Остается только темнота

В покоях мастера Виллема пахнет ладаном. До неприличного сильно и тяжело, почти удушающе. Воздух загустевает под этой навязчивостью, забивает горло подобно прогорклому маслу. Комната похожа на часовню, и десятки свечей, корчащиеся в собственном воске, только усиливают сходство. Кэрилл зажигает их не для молитв, не для ужасающих Великих; с недавних пор его время измеряется в прогоревших фитилях и талом воске. Не существует ни минут, ни часов – только тревожный шепот пламени. Свечи, что стоят у изголовья постели, служат напоминанием. Когда воск переливается через края загодя подставленной плошки, Кэрилл бережно промывает не-пустые глазницы своего мастера. Пальцы не дрожат, когда он – почти ласково – собирает влажным бинтом гной и сукровицу, невзначай соприкасается с остатками век. Робость и страх изжили себя еще в первые дни, когда мастер Виллем, обезумевший в стремлении к знанию, вырезал свои глаза. У Кэрилла осталось только восхищение – патологическое и невероятно болезненное. Было бы проще, если бы в глазницах клубилась темнота. Пустота, обрамленная костью и лоскутами кожи. Но вместо нее – такой желанной и успокаивающей – влажные обрывки мышц, слои красноватого, воспаленного мяса. Кэрилл нежно касается подрагивающей плоти. Проводит по изуродованным векам, провисающим, подобно лоскутам ткани; бережно поднимает их, покрытых водянистыми пузырями. В неестественном переплетении тканей в глубине глазниц ему видится что-то завораживающее. Уродство, перешагнувшее за ту грань, что делает его тошнотворной, неправильной красотой. Кэрилл очарован спазмическими подергиваниями мышц, редкими волнообразными судорогами. Будто глаза, изъятые из своего костяного мышечного ложа, до сих пор что-то видят. Что-то невыносимое и ужасающее. Погружающее и без того истощенное сознание в кошмар. Как только гаснут один за другим огарки на камине, Кэрилл достает тяжелую бутыль темного стекла. Рефлекторно задерживает дыхание, снимая притертую пробку, но все равно чувствует – или воображает, в этой комнате одно слишком давно неотличимо от другого – резкий, обжигающий запах концентрированной кислоты. Руки, чудится, действуют сами: наливают, смешивают, разбавляют. Готовят раствор, который не навредит мастеру, но принесет ему краткое избавление. Кэрилл вымачивает в разведенном составе бинты. Ладони – будто старой перчаткой – привычно охватывает жжением; кожа, истончившаяся, измученная кислотой, расцветает карминовыми пятнами. Он отстранено отмечает новые очаги, где только поджившие ожоги в который уже раз начинают сочиться кровью. И думает, со странным, пугающим даже его самого удовольствием, что не отречется от своей ноши даже если его плоть начнет сползать с костей. Он аккуратно ведет отяжелевшим бинтом по влажному лбу, ощущает – чудо, дарованное Великими, учитывая состояние ладоней – лихорадочный жар кожи. Движениями своими, слишком осторожными, чересчур мягкими, пусть и не переходящими грани, превращает равнодушную медицинскую процедуру в извращенную ласку. В этот самый момент, в этой комнате, Кэрилл, один из многих, становится важнее всех прочих студентов мастера. Пусть нет у него решительности Лоуренса, которая позволяет тому оспаривать теории мастера Виллема. Нет отчаянности Дореса, что приносит чудовищные артефакты из забытых лабиринтов. Нет фанатичности Ром, без сомнений готовой пожертвовать человечностью ради знания. Но именно Кэрилл сидит у постели мастера, именно он меняет повязки и готовит растворы. И вопрошает лихорадочным шепотом, сжимая нервную сухую ладонь: где они, любимые ученики? Где все те, кто был лучше его? Кэрилл иступлено прижимается губами к сухой ладони, с фанатичной осторожностью, почти трепетом. Чувствует кисловатое жжение уксуса и жар лихорадки. Льнет щекой к заострившимся костяшкам – болезнь состарила мастера много раз сильнее безумных исследований и теорий. Невыносимо больно видеть, как время имеет все большую власть над бессменным ректором Бюргенвюрта. Кэрилл благоговейно целует запястье со спавшими, едва видимыми венами. Шепчет, ощущая себя таким же безумцем: "я вас не оставлю". Забудется в своей ереси Лоуренс, сгинет в лабиринтах Дорес, лишится человечности Ром. Останется только Кэрилл, примерный студент, теоретик, равнодушный к бледной крови. Когда гаснет свеча у окна, Кэрилл, пошатываясь от усталости и духоты, возвращается к своим исследованиям. Он знает, что мастер, будь он в сознании, не одобрил бы, забрось Кэрилл свою работу. Знание превыше всего – и мечущееся тело на кровати тому подтверждение. Даже не закономерности, только лишь их тени, выкладываются на тонкие листы. Голоса Великих медленно обретают физическую форму. Знаки, которым Кэрилл методично пытается придать облик, не имеют никакого отношения к крови, прилежно следуюя заветам мастера. Он убежден в значимости своей работы. Пусть больше никто в нее не верит. Когда затухают последние свечи на полу, и комната погружается в темноту, Кэрилл малодушно позволяет себе забыться сном. Не долгожданный отдых, но вынужденная мера, продиктованная исключительно физическими потребностями. Отвратительной слабостью человеческого тела. Поэтому и забытье его беспокойное, нервное. Даже в беспамятстве Кэрилл чутко вслушивается в чужое дыхание, готовый при малейшем намеке на хрип, резком движении вернуться в реальность. Не находит в себе сил оставить мастера, дремлет, сложив руки и голову на тяжелое покрывало. В его снах мечты о голосах великих мешаются с бессознательным желанием признания. Нет для Кэрилла врага страшнее и безжалостнее, чем он сам. Собственное сознание толкает его в ласковые пульсации безумия. Через несколько часов Кэрилл, еще более вымотанный, чем ранее, вынырнет из своих влекущих кошмаров. Собирает залитые воском подсвечники и неровные огарки, заменяет их новыми, не менее чадящими. Вновь поджигает дурманящий ладан. Одно и то же день за днем. С пугающим старанием и любовью Кэрилл создает свой собственный кошмар.