем, но чем больше она вспоминала, тем запутаннее все становилось, — Все было слишком реально! До небывалой остроты ощущений!" Она помнила, как запах цветущей вдоль шоссе полыни резко ударил по обонянию, теплый ветерок трепал ее волосы, гонял волны по высокой траве, откуда нескладным оркестром звучал треск цикад. Далекие вышки линий электропередач блестели на ярком солнце. Они выглядели как древние исполины, властвующие на этой равнине, по-отечески взирая на маленькую девочку Лену, наслаждающуюся небывалой глубиной момента. Ветер изменился и принес с собой прохладу и запах близкой воды. „Должно быть рядом озеро, “ — подумала девочка. Голову уже начало припекать, и идея искупаться показалась очень заманчивой. "Мое сознание сыграло со мной злую шутку, — размышляла Лена, глядя в потолок, — просто набор образов, которые мозг предпочел считать реальными. Невозможно!". Но как? Однажды, девочка зацепилась носком сандалий за стык между бетонных плит дорожки лагеря. Она так сильно ушибла коленку, что пришлось даже в медпункт хромать. Острая боль от столкновения с жестким бетоном была очень правдоподобна. Она была настоящей! Ее сердце замерло. Вдруг стало так грустно, что захотелось просто свернуться калачиком и перестать существовать. Смириться с нереальностью „Совенка“ еще не составляло труда, но убедить себя, что он тоже был лишь сном было невозможно. Эти мысли выворачивали ее на изнанку, жгли раскаленным железом, были в тысячу раз больнее загоняемых под ногти игл! Тихо всхлипывая в подушку, зажатую между ног, лежа в позе младенца, Лена погрузилась в тяжелый и лишенный сновидений сон. *** Отец приехал на следующий день, как и обещал. Он привез полный пакет фруктов, сок. минеральную воду и целый килограмм Лениного любимого печенья. Кроме того, Олег захватил пустой блокнот, карандаши и томик „Унесенных ветром“. В течение часа он активно рассказывал о событиях прошедших трех месяцев, 5 раз поинтересовался самочувствием дочери, и 4 раза посетовал на то, что Лена не вернется домой еще неделю. Лена скупо отвечала на вопросы отца, из вежливости поинтересовалась его здоровьем и делами в фирме и даже вымученно улыбнулась ему на прощание. Желания общаться с кем бы то ни было у нее было еще меньше чем до аварии. Когда отец ушел, девушка достала блокнот и открыла его на чистой странице. "Наверное, нужно что-то написать, — подумала она, грызя кончик карандаша, — что-то о том пионерском лагере, о лете, в котором я очутилась, о том что я там видела и чувствовала". Но вместо слов, рука начертила линию, за ней еще и еще. Движения Лены ускорились, глаза были полузакрыты, губы плотно сжаты. Она рисовала выверенными движениями, как рисует только человек, который точно знает, что хочет увидеть на бумаге. Она рисовала так, будто рисовала это и раньше. Размашистый взмах грифельного карандаша, облизнуть языком большой палец, растушевать росчерк, чтобы создать тень, обвести контур, накидать фон. Перевернуть лист. Повторить. Размашистый взмах грифельного карандаша. Перевернуть лист. Повторить. Размашистый взмах грифельного карандаша. Перевернуть лист. Повторить. Перевернуть. Повторить… Повторить… — Леночка, — раздался голос медсестры, — пойдемте я у вас кровь на анализы возьму. Лена оторвала от блокнота взгляд. В изумрудно-зеленых глазах медленно появлялась осмысленность. Наваждение проходило. Липкие щупальца транса отпускали девушку неохотно, словно маленький ребенок отдающий свою игрушку в песочнице. Лена отложила карандаш и взглянула на свои пальцы, почерневшие от грифеля. А потом она увидела блокнот. На последней странице скетч бука было изображено лицо молодого человека, на шее которого был повязан пионерский галстук. Длинная челка прикрывала глаза, ровный нос, едва заметная в уголках губ улыбка. Девушка перевернула страницу назад. Тот же пионер, но теперь он мечтательно смотрит на звезды. Еще страница назад. Пионер сидит на пристани, опустив разутые ноги в воду озера. Еще минус страница и тот же парень спит на траве, подложив руки под голову. Весь блокнот был изрисован изображением этого мальчика. Где-то это было только лицо, иногда даже несколько лиц на одной странице, иногда пионер в полный рост, занимающийся каким-то своим делом, либо просто задумчиво наслаждавшийся тишиной. — Семен…- прошептала Лена, теряя сознание. *** — …Семен. Девушка опустила книгу так, что были видны только ее забавные хвостики и два больших зеленых глаза. Даже если бы ей угрожали смертью она ни за что не опустила бы книгу ниже, иначе ее пылающие румянцем щеки увидел бы весь лагерь и в первую очередь этот странный пионер. — Я говорю, привет, меня зовут Семен. Имя такое, — он иронично улыбнулся. — Я знаю, — глухо ответила девушка, не опуская книгу и робко изучая подошедшего мальчика, — мы у клубов виделись. И тут она зарделась еще больше, вспомнив при каких обстоятельствах состоялось это „знакомство“. Девочка от смущения и так не могла связать двух слов, а тут еще эта жуткая саранча, которую мелкая рыжая проказница норовила засунуть ей за пазуху. — Ты ведь Лена, правильно? — спросил Семен. Уходить он не собирался, а лицо девочки немилосердно горело. Она утвердительно кивнула головой, от чего милые хвостики на голове активно закачались. — Что читаешь? — спросил пионер. Лена опустила книжку, посмотрела на обложку как будто впервые ее увидела и показала ее Семену. — „Унесенные ветром“, — сказала она через несколько секунд. — Хорошая книжка. Сам пару раз ее читал, — похвалил мальчик, — ты не против если я тут с тобой посижу? — и не дожидаясь ответа плюхнулся рядом с Леной на скамейку. Девочка вздрогнула. И запоздало спросила: — Зачем? — Устал, — выдохнул Семен, — Знаешь, с этим заселением, знакомством с лагерем, беготней с обходным листом никаких сил не осталось. Лена снова утвердительно кивнула головой, как бы соглашаясь с вескостью его доводов, и отодвинулась на противоположный конец скамейки. Пионер удивленно посмотрел на девочку, что вызвало новый прилив краски к лицу, но промолчал, откинувшись назад и с любопытством разглядывая площадь Генды, на которой дети занимались своими делами. День перевалил за полдень. Солнце, добравшись до своего пика, обжигало плиты площади, памятник неизвестного Генды, деревца, растущие по периметру. Небо было как чистый стол, покрытый голубой скатертью — ни единого облачка не мелькало на горизонте. Лена и Семен сидели на одной из скамеек, укрытых в тени раскидистого дерева. Густые листья дарили покой и приятную прохладу. Девочка усиленно старалась читать, но взгляд не мог зацепиться за черные закорючки букв и все время соскальзывал на сидящего рядом мальчика. Слова перед глазами путались, а мысли витали в совсем другой плоскости, не способные сосредоточиться на содержании. Семен казалось не замечал этого. Он разглядывал проходящих мимо пионеров, ни на ком не останавливаясь, и думал о чем-то своем. — Тебе здесь нравится? — неожиданно спросил он. — Я… — язык как будто прилип к небу. Что может быть проще, ответить либо да, либо нет? Но звуки никак не складывались слова, а слова в предложения. "Действительно, нравится ли мне здесь?" — подумала Лена. — Да. Мне здесь хорошо, — наконец выдавила она, — спокойно…, а тебе здесь нравится? Повисла неловкая пауза. В какой-то момент, Лена почувствовала себя ужасно глупо. "Ну конечно, зачем ему мне отвечать? Вон как вокруг него Алиса крутилась. С ней и песни попеть можно, и петарды повзрывать". — Да. Здесь не плохо, — все-таки ответил Семен после минутного молчания, — Даже не так. Здесь очень здорово, но я все равно ощущаю себя лишним на этом празднике жизни. Понимаешь, такое чувство, будто бы я занял место другого человека. Я не заслужил этого… Как-то так. Он горько усмехнулся. — Не говори так! — неожиданно для самой себя пылко вскрикнула Лена, — Ты здесь. Значит так надо! Ничто в этой жизни не делается просто так. У всего есть цель и смысл. Он недоверчиво посмотрел на нее. — Ты действительно так считаешь или просто хочешь меня успокоить? Сейчас Семен был похож на запуганного уличного котенка, который ждет подвоха от любого проходящего мимо человека. — Конечно, — искренне ответила Лена, при этом опять утвердительно кивнув головой. Мальчик смотрел ей в глаза… с надеждой? Он искал что-то. Глубоко в его душе ощущалось какое-то непонятое смятение. Ему нужна была надежда! Девушка инстинктивно потянулась к нему. Тело, не контролируемое разумом и предрассудками, подалось вперед… Раздался звук горна, призывающий пионеров на обед. Лена тряхнула головой, словно сгоняя наваждение, залилась густой краской, захлопнула книгу и бросилась бежать в сторону своего домика. Девушка скрылась за окружающими площадь деревьями. — Вот и остались мы с тобой вдвоем, загадочный Генда, — пробормотал себе под нос Семен и погладил то место, где только что сидела Лена. *** МРТ и другие анализы не выявили никаких отклонений. Ровно через неделю Лена была отпущена домой. Сказать, что отец был рад возвращению дочери — значит не сказать ничего. Он изменился на глазах. Улыбка не сходила с его лица, во взгляде появилась потерянное ранее веселье и озорство. Он разговаривал обо всем на свете без умолку. В какой-то момент Маргарита даже упрекнула мужа в излишней болтливости. Она отнеслась к возвращению Лены гораздо спокойнее, но судя по всему тоже была в приподнятом настроении. Приближался Новый Год с его хороводами праздников, салютами и елками. Лена, расположившаяся на заднем сидении отцовской BMW наблюдала за людьми, спешащими по своим делам. Радостно хрустел снег под ботинками прохожих, веселой трелью перекликались автомобильные гудки в пробке на Невском, жизнь шла своим чередом, подбираясь в плотную к эфемерной, придуманной людьми границе. Но на душе у девушки царила пустота. Солнце бесконечного лета выжгло все, что раньше делало Лену Леной. Смущение уступило место равнодушию, робость — безразличию, а такой частый гость как румянец сменился нездоровой бледностью. Она изменилась. Изменилась так, как никогда не думала. При этом перемена была очевидна ей самой, но делать что-либо с ней Лена была не намерена. Зачем? Все уже никогда не будет как прежде. Пусть это и был всего лишь сон, но раньше девушка не испытывала и десятой доли подобных чувств. Там, за границей сна было все: счастье, радость, азарт бьющей ключом жизни и любовь… Любовь такая сильная и безотчетная, что она затмевала все. Рука машинально коснулась шрамов на запястье левой руки. Дома ничего не изменилось. Даже комната Лены. Как сказала Маргарита, она просила домработницу периодически прибираться в опустевшей спальне девушки. На полках красовались ряды любимых книг, у окна расположился мольберт, на столе рядом с ноутбуком и целой армией кисточек, карандашей и восковых мелков рассортированным по стеклянным икеевским баночкам, стояла анимешная фигурка девушки с аквамариновыми косами и микрофоном в руке. Лена не была фанатом этого мультипликационного жанра, но эту фигурку ей подарил мальчик, с которым она когда-то встречалась, если слово „встречалась“, подходит для тех робких, нелепых и непродолжительных отношений. "Мику, — тут же всплыло в памяти имя, — она несколько лет была моей соседкой по комнате в реальной жизни и, как ни странно, осталась соседкой в моем сне. Разум сыграл со мной злую шутку". От всех этих мыслей чувство беспомощности только усиливалось. "Я так сойду с ума! — подумала Лена, — либо я все забуду, либо меня точно отправят в психушу! Нужно что-то с этим делать!" Первым делом, фигурка ни в чем не повинной Мику отправилась в мусорный ящик, затем скетч бук… "Лучше его конечно сжечь. Так надежнее. И символичнее". Затем открыв ноутбук и вбив в браузерной строке поиска „Тату студии СПБ“, Лена принялась искать подходящий вариант. Через двадцать минут была назначена встреча с мастером. Сославшись, что хочет прогуляться на свежем воздухе, Лена покинула квартиру. Захватив блокнот и зажигалку, она отправилась в ближайший сквер. Людей в сквере почти не было. Пара собачников выгуливало своих питомцев и им не было никакого дела до одинокой девушки, ищущей укромное место среди деревьев. Голые узловатые ветки цеплялись за оранжевый шарф, повязанный вокруг шеи Лены, но она пробиралась через кусты, чтобы отгородиться от всего мира. Ритуал должен быть совершен. Символ должен быть начертан. Скетч бук загорелся не сразу. Плотная бумага не желала воспламеняться, поэтому пальцы девушки успели порядком замерзнуть, пока она безрезультатно чиркала колесико зажигалки. В конце концов языки робкого пламени стали взбираться вверх по обложке блокнота, превращая лицо единственного обитателя этого скетч бука в черный пепел. Лена положила книжку на камень, лежащий в кустах, и с замиранием сердца смотрела как искажаются ставшие уже родными черты. Блокнот догорел, и девушка направилась к метро. Оставалось сделать еще кое-что, чтобы вычеркнуть этот лагерь из своей жизни. Рука опять машинально потянулась к скрытым под зимней одеждой шрамам. *** Как много людей в этом мире носит маски? Половина или все поголовно? Возможно только новорожденному младенцу нет смысла скрывать, что у него действительно на душе. Но ношение маски чревато. Она как гриб пускает в тебя свои корни, прорастает сквозь истинного человека и становиться уже неотделимой. Говорят, что пластырь нужно срывать резко, ведь лучше моментальная и острая боль, чем долгая и ноющая. Но резко срывая маску, рискуешь вырвать самое человеческое естество. Разорвать его душу на куски. Готовы ли вы к такому? Готовы ли вы прирастить свою душу к открытой ране души дорогого вам человека, чтобы дать ему возможность жить? Готовы ли вы стать единым целым? Готовы к такой жертве? Семен покинул домик Лены пять минут назад. Она проводила его одобряющей улыбкой и легким румянцем на щеках. Эту маску она надела последний раз. Всего лишь несколько часов назад, в опустевшем пионерском лагере „Совенок“, для двух людей произошло нечто грандиозное. На несколько часов Лена и Семен перестали быть отдельными личностями и стали одним существом, чье сердце билось в такт гармоничному мерцанию далеких и величественных звезд. Несколько часов не существовало местоимений „он“ и „она“, были только „они“. В этот момент признания были ни к чему — слова бы только испортили хрустальную чистоту мгновения. К чему слова, когда глаза говорят гораздо красноречивее? Но „несколько часов назад“ остались позади, вплетаясь в ткань безграничного полотна времени и уступили место тихому „сейчас“. В этом „сейчас“ Лена была одна в своем домике, продолжая смотреть на дверь, через которую Семен побежал собирать свои вещи. "Глупый, он так хочет вернуться домой, будто не понимает, что только что обрел", — лениво текли мысли в голове девушки. Он не просил тот подарок, который она ему преподнесла. Она не спрашивала, нужен ли он ему. Но Семен принял дар, видимо не понимая, что это самое дорогое, что есть у девушки. Лена открыла перед ним себя настоящую! Маски спали, будто кто-то потянул за удерживающие их ниточки, душа была обнажена, как не были обнажены молодые люди эти пресловутые „несколько часов назад“. …но он вышел через эту дверь, не понимая, что рана, которую истязали корни вросших масок, нуждается в лечении. "…и он никогда не поймет". В прошлый родительский день, отец привез много разной еды, посчитав, что на казенных харчах худенькая Лена отощает еще больше. А чтобы резать колбасу и сыр, он оставил свой перочинный нож, заточенный до бритвенной остроты. Хороший нож, добротный. "Когда боль душевная достигает пика, отвлечь от нее поможет боль физическая". "Откуда эта цитата? — думала Лена, вертя отцовский складень в руках, — Где я ее прочитала? А может сама придумала? Вот глупая! Как Семен прям!" Она засмеялась и выключила в домике свет. Лишь одинокая подруга-Луна заглядывала в окошко, с сомнением играя бликами на стальном лезвии. Лена поднесла острие к запястью левой руки. Болезненный укол почувствовался как-то глухо, отстранено, будто не руку молодой девушки сейчас кроил холодный нож. — Прости если сможешь, — промолвила Лена и первые капли слез соскользнули с ресниц. — Ну уж нет! Распахнув дверь, Семен влетел в домик. Ударив наотмашь по рукам, он отправил отцовский нож под кровать Мику. В глазах его застыл ужас вперемешку со злостью. Он тяжело дышал, пионерский галстук съехал набок, ладони сжались в кулаки. А кровь резвыми ручейками чертила дорожки на атласной коже девочки, сбегала струйками по пальцам и пропитывала белые простыни кровати. — Дура! — крикнул Семен, стягивая галстук и перевязывая им раненую руку Лены, — Совсем сбрендила? Словами что ли сказать ничего не могла! — Прости, — слабо пролепетала Лена. Ее тело сковывала накатывающая сонливость, — Я без тебя не могу, но тебе я не нужна. — Дура, — уже спокойнее проговорил Семен, подхватил девушку на руки и понес ее в сторону медпункта. Лена проснулась от острого запаха нашатырного спирта. Вонючая ватка висела около ее носа, вырывая сознание из липкого обволакивающего небытия. — Я думала смерть будет приятнее, — еле слышно проговорила она. — Смерть приятной не бывает, — мрачно ответил Семен, — да и жизнь зачастую не сахар, но в жизни у нас хотя бы есть выбор, а откинув коньки изменить уже ничего нельзя. Он сидел на кушетке рядом с Леной. Его белая пионерская рубашка была перепачкана кровью, красного галстуку не было, на губах заиграла успокаивающая улыбка. — С добрым утром, Спящая Красавица, — сказал Семен и Лена поняла, что все это время он нежно гладил ее по голове. От этого монотонного движения ей вдруг стало очень уютно. — Значит вот, что мне надо был сделать, чтобы ты всегда был со мной? — промолвила она и мило улыбнулась. — Я тебе уже говорил, что ты дура? — Да, и кажется не раз. — Тогда послушай вот что. Я уже давно понял, что кроме тебя мне никто не нужен. Запомни, НИКТО! Я никого никогда не любил, и никто никогда не любил меня, но, когда человек, который до параноидальных глюков уверен, что дышит чужим воздухом, начинает смаковать жизнь и не просто жизнь, а жизнь рядом с некой зеленоглазой особой, которая, как выяснилось попутно, склонна к суициду, значит что-то в нем серьезно изменилось. И изменилось все благодаря тебе. Нет больше Семена-затворника, есть Семен-безумно-неистово-люто-искренне-влюблённый-в-Лену. Поэтому твои… — он задумался, подбирая слово, — …вскрывашки, являются очень эгоистичным поступком. Поэтому я на тебя зол. На щеках Лены заиграл румянец. И на этот раз, это была не маска. И уже никогда она не сможет надеть маску перед этим мальчиком, ведь зачем притворяться перед тем, кто уже является частью тебя самой. — Семка, почему все так сложно у нас? — промолвила она через несколько секунд, — Почему всю эту неделю все шло сикось-накось. Эта история с Алисой, Славя пыталась тебя захомутать. Все как будто играло против нас. Теперь еще я сглупила. Семен посмотрел в ее изумрудные глаза. Он понимал каждое ее переживание, он был ее переживанием, и он обещал ее никогда не подводить. Странный пионер, приехавший под конец трехнедельной смены. Пионер, в которого Лена влюбилась сразу, с первого взгляда, тогда, возле клубов. Ее наваждение и ее спасение. — Потому что любовная история без трудностей не стоит и гроша, — проговорил он и поцеловал девушку, которую ждал всю свою жизнь. Ночь давно перевалила за середину. Они голышом лежали на одеяле, расселенном поверх песка и любовались звездами. Семен задумчиво смотрел на мириады проплывающих по небу искорок и улыбался. Лена с распущенными волосами лежала у него на груди и слушала как мерно колотиться его сердце. Слабые волны шумели поодаль, в высокой траве пели сверчки, легкий ветерок разносил запах горькой полыни. И вновь, как когда-то давно, инь быль равен яню, на Земле воцарилась вселенская справедливость и счастье было для всех, даром, и никто не ушел обиженным. Со стороны остановки раздался гудок, потом еще один. — Автобус? — удивился Семен. — Ольга Дмитриевна говорила, что в два часа ночи будет проходить автобус до райцентра и что она попросит водителя подобрать двух пионеров, — припомнила Лена. Во взгляде Семена читалось разочарование. — Нам пора, Семка. Автобус не будет ждать вечно. Они нехотя принялись одеваться. Пустой Икарус подпрыгивал на редких кочках. Два единственных пассажира молчали, вслушиваясь в гул двигателя. Звезды освещали шуршащую травой степь, фары вырывали из темноты обрывки шоссе, вышки линий электропередач проваливались за уходящий горизонт. Лена с грустью взглянула на удаляющихся исполинов и вдруг сердце сжало небывалой тревогой. — Сем, пообещай мне кое-что, — проговорила она, вырывая мальчика из подбирающегося сна. — Что угодно, красотка, — улыбнулся он. — Пообещай, что никогда меня не забудешь. Не спрашивай, — остановила Лена, назревающий вопрос, — просто что бы не случилось дальше, обещай помнить меня. Обещай помнить, тот день, когда я читала „Унесенных ветром“ на площади Генды, наши поиски Шурика, вылазку на остров за малиной, наш танец на причале! Обещай, что будешь помнить и эту ночь! Обещай, что не забудешь меня! В ее глазах стояли слезы. — Ну полно те, маленькая! — сказа он, прижимая ее голову к своей груди, — Я скорей свое имя забуду, чем тебя. Обещаю всегда тебя помнить. Что бы ни случилось! В его руках Лена успокоилась и кажется задремала. Семен еще некоторое время смотрел в проносящуюся за окном степь, вдыхал запах волос той, кем дорожил больше всего на свете и в конце концов тоже погрузился в сон. Икарус въезжал в совершенно новый день. *** Игла плавно скользила по руке. Рассерженным жуком жужжал моторчик. Боли почти не было. Запястье поверх шрамов покрывалось замысловатым узором. Мастер был сосредоточен на работе, а Лена отстранено смотрела в окно. Ее сон длился три месяца в реальной жизни и три недели в мире грез, но лишь одна, последняя имела значение. Именно в эти семь дней Лена была действительно счастлива, она действительно чувствовала себя бессмертным небожителем, познавшим тайны Вселенной. Именно тогда ей казалось, что она может сжать между пальчиками звезду на ночном небе и положить в свой кармашек, ведь рядом с ним не было ничего невозможного. Пионерский лагерь „Совенок“ изменил Лену, но еще больше ее изменил Семен. Странный мальчик, который шутил, что он из будущего. И пусть это был всего лишь сон, но в нем Семен открыл Лену для самой себя, вернул ей детство, отнятое смертью матери и маленькой непоседливой сестренки. И в то же время он подарил девушке нечто по-настоящему взрослое и бесценное — трепещущее от каждого прикосновения сердце, пылающие от поцелуев щечки, томные вздохи в тиши ночи, щемящее чувство в области груди и кровь стучащую набатами в ушах. "Даже если я сотру себе память, его часть останется навсегда во мне. Забудутся черты лица, его имя, голос, но каждый раз, находясь в толпе, я буду искать глазами кого-то. Буду искать его, не зная, что ищу того единственного — таинственного мальчика из будущего. Того самого, который влюбился в меня так же с первого взгляда, но осознал это гораздо позже. Я буду искать…". *** Шумный Новый Год остался позади. Мир вступил в неизведанный 2016. Когда праздничное похмелье стало отпускать разгоряченные головы Петербуржцев, когда мир с тревогой смотрел в грядущее, а ученые с надеждой вглядывались во тьму бескрайнего космоса, девушка с двумя забавными хвостиками перехваченными желтыми резинками брела по продуваемой всеми ветрами набережной Невы. Холод как будто ее не беспокоил. Она подставляла лицо серому небу Петербурга и улыбалась чему-то потаенному. В ее глубоких зеленых глазах плясали отблески бесконечного лета, которое она хранила в сердце. Девушка не верила, что найдет то, чего жаждет больше всего на свете, но она была благодарна за то, что это было. — Спасибо! — сказала она серому городу, — Ты был добр ко мне, хотя и выглядел хмурым и отрешенным. Спасибо, что показал, какой может быть она, жизнь. Девушка улыбнулась промерзшей глади Невы еще раз и направилась в сторону Площади Восстания. Московский вокзал встретил Лену привычным шумом и толпой. Люди, толпились у касс, пили кофе у вокзальных забегаловок или просто сидели на железных лавках посередине зала ожидания. У людей шла типичная жизнь. Их День Сурка был в самом разгаре. Девушка не собиралась покупать билеты или ехать куда-либо. Просто последнее время ее привлекали большие скопления народа. Она просто брела через толпу, заглядывая мимоходом людям в лица. Хмурые, серьезные, дурашливые, подвыпившие, отстраненные, заискивающие, но чаще просто печальные. Люди брели куда-то, увлекаемые одной им понятной целью. Но является ли целью то, что не сделает тебя счастливым? Возможно это всего лишь полустанки, который нужно преодолеть на дороге к настоящему и искреннему? Лена остановилась напротив табло с расписанием прибывающих и уходящих поездов. …Из пункта „А“ в пункт „Б“. Из „отсюда“ в „никуда“. "Хотела бы я оказаться в этом сером „нигде“, где не чувствуешь „ничего“?" — думала девушка. Нет. Она отрицательно мотнула головой, понимая, что никогда не поступила бы так с тем, что он ей подарил. Отказаться от самого лучшего, что было в ее жизни было бы подло и эгоистично. — Простите, — сказал кто-то, пробегая в сторону платформ и мимоходом задевая Лену плечом. Девушка не успела ответить, но на секунду ее глаза встретились с глазами спешащего молодого человека. Лене всегда казалась банальной фраза „и мир покачнулся“, но сейчас произошло именно это. Вокруг все поплыло, ноги приобрели нереальную мягкость и начали подгибаться. Она села на холодный бетонный пол вокзала. Молодой человек встал как вкопанный. Его глаза были широко раскрыты и в них поблескивали слезы. Спортивная сумка выпала из рук, из горла вырвался глухой стон. Он бросился к девушке. — Господи, Лена! Это правда ты?! — хрипло прошептал он. Девушка ошарашенно смотрела на парня чувствуя, что реальность уже не кажется такой уж реальной. — С-семен, — еле слышно прошептала она, — Не верю… — Я и сам не верю! — сказал он, прижимая растерянную девушку к себе, прямо там, на холодном вокзальном полу, — Я искал тебя! Сначала в телефонных справочниках и соцсетях! Потом просто нарезая круги по Питеру! Не было и минуты за последнее время, чтобы мои мысли не вернулись к тебе! Я не жил все это время! Я не забыл! *** Он был старше чем она его помнила в „Совенке“. Лет 28 или 30. Лицо несколько недель не знало бритвы, волосы отросли, почти закрывая глаза, но улыбка… улыбка и его взгляд были так хорошо ей знакомы, что сомнений быть не могло! Это был Семен! — Я не знаю, что произошло. Да и как все случилось тоже не понимаю, — говорил он, потягивая горячий чай. Они сидели в одном из многочисленных привокзальных кафе. Лена, выпив по настоянию Семена крепкий американо, немного пришла в себя и уже не спеша пила клубничный чай. Ее пальцы проворными змейками обвили кружку, а глаза пожирали лицо молодого человека, изучая каждую новую черточку на его лице и с удовольствием обнаруживая старые. А Семен сидел и рассказывал, прерываясь лишь иногда, чтобы сделать маленький глоток горячего напитка. — Я проснулся в том же автобусе, где и уснул, когда меня выдернуло в „Совенок“. Я конечно проехал свою остановку, но часы на телефоне показали, что прошло всего 20 минут! Целая неделя, проведенная с тобой, уложилась всего в 20 минут! Но для меня эти 20 минут были судьбоносными! Все годы моей жизни значили меньше чем этот короткий промежуток времени. — Для меня все длилось совсем иначе, — робко начала Лена и неожиданно для себя поняла, что ее щеки начинают пылать под трепетными взглядами мальчика… нет, мужчины. С той самой пресловутой аварии уже ничто не могло ее тронуть, или заставить краснеть как раньше, но вот она сидит перед тем, кого считала сном, наваждением, и горит! Горит так, как горела в ту ночь на пляже, когда единственными свидетелями их любви были звезды и прибой. — …ты здесь? Ты реален? Ты не исчезнешь если я вновь закрою глаза? потому что второй раз я это уже точно не переживу! — голос чуть не сорвался на крик. Он лишь улыбнулся, так как улыбаться умел только он, как улыбался он лишь для нее. Его рука накрыла руку девушки. Он погладил ее, перевернул запястьем вверх и провел пальцами по еще свежей татуировке. — Уроборос. Символ бесконечности. Символ начала и конца. У каждой истории есть начало и конец. У каждой истории есть своя канва, синопсис, содержание, ключевые моменты, прологи и эпилоги. И нет такой книги, в которой при каждом новом прочтении не открывались бы вещи, на которые раньше не обращал внимания. У каждой истории есть начало и конец. Почти у каждой… Потому что наша история еще далека от конца. — Я думала, — начала Лена и слезы градом катились из ее зеленых глаз, — я думала, что наши трудности позади. Что наша история уже написана. Теперь я понимаю. Понимаю, что верила в тебя, даже когда пыталась все отрицать. Когда пыталась все забыть! Ты сдержал обещание! Спасибо! *** Снег укрывал беззащитный город. Усилившаяся метель смазывала очертания домов, машин, людей. Хруст наста под ногами тонул в топком мареве мгновения. Время замедлило свой бег, и вселенная замерла в томном ожидании. Мужчина с непокрытой головой и девушка с забавными косичками шли сквозь этот миг навстречу своему будущему, которое уже не имело отношение к ним вчерашним. Он думал о своем, но мысли каждый раз возвращались к той, которая разбудила нечто дремлющее многие годы внутри. Она держала его мизинчиком за указательный палец и улыбалась. Все было просто и понятно. Он был там, где и должен был быть — рядом с Леной. Загадочный пионер — наваждение, ставшее явью. Мальчик, бесцеремонно влезший в ее сон и изменивший все. Тот, кто ее приручил и в котором жило ее Бесконечное Лето.