Что от них осталось

Здесь никого нет. Цуна знает, что и не будет. Уж не раньше, чем он уйдет. Сегодня ровно год. Цуна думает об этом отстраненно, всматриваясь в камень. В два камня. Две плиты. Два серых куска ничего, практически безликих — по имени на каждом, и все. На несколько метров ниже, под землей, два пустых гроба. Тела для них найти не смогли. Вообще-то, Цуне кажется не совсем правильным стоять вот так и смотреть. Как будто он делает что-то запретное, вторгается туда, где не ждут. Но Цуну никто не гонит, так что он не спешит. Цуна думает. Он думает о многом. В этом месте всегда царят тишина и покой, так что любые звуки, даже собственные мысли — будто в два раза громче, чем обычно. Надписи немного стерты. Чтобы прочитать их, Цуна щурится, а потом беззвучно шепчет: "Занзас Вонгола". И еще: "Супербия Сквало". Цуна улыбается, хотя ему не весело, впрочем, и не грустно тоже. Занзас и Сквало. Цуна помнит, как ярко горел тот особняк. Он помнит злость. Чудится, словно помнит запах горелого мяса. Это просто воображение — Цуна ни разу в жизни не видел ничего подобного, а их тела, опять же, так и не нашли. Цуна знает, что сама идея искать была глупой и бессмысленной, но "не нашли" звучит лучше, чем "от них ничего не осталось". Когда-то Цуна хотел принести сюда головы тех, кто убил Занзаса и Сквало. Головы на могилах — вроде своеобразного трофея. "Я победил, а вы нет". "Я жив, а вы мертвы". Но Цуна не сделал этого. Просто спрятал пугающее желание поглубже — туда, где нельзя отыскать. Так ведь куда проще. Сквало и Занзас... Цуне неизвестно, кто из этих двоих за кого умер. Может, Сквало среагировал раньше и, как много раз прежде, бросился прикрывать Занзаса; может, все случилось наоборот. Это неважно. Не было важно ни для Сквало, ни для Занзаса. Цуна садится прямо на землю. Неделя была тяжелой, он устал. Брюки совсем не жалко, скорее... Грустить все равно не получается. Внутри Цуны пусто, точно в тех гробах, над которыми он сидит. Пустота — самое страшное, что было и есть в жизни Цуны. Сейчас он готов в этом сознаться. Вечером, когда он будет лететь в Японию, чтобы навестить мать, все изменится. Никакой пустоты. Никаких мыслей о давно прошедшем. "Все хорошо" — или, например: "Мама, я дома". Сами они наверняка думали, что примерно так и умрут. Вдвоем. И очень рано. Тридцать лет — разве же это много для человеческой жизни? Умереть друг за друга. Романтично, пожалуй. Цуна бы сказал — ужасно романтично. Что угодно с приставкой "ужасно". Цуна целый год старается понять. Что от них осталось? Что они оставили после себя? Ответа ни у кого нет. Цуна рад, что с Варией нет серьезных проблем. С ними обычно работает Ямамото, у него получается лучше. Последний раз Цуна видел офицерский состав Варии — то, что от него осталось, то есть — здесь же, на похоронах. Он не то чтобы очень жаждет новой встречи. Сейчас Цуна готов сознаться, что боится. Боится спросить: "А где?.." и не договорить, боится вообще при них произносить эти имена. Тупой иррациональный страх. Года не хватило, чтобы его перебороть. Сквало часто звал Цуну слабовольным сопляком. Сколько раз Занзас звал его мусором — вообще не счесть. Тогда было обидно. Цуна улыбается, потому что на самом деле это забавно. А еще он надеется, что это неправда. Осталось ли от них хоть что-нибудь? Однажды, как только они оказались наедине, Луссурия протянул ему руку. В руке он держал фотографию. У Сквало волосы были растрепаны, особенно челка, а глаза — закрыты. Он смеялся. Не так, как привык видеть Цуна. Это не было ухмылкой или оскалом. Просто смеялся. И Занзас, — кто бы мог подумать, что некоторые люди своим весельем пугают больше, чем злостью, — смеялся тоже. Шрамы были практически невидны. Они дрались, и все закончилось шуткой? Разговаривали за чашкой утреннего кофе? Уничтожив вражескую Семью, они праздновали победу? Цуна вглядывался в их лица, в старое потрепанное фото, ощущая, что с этого момента посвящен в тайну. Луссурия сказал что-то о том, как незаметно снял их, подкравшись. Они так и не узнали об этом. Надо же, подумал Цуна. Ему не хотелось отдавать фото. Но не забирать же себе. Они были такие обычные, босс отряда наемников и его капитан. Такие живые. Тайна, о которой знает каждый, но ни один не говорит вслух. Возможно, были еще фото, случайные или нет. Насчет этого Луссурия не сказал ни слова. Сегодня ровно год, но Цуна до сих пор не может с уверенностью сказать: "Да, оно того стоило". Две жизни были, дикие, яростные, такие безумные и поражающие в своей неправильности — а теперь их нет. И ничего от них не осталось. Ни тел, ни трофеев. Безликие камни да пустые гробы. Фотография. Память. Пустота. Цуна думает, что если бы кто-нибудь вдруг сказал про Занзаса и Сквало: "Я не помню, кто это", никто бы ему не поверил. Цуна — точно. И еще с десяток людей. Такие не забываются, даже если желаешь забыть всей душой. Цуна пытался после Конфликта Колец. Год назад не пытался вовсе. Цуна поднимается, отряхивает брюки. Щурится на надписи — "Супербия Сквало", "Занзас Вонгола" — немое прощание. Брюки придется выбросить. Цуна уходит быстрым шагом, оставляя это место, далекое и запретное. Он идет по влажной траве, даже спустя несколько минут чувствуя пару вперившихся в его спину взгляда. Цуне, конечно, только кажется от усталости; он идет и думает. Иногда — действительно редко — в жизни появляются такие невероятные неправильности. И когда они исчезают, не представляешь, что с этим делать. Когда они исчезают, от них обязательно что-то остается. На выходе с кладбища стоят массивные ворота. Минуя их, Цуна уже не думает ни о чем. Его голова больше не забита проблемами и способами их решения, ненужными переживаниями и сожалениями. Цуна — пока — свободен. Раньше, чем через год, он сюда не вернется.