What's the buzz

Иуда может привольно раскинуться на любой поверхности, но к столам он питает особую слабость. Ана почти не удивляется, когда заходит в кабинет и видит его лежащим поверх бумаг — ладно, Иуда не лежит, это слишком простое описание для той позы, которую он принял, он полусидит, откинувшись на локоть и поставив одну ногу на столешницу. Бумагам от этого не легче, Ана глухо ворчит — ему не нравится, когда люди портят безупречный порядок его документов, ему вообще не нравится, когда копаются на его столе, и ещё меньше нравится, когда Иуда приходит к нему на работу. Иуда думает, что он его стыдится; Ана просто не любит делиться личным, но его не разубеждает. — Не лезь в мои отчёты, — он вырывает папку из его рук, чуть резче, чем стоило бы. Иуда недовольно фыркает и принимает сидячее положение — немногим лучше, чем до этого, учитывая, как широко он расставил ноги. — Но я не дочитал, — тянет он капризно, но когда Ана пренебрежительно хмыкает, карикатурная обида стекает с его лица и заменяется очень даже настоящей. — У тебя там ошибка на третьей странице. Ана недоверчиво поднимает бровь. Для Иуды это — хуже красной тряпки, его самолюбию причиняют достаточно боли в среде его так называемых друзей, чтобы встречать сомнения ещё и здесь. Ана не помнит, когда его стали заботить полутона настроений одного из десятков осведомителей, но испытывает глухое раздражение от того, что не купировал свою реакцию вовремя, и теперь рискует снова получить взрыв в лицо с последующим хлопаньем дверями. Или нет. С Иудой ни в чём нельзя быть уверенным. — Попробуй пересчитать, если не веришь, — теперь он уже смотрит исподлобья, обнимая себя за плечи, и хотя Ана видит собственными глазами, что этот человек занимает половину его стола, ему иррационально кажется, что он слишком хрупкий и какой-то очень маленький, и при всей нелогичности этой мысли от неё одновременно хочется то ли пригладить ему всклокоченные волосы, то ли запустить в них руку и оттянуть, обнажая шею с дёргающимся острым кадыком; Иуда сам соткан из противоречий и легко вызывает их в других людях. Честное слово, скандал был бы лучше, чем это. Ана берёт папку и действительно принимается пересчитывать, делая записи карандашом прямо на полях, несколько минут не слышно ничего, кроме скрипа и шорохов, и только когда он болезненно морщится, понимая, что где-то и правда потерял пару нолей, Иуда шумно выдыхает и кладёт подбородок ему на плечо. — Мы учились в одном университете, Ана, — мягко говорит он, касаясь губами его уха, самого кончика, острого, почти треугольного, быстро розовеющего от притока крови. Ана забывает, какое число хотел вписать в последнюю колонку, и слишком сильно сжимает в пальцах карандаш. — Мне кажется, иногда ты об этом забываешь. И ведь он не ошибается, проницательный, как всегда — об этом действительно легко забыть. Легко забыть, что Иуда был когда-то лучшим на курсе, что где-то пылится его диплом с отличием, что его статьи ещё три года назад печатали в Экономическим Вестнике, когда он вот такой, в съехавшей с плеча куртке и джинсах с дырой на колене, когда его пальцы накрывают твои, чтобы мягко забрать из них всё лишнее, сплестись с ними и поднести к губам для поцелуя. Иуда бунтовщик, анархист, осведомитель и чертовски хороший бухгалтер. Ана стирает со своего лица и неприятное удивление, и уязвлённое выражение, и прикрывает глаза. Иисус — дурак вдвойне, если не использует таланты Иуды на полную мощность; когда Иуда начинает целовать его шею, он думает, что это и к лучшему.