Шоколад с молоком

Чем ярче Свет, тем гуще Тень. Может ли Тень существовать сама по себе? Если нет, тогда кто же её Свет? Пустота. Она абсолютна и независима от чего-либо. Тень есть продолжение Света, но Пустота — то, что порождает и поглощает. Источник и устье. Она не нуждается в ком-то. Она просто есть, и этого достаточно. Такое оно мимолётное — вдохновение. Когда-то всё дышало внутренним сиянием новизны и притягивало её взгляд, побуждало хвататься за кисть или карандаш, и рисовать, рисовать, рисовать… Когда-то мир был сплавом невероятных форм и красок, наполненных смыслом, целью, контекстами и музыкой естественных композиции. Ничто не шло извне, напротив, она наполнялась и наполнялась до краёв, пока реальность вокруг не пошла серой рябью разочарования и не выцвела, оставляя воспоминаньями зарисовки. Единственное, что могло отобразить её мир — грифель. Девушка лихорадочно хваталась за подол юбки, норовящей задраться по пояс от резких порывов ветра, и пыталась изо всех сил подавить в себе раздражение и горечь, неизбежно оставлявшую привкус в такие моменты. — Нечего надевать такую короткую юбку, если не хочешь демонстрировать новенькое кружевное бельё, а раз уж надела, перестань тогда на меня шипеть. Я не виноват, что ветер любезно открывает такой вид. Но Момои волновал совсем не наглый взгляд Дайки на скрытое под тканью одежды. Он сто раз видел её трусики, да и она не из робких. К тому же, слишком много связывало их. Девушка прекрасно знала, где искать упрямого форварда баскетбольной команды Тоуо во время тренировок этой самой команды. Дайки не изменял привычке валяться на школьной крыше, перемежая сон какими-то тяжёлыми раздумьями, чья тень залегала в складках меж бровей и пустом взгляде из-под полуопущенных век. Она глубоко вздохнула, наполняя лёгкие воздухом, и готова уже была излить очередную порцию нравоучений, однако Аомине давно привык к её повадкам, предугадывая подобные намерения и пресекая их на корню: — Не трудись, Сацуки. Ты же знаешь, и с места не сдвинусь. Момои лишь крепче вцепилась в ткань миниатюрными пальчиками, проглотив разом все колкости. Его отговорки вряд ли смогли бы вот так заткнуть ей рот. Просто она чувствовала: его голос сегодня особенно сбоит. — Балбес! Спустись хотя бы перекусить! – не выдержав, бросает она, ныряя в полутень помещения, и спускается вниз. Её шаги быстро стихли, и Аомине решил, что полистает свой журнал после небольшого перерыва на сон. — Эй! Сакурай, перестань уже потакать этому наглому выродку! — Чё сказал, Вакамацу? Синие глаза угрожающе сузились. Аомине демонстративно забросил последний кусочек в рот и, быстро проглотив, плотоядно усмехнулся. — Ты пожрать пришёл или тренироваться? — Я же уже гово… — Погляди-и-ите кто у нас в гостях, — неожиданно донеслось из-за кулис, и через пару секунд какой-то второгодка довольно грубо выволок оттуда негодующе шипящую девушку. Она отчаянно тянулась к фиолетовой папке, зажатой в высоко поднятой руке парня. — Ну-ну, не стоит так неучтиво обходиться с девушками, — тут же нарисовавшийся подле них Имаёши ловко вывернул неожиданную посетительницу из хватки, и одарил широкой улыбкой. — Она шпионила за нами! – размахивая папкой, начал оправдываться парнишка. — Ты в своём уме? Рассуди сам: на ней форма академии Тоуо, а здесь у нас вряд ли есть враги. Да и к тому же, кому ты нужен вообще? Выхватив папку и ею же отвесив подзатыльник недалёкому сокоманднику, Имаёши развернулся и собирался вручить отнятое законному владельцу, да только содержимое папки выскользнуло, и листы, подхваченные сквозняком, разлетелись по сцене и полу игрового зала. Его стало слишком много. Она прекрасно знала, но каждый раз поддавалась порыву, снова и снова придавая линиям его черты. Лавиной затопил мысли, затем и альбомы, изрисованные поля и последние страницы тетрадей заполнились только ей понятными образами, и все — о нём. Она знала больше, чем следовало бы. Безудержный поток, бешено прокладывающий себе русло, расплескал свои глубокие синие краски. Она восхищалась его силой, его пластичностью, скоростью, легкостью движений и грацией хищника. Время превратило поток в штормящий океан, а затем лишь затягивающе-чёрная глубина под едва колышущейся гладью таила спрятанную на дне мощь. Мёртвая статичность вод казалась чуждой, противоестественной. «Единственный, кто может меня победить — это я сам». Свет стал слишком ярким, ослепляя его. Главное не перегореть, не потерять себя. Но ведь уже поздно, верно? Она хотела, — так эгоистично, продолжая отрицать и врать себе, - стать его тенью. Не имея ничего общего с баскетболом, не имея никаких прав даже мысль допускать, ведь место, теперь пустующее, как бы ни стремилась, ей не занять. Совсем не её качество, не её реальность. Наблюдать, впитывать живительные лучи кожей, разгораться от невероятной энергетики в ответ и жить. Снова жить. Сейчас она благодарила всех известных божеств за то, что в папке оказались лишь наброски с последних игр и тренировок команды. Присутствующие замерли, казалось, они бояться сделать и шаг, чтобы не наступить ненароком на один из рисунков. Казалось. Здесь собрались не ценители искусства, так что Аоки не ожидала бережливого отношения. Девушку тошнило от приторно-любезной улыбки очкарика, и она была почти уверена: тот намеренно взял папку вверх дном, да ещё и «не заметил» раскрытой защёлки. Она не испытывала ничего, кроме досады. Позволила обнаружить себя. Впервые. — Это… мы? — озвучил очевидное Вакамацу. — Именно, — наконец подала голос гостья. Она опустилась на корточки и начала собирать рисунки. — Аомине, гляди, для тебя даже отдельный лист отвели! — поднимая один из набросков, усмехнулся блондин. Он повернул голову в попытке обнаружить физиономию Дайки. Аоки забыла о дыхании лишь на секунду. Этого времени хватило для оценки ситуации. Один всё-таки попал, однако, ничего компрометирующего. — По-моему Аомине-кун получился тут отлично, — раздался голос Момои за спиной, а через мгновение она выхватила лист у Коске и, ловко обогнув его, шагнула к Аоки. — Что у вас тут происходит вообще? И мне казалось, что я слышала голос Аомине-куна, — окинув ворох бумаги, застывшие фигуры игроков Тоуо и присевшую перед ней девушку, Сацуки забавно нахмурилась. Её милое, немного детское личико не было способно действительно выразить строгость. — Вот засранец! Только что был здесь… — недовольно буркнул центровой Тоуо. — Один из игроков обнаружил меня, когда я делала очередной набросок. Затем пара неосторожных движений, и, как видишь, всё оказалось на полу, — обращаясь к Момои, Аоки выпрямилась в полный рост. Прямой, открытый взгляд, уверенный, спокойный голос не выражали и тени беспокойства, стеснения или стыда. — А… прости, вот, это ведь тоже твоё, — пролепетал Сакурай, приближаясь к девушкам. Подавая листы, парень согнулся в низком поклоне. — Прости, — снова повторил он, не поднимая глаз на Аоки. — А вы чего встали? Ну-ка помогите девушке! — прикрикнула Момои, отчего движение в зале немного оживилось. — Просто некто решил, что за нами следили, а вот с папкой это уж моя оплошность. От близости Имаёши передергивало. Вот опять он нацепил свою мерзкую улыбочку, и в хитром прищуре явно не дружелюбие читается. — Прости-прости, — почёсывая затылок, он всем видом изображал раскаяние, только Аоки за километр почувствовала бы фальш. Когда папка заполнилась и предусмотрительно была закрыта на защёлку, Сацуки принялась расспрашивать новую знакомую о её работах. Аоки не слишком хотелось что-либо объяснять, тем более ей, но розоволосая оказалась на редкость приставучей. Стремительно нарастало желание как можно скорее избавиться от присутствия посторонних. — Мне нравиться рисовать спортсменов в движении, в естественных для них условиях. — У тебя прекрасно получается! — Так ты частенько следишь за нашими тренировками? Имаёши явно хотел принять активное участие в допросе. — Ты разве не на тренировке? Вот и ступай! Капитан должен показывать пример всей команде. Не дожидаясь реакции Шоичи, Момои потянула свою жертву прочь из зала. У Аоки были свои причины недолюбливать Момои. Очередное нелогичное, неуместное и неправильное. И когда успела стать такой эгоисткой? Она называет его «Аомине-кун», она обнимает его когда заблагорассудится, она греется, накинув его куртку, она ждёт, волнуется, помогает, она… рядом. Именно это «рядом» - главное, за что хочется возненавидеть Сацуки Момои. Аоки действительно пытается сдерживать глупости, рвущиеся из сознания и обретающиеся в столь странных мыслях. Но есть «хочется». Слишком сильное, топящее, необъятное и мёртвым грузом тянущее вниз. — Можно я возьму что-то для него? «Что за бред несёт эта девчонка? Знает же, Аомине плевать на подобные глупости. Он, не глядя и даже не задумываясь, отправит скомканный кусок бумаги виртуозным броском в мусорную корзину». — Думаю, не лучшая идея. — Может быть ты и права. Тогда для меня можно? Будто бы отдать часть себя. Она чуть сильнее сжимает плотную поверхность папки. Секунды молчания, внутренней борьбы и поднимающиеся волны неприязни. К себе. Когда она стала такой? Тонкие длинные пальцы ловко открывают защёлку, шелестят листы и вот Аоки протягивает Сацуки поднятый ею в зале портрет Дайки. — Если хочешь что-то с командой… — Нет, мне нравится! Очень! Несколько секунд созерцания, и Сацуки бережно убирает лист в сумку, так, чтоб ненароком не помять уголков. — И всё-таки я покажу его Аомине-куну. В пальцах всё ещё покалывало от навязчивого желания выдрать из рук Момои тот злосчастный рисунок. Она сама не знала, хотела бы или нет когда-нибудь показать их Аомине… Никто не готов быть отвергнутым, непонятым, неоцененным. А она прекрасно представляла близость грубого форварда к искусству. Когда в теле бурлит сила и молодость, когда вены разрывает лавой желания и нереализованных фантазий, нет места наивности, сентиментальности, тонким чувствам и возвышенности. Какой бы Аоки не хотела казаться отрешённой, какие бы стены не возводила, невозможно убежать от себя. Старательно задавленный, похороненный идеализм и чувствительность ещё где-то живи. Они отзвуками скрипичных партий, тянущим чувством в груди и непрошенными слезами сочатся наружу. Она по-прежнему верит во что-то светлое. Она доверчиво движется к свету, как тонкокрылый мотылёк, заведомо зная о своей гибели, но не имея сил противиться. Уж лучше вспыхнуть и сгореть, чем тлеть всю жизнь не загораясь. Когда-то была такой же. Ослеплённой, надломленной, разбитой. Понимала, каково медленно погружаться во тьму, отторгая открывающиеся немногим просторы. Каково быть одиноким в полёте, там, где тебя никто не достигнет. Только он парит слишком высоко над каймой облаков, она же — маневрируя в лабиринте скал и ущелий, скрытых от всеобщего взора. Жизнь — движение, свет, вечный круговорот. И открыли ей заново жизнь пять гениев и их верная тень. Ослепительное многогранное сияние пятёрки игроков резонансом пробудило спящее сердце. Их свет переполнял, взрывался цветовыми фейерверками и вынуждал взять в руки давно забытую кисть. Его невозможно было передать, заключив в статические оковы и несовершенные расцветки, вылавливая лишь мгновения из бешеного ритма игры, однако она пыталась. Она не могла остановиться, не могла снова вернуться к омертвевшим серо-чёрным начеркам, редко завершающимся полноценными работами. Их свет пробивался сквозь вязкую сеть тьмы, достигая дна. И даже рассыпавшиеся осколки бриллианта продолжают играть переливами. Блекло, несмело прорываются и его лучи. Она с особым трепетом ловит их отблески, воровато пряча в своих рисунках. Вот воздух вокруг залитой светом фонарей площадки трещит от бешеных атак, направленных на одинокое баскетбольное кольцо. Он хотел остановиться, убеждал, принуждал, и, в конце концов, срывался, стремясь довести тело до изнеможения и лишь к утру прекращая орошать и без того влажный асфальт каплями пота. А она ловила каждый шорох его коротких торчащих волос, каждое ломаное движение кисти во время броска, каждый пружинистый шаг, если поспевала их отследить, а нет – обращаясь лишь к общему восприятию. Ведь форма не важна, она хотела передать его игру, текущие быстрые движения как нечто цельное, единый образ совершенства. Однако всё чаще стоп-кадрами становились лицо, бешено сверкающие глаза, умопомрачительный рельеф взмокшего торса и блеск смуглой манящей кожи. Вот чёрные ресницы чуть подрагивают во сне, а ветер треплет пряди цвета тёмного лазурита и краешки журнала, подложенного под голову. Ослабленный галстук и несколько расстёгнутых верхних пуговиц приоткрывают ключицы и яремную впадинку, побуждая мысленно пробираться за утаённое тканью… Она слишком поздно поняла, что грань, преступно сломленная, уже давно позади. Она больше не мечется в ущелье, только смиренно впускает в лёгкие леденящие струи океана. Вокруг — ослепительно-синее. Она ничего не видит. Тьма — это выжженный Свет. Не ей быть его прозрением. Теперь, когда глаза привыкли, можно лишь наблюдать, не в силах вырваться, не открывая своего существования. Тонуть в ничего не подозревающем океане.