Можно... Я переночую у тебя?

Почему-то собака не находится через час. И даже через три. Джонг не считает, что она потерялась, чем неимоверно бесит Кибома. Но, когда тот говорит, что уже слишком темно и тянет парня домой, Ки не отпирается, сует руки в карманы и идет. Молчит, не смотрит на старшего и сердито пинает камушки. Он думает только о своей собаке, которая наверняка сейчас очень страдает. А если она утонула? Или ее похитили пришельцы? От этой мысли Кибому становится тошно, и он останавливается. Смешно. Скорее всего, она просто решила прогуляться и, когда вернется, обязательно намекнет своему глупому хозяину о его излишней чувствительности. Кибом перестает буравить глазами землю и, когда поднимает голову, встречается взглядом с Джонгхеном. Тот явно обеспокоен состоянием парня больше, чем исчезновением его безымянной собаки. Как же раздражает. Старший открывает рот, чтобы сказать что-то, но Кибому не до этого. Он снова утыкается взглядом в землю и идет вперед. Джонгхен прикусывает губу и двигается следом. Тишина между ними висит довольно долго. Они идут молча и не говорят, даже когда оказываются дома. Кибом садится на пол и смотрит в одну точку, продолжая игнорировать старшего и его обеспокоенные взгляды. Тишина внезапно начинает казаться слишком громкой и напоминает музыку на фоне сериалов. Он думает о высших силах, которые решили назвать своей целью Кибома и медленно добавить ему проблем. Кто знает, вдруг это они усыпили его собаку и продали на органы… для собак. Он слышит какой-то подозрительно близкий шорох и снова натыкается взглядом на светлую макушку. Джонгхен садится напротив и смотрит очень внимательно. Ки хочется закатить глаза и уйти страдать в другое место, но почему-то не получается. И глаз отвести, тоже не выходит. — Ты как? Кибом считает это очень глупым вопросом и издает в ответ истерический смешок. Вообще-то, очень плохо и хочется плакать, на секунду позабыв о том, что он брутальный мужчина, живущий в доме на колесах. А Джонг больше ничего не говорит. Он медленно поднимается со своего места и приземляется рядом с младшим. — Она вернется, — тихо говорит Джонгхен, — обязательно. Младший несколько раз кивает и неожиданно ощущает, как начинает неприятно щипать глаза. Это все из-за всех этих воспоминаний, решивших внезапно прийти в голову. Он, кажется, только сейчас осознал всю трагичность произошедшего и, когда в голове всплывают фрагменты из их совместной жизни, плакать хочется особенно сильно. Он неосознанно укладывает голову на чужое плечо и закрывает глаза. Джонг осторожно кладет руку на макушку младшего и медленно проводит по волосам. И как он умудрился прийти к этому? Приехавший отдыхать и слоняться с тяжелым рюкзаком за спиной по жарким улочкам Лос-Анджелеса, он находится в доме на колесах с парнем, которого знает лишь третий день. Все было бы еще более менее нормальным и не казалось бы таким странным, если бы не это подозрительное желание остаться здесь на всю оставшуюся жизнь. В такие моменты весь этот Кибомовский мир выглядит еще более придуманным и недоступным. Почему-то эта атмосфера кажется ему намного более личной и интимной, чем все эти «обжимания» по углам. И Кибом, такой близкий и удивительный. Джонг прислоняется щекой к чужой макушке и делает глубокий вдох. По непонятной причине младший пахнет зеленым чаем и васильками. Кажется, в скором времени Джонгхену понравится зеленый чай. Ведь кто знает, какое место Кибом занимает в его желании остаться здесь? Проходит немалое количество времени и старший почти засыпает, когда внезапные копошения заставляют его очнуться. Кибом встает, чешет лоб и медленно идет на кухню. Джонгхену такое количество действий кажется слишком обильным, для человека, который почти впал в подвешенное состояние вечной грусти, но он молчит, вытягивает ноги и потягивается. У него, вообще-то, затекло плечо, но он этого даже не замечает. — А! — восклицает он, когда видит в руках у Ки большую чашку с зеленым чаем и тянется к куртке, чтобы порыться в ее внутренних карманах. Кибом удивленно ойкает, когда в руках у старшего появляется пачка печенья. — Ты всегда его там носил? — подозрительно интересуется младший, присаживаясь обратно на пол. Джонгхен предпочитает оставить этот вопрос без ответа и увлеченно протягивает печенье парню. Ки долго смотрит на «это», вздыхает и вытаскивает одно. Откусить не получается, ведь это старинное печенье будет покрепче кирпича. Парень фыркает, оставляет свои едкие комментарии при себе и швыряет кондитерское изделие двадцатилетней давности в Джонга. Тот смеется, хитро прищуривается и кидает печенье обратно. Ответом ему служит сдавленное хихиканье, и вот Кибом хватает пачку, чтобы начать пятиминутную перестрелку, которая для них выглядит настоящей войной. Все заканчивается беспорядком, слегка сбитым дыханьем, и пропажа собаки полностью исчезает из головы. Теперь они сидят опираясь на стену и говорят о всякой ерунде. Кажется, оба избегают каких-то особенно серьезных тем, вроде того дневного разговора на берегу, который для обоих оставил неприятный осадок. Джонгу надоедает первому, и он интересуется о происхождении той игры. — Я не помню, — пожимает плечами Кибом, вспоминая о том, что Джонгхен вс еще не ответил на его вопрос. Он поворачивается и снова оказывается со старшим в опасной близости. Сколько раз это произошло за все эти дни? Это уже начинает казаться одним из законов подлости или Джонгхеновским коварным планом. — Ты не ответил, — говорит Ки, и старший уже жалеет, что заговорил об этом. — По-твоему, твое «почти» пойдет за ответ? — он слабо возмущается и переводит взгляд на Кибомовские губы. — У тебя ведь есть кто-то… Кибом лишь издает смешок и, осторожно приблизившись, вплетает того в поцелуй.