What's the buzz

Ходить по мосткам на верхних уровнях и так опасно, но Иисусу словно этого мало — он встаёт на самые перила, тонкие эти трубки, лязгающие и скользящие под касанием руки, и идёт по ним, балансируя руками и ставя ступни друг за другом, пока не ловит равновесие и не принимается вышагивать так же просто, как по плитам пола. Он тормозит, чтобы закурить — толпа ахает в унисон, когда он чиркает колёсиком зажигалки, и по стенам пару мгновений мечутся неясные тени. Иисус спрыгивает вниз лёгким движением, пружинит об пол, едва коснувшись его пальцами руки. Подошвы наверняка горят от удара, но он встаёт, улыбается — белые зубы, тлеющий огонёк сигареты на влажной губе. — Это ж разве высота? — говорит он спокойно. — Там горы, такие — что рядом с ними эти мостки? — он разводит руками, словно пытаясь передать размеры тех гор, и люди, его парни, его девчонки, и все остальные, перемешанные в пёструю восторженную массу, послушно видят скошенные серые склоны и мутно-зелёные пятна мха. — Что мы рядом с этими горами? — продолжает Иисус. Он сползает по стене, приваливается к ней, вытянув длинные ломкие ноги, и говорит негромко, не с толпой, а сам себе, и последователи не дышат, и даже сердца свои давят мысленно в кулаках, чтобы не стучали, заглушая слова лидера. — Что рядом с ними Рим? Иерусалим? Что имеет значение, если горы стояли и будут стоять, и даже не заметят, что люди когда-то были, может, жили, может, умирали? Слова волнуют душу, и толпа обтекает Иисуса, подбирается ближе, чтобы прильнуть, прислушаться, почувствовать немного того же — похожего на магию спокойствия, безмятежности тикающей таймером бомбы. Другие проповедники говорят: ты — скала, ты — соль земли, ты — светоч, без тебя этот мир понесёт невосполнимую потерю; но есть что-то очень утешающее в мысли о том, что ты не более чем песчинка в подножии горы. — Небо, оно ведь не голубое, — Иисус запрокидывает голову, затылком к стене, закрывает глаза, трогает кого-то рукой, так же рассеянно, как мог бы трогать камни и технические трубы, будто не люди сейчас согревают его бока и колышутся в ритме единого дыхания, будто он тут один, всегда был и всегда будет, будто одинок — каждый из них, и это правильно. — Оно прозрачное. Ты смотришь в него, а оно — сквозь тебя. Небу насрать. Он тушит окурок об стену и улыбается, слизывая с губ привкус дыма.