What's the buzz

Гипотетическое начало гипотетического хастлер!ау — И что ты умеешь? Иуда смотрит на него подозрительно, оценивающе, так смотрели иногда центурионы, прохаживаясь с патрулями по злачным местам — будто Симона взвешивают и гадают, стоит ли он тех денег, что запрашивает. Симона Иуда немного пугает, всё-таки это правая рука Иисуса, такие люди могут быть опаснее, чем сами лидеры, не понравишься серому кардиналу за спиной мессии и окажешься в опале, не успев и слова сказать в свою защиту. Так было с зеалотами. С тех пор Симон стал осмотрительнее, но не встречать этот скользкий взгляд своим упрямым так и не научился. — Я уверен, — Иисус появляется у него из-за спины так бесшумно, что Симон вздрагивает — у босых ног есть преимущество перед военными ботинками, которое он раньше не рассматривал. Тёплая ладонь оказывается у него на плече, Симону кажется, что он обожжён, что там должен остаться след; ему боязно повернуть голову и проверить, рядом с Иисусом ему дышать-то лишний раз страшно. — Уверен, что Симон — юноша многих талантов. Не будь к нему строг, Иуда. Пусть он сначала присмотрится и решит, достойны ли мы его служения. У Симона немного кружится голова, он не понимает Иисуса и не понимает, что тот говорит. Конечно, Иисус достоин — он достоин много большего, чем может дать Симон даже в самых странных своих фантазиях. Больше, чем один усталый, пошатывающийся после недели без крошки хлеба парень. Больше, чем любая армия, чем самое сильное оружие, чем любые деньги и подношения. Всё, что волнует Симона — что сейчас Иисус поймёт, как ошибся, и Симону укажут на выход из лагеря, и окажется, что он зря все эти дни лазил по катакомбам, выискивая тот пятачок с палатками, где обосновались мятежники. — Мы не можем себе позволить... — Иуда мгновенно распаляется и так же быстро стихает под взглядом Иисуса. Пару минут они молчат, глядя друг другу в глаза, и словно ведут какой-то молчаливый спор, где каждая фраза уже выучена наизусть и повторять их вслух просто бессмысленно. У Симона гулко стучит в ушах: его «многие таланты» — несколько не то, что подойдёт для служения мессии, он уже пытался предложить, и Иисус в ответ погладил его по лицу с такой выворачивающей наизнанку нежностью, что Симон едва не заплакал. Ему стыдно даже думать о том, чтобы заикнуться об этом ещё раз. — Каждому найдётся своя роль, когда придёт час, — Иисус улыбается так широко, так светло, что Симон не может не ответить. Он уже не помнит, когда последний раз улыбался кому-то, кроме римлян с тугими кошельками, и получается у него, должно быть, не очень, но Иисус от этого разгорается только ярче. Иуда закатывает глаза, но Симон видит, как у него дёргаются уголки губ, и от этого суровое лицо выглядит вдруг мягким и чуточку грустным. Симон улыбается и ему, теперь увереннее. — Помяни моё слово: на твой трюк с вином сбежится ещё сотня таких вот пустоголовых болванчиков, — ворчит Иуда. Симон понимает это ворчание, оно беззлобное и смешное, и когда Иуда приобнимает его за плечи и ведёт к костру, к котлу, от которого вкусно пахнет едой, он льнёт к нему всем телом. Иуда, похоже, не возражает. На том месте, где его коснулся Иисус, Симон делает своё первое тату.