Самое балконное лето

Ужасно хотелось затянуться, но грабли лежали на кровати Горбача, как и пачка, от которой, скорее всего, к его возвращению не останется ничего. Так устроена стая, что курят все, и чаще всего – оставленные без присмотра чужие сигареты. Можно было бы, конечно сейчас вернуться и попытаться спасти остатки сигарет, но… Ему нужна была тишина. Час спокойного уединения без Шакала и сующего кофе Македонского. Сфинкс покачал головой. На самом деле, он готов был жить на этом балконе, если это гарантировало ему отсутствие Слепого. Неловкость после вчерашних прикосновений обжигала краснеющие уши, и утренний прохладный ветерок колол пылающие щеки. Возможно, для Бледного это ничего и не значило. Но для Сфинкса это ощущалось, будто Слепой проник в его наготу, насквозь прочувствовав ее вместе с появившимися мыслями и желаниями. Воспоминания тугим комком застряли в горле, проваливаясь в низ живота. Сфинкс замотал головой, отгоняя лишние мысли. Слепой – его друг. Слепой – одиночка. Слепой – мужчина. — Доброе утро, Сфинкс, - сказал Слепой, открывая балконную дверь, физически просачиваясь на территорию мыслей безрукого. – Сегодня прохладно. – Доброе утро, Слепой. – Сфинкс ответил тоном, похоронившим все надежды на личное пространство. Он даже не потрудился обернуться, словно не желая видеть присутствие друга, даже если уже слышит его. Он сосредоточился на том, что он слышит, кроме тихого голоса. Ранние пташки уже кружили над домом, приветствуя неспящих, стараясь добудиться остальных, чтобы вместе порадоваться кристальному, свежему утру, обещавшему нежаркий, но ясный день. Слепой молча достал из кармана пачку, и, прикурив две сигареты, одну протянул точно к губам Сфинкса. Пару раз пошевелив сигаретой, безрукий сделал первую затяжку после мучительной ночи. Дым объемными клубами устремился в режущую глаз белесую синеву неба, переплетаясь с ветками перешептывающихся поодаль деревьев, придавая небу ту же дымку, что и вчера. Будто Слепой в пачке своих сигарет принес вчерашнее небо со всеми описаниями и ощущениями, и выпустил наружу, едва прикурив. – Спасибо. Пальцы Слепого лежали на балконных перилах, длинные и тонкие, как паучьи лапки. Расслабленные, с выпирающими костяшками, они напомнили Сфинксу о вчерашних ощущениях. Он тихо охнул, стряхивая пепел на босые ноги. Слепой повернул к нему голову, втягивая ноздрями воздух, вынюхивая, все ли в порядке. – Ты сонный. Плохо спал? – Вообще не спал. Снилась дурь какая-то, поэтому я решил не тратить время на попытки прогнать ее. – Македонский сварил тебе кофе? – Он спал, когда я вышел. – Ты замерз. Я слышу, как ты дрожишь. Сфинкс прислушался к стуку собственных зубов. Действительно, он замерз. Слепой проскользил вправо, вставая вплотную к Сфинксу и обнимая его со спины. Безрукий выронил сигарету, снова ощутив прикосновение пальцев на оголенном животе. Он одевался сегодня сам, и застегнуть рубашку, кстати, принадлежащую Слепому, не смог. Поэтому теперь касания, как воплотившиеся из ночных кошмаров, снова отдались учащенным пульсом в висках. Сфинкс затаился, слушая Слепого. А Слепой слушал его. Его дыхание, мышцы, и, как показалось безрукому, его пальцы улавливали учащенный пульс на дрогнувшем от прикосновения прессе. Он замер, будто выслушая и выжидая момент. Тишина была поглощена вниманием Слепого, впитывавшего в себя все окружающее. Он не искал ответов, он ждал времени. Сфинкс понимал, что какими бы расслабленными не были руки, обнимающие его, именно они держат под контролем все, и они будут творить то, что захочется Слепому. Сфинкса пошатнуло от нагрянувшей мысли, и он замотал головой, вытряхивая из себя опасливые надежды. Слепой отреагировал на резкий жест, теснее прижимаясь к другу. – Расслабься. Чудесное утро. – Прошелестел Слепой над ухом, едва не задевая пылающую мочку. – Дай закурить, - не выдержал близости Сфинкс, и нашел способ сбросить с себя цепкие пальцы, разрушить ожидание. Слепой терпеливо убирает руку в карман, снова поднося тлеющую сигарету к губам Сфинкса, а вторую – к своим. Он затягивается, втягивая в себя щеки, а Сфинкс застывшим взглядом впитывал в себя неторопливый выдох из приоткрытых губ. – Что ты видишь? – внезапно спросил Слепой. – Что я вижу? – повторил оцепеневший Сфинкс. – Да. Что ты видишь, когда смотришь на меня? Расскажи мне. – Ты хочешь, чтобы я описал тебе тебя? – уточнил Сфинкс, пытаясь понять подвох вопроса. – Нет. Я хочу, чтобы ты рассказал, каким видишь меня ты. Я знаю, как я выгляжу. Сфинкс задумался. Он понял, что от него хочет Слепой. И понял, что тому интересен не его внешний вид, а то, как он воспринимается именно Сфинксом. В этом не было подвоха, как и во всем, что говорил ему Слепой. В этом была голая прямота, непосредственность в ее лучшей форме. Он откашлялся, глядя в мутную синеву: – Я вряд ли смогу сказать тебе что-то кроме того, что скажут другие. – А ты приглядись, Сфинкс. Что ты видишь перед собой? – У тебя длинные, вечно грязные волосы. Они свисают сосульками, пока ты их не помоешь. Они пахнут землей и тобой. И Лесом, когда ты приходишь оттуда. В них часто застревают листья, штукатурка, которую ты ешь, крошки. По ним часто можно угадать, где ты был и что там делал. – Мне нужно мыть их чаще, - то ли спросил, то ли взял на заметку Слепой. – Твое лицо очень бледное, будто у тебя под кожей Луна. А в глазах – облака. – Или серые спинки мышек, - припомнил другое описание Слепой. – Нет. Это у него спинки мышек в глазах. У тебя – небо. Серое небо, будто перед дождем, с проглядывающей синевой. И ресницы. Они длинные, и делают твои глаза еще больше, хотя куда уж… На твоем скуластом лице они смотрятся просто гигантскими. – Тебя это пугает? – Если меня в тебе что-то пугает, то точно не глаза. – А что тогда? – Слепой скопировал позу Сфинкса, вызвав у того мурашки от точности совпадения. – То, как ты видишь, не имея глаз. Как бесшумно передвигаешься и чувствуешь Дом. – Я и есть Дом, в каком-то смысле. Ты уже должен был это понимать. Что еще ты видишь? Безрукий помедлил, осознавая сказанное. Он понимал это, просто не мог сформулировать, пока фраза не выпала из Слепого, объяснив все, что пугало. Он создает Дом, пока Дом создает самого Слепого. – Я вижу твои грязные впалые щеки и скулы, вечно в грязи. Стоит тебе умыться, как ты уже чем-то вымажешь их. Еще у тебя иногда появляются прыщи, но это бывает у всех, особенно у Лэри. От них просто так не избавишься. – Сфинкс сделал паузу, обдумывая, о чем он хочет сказать дальше. Поняв, что точно знает, о чем он говорить не хочет, он продолжил. - У тебя хрупкие плечи, и сильно выпирающие ключицы. Они выпирают настолько сильно, что кажется, будто кожа сейчас порвется. Ты вообще очень тощий, и кажется, что твой скелет просто обтянут кожей, под которой кроме костей ничего нет. При этом в силе ты не уступаешь даже Черному. И мне непонятно, откуда в твоих тонких руках столько силы. Они анорексичны, и даже не жилисты. – Это природное, как сказал мне Лось. Он тоже удивлялся этому. Дальше? – Дальше по рукам у тебя пальцы. Их пять, как и у всех, но они настолько гибкие и быстрые, что иногда кажется, будто их не меньше восьми. И они длинные. Как ноги пауков. Они будто живут отдельной жизнью, а не ты управляешь ими. – Мне слух и пальцы заменяют глаза. Я ими вижу. Так что неудивительно. – Я знаю. Но никогда не смогу привыкнуть к тому, что ты вытворяешь ими. Я иногда смотрю на них… - Сфинкс осекся, но понял, что смысла останавливаться и увиливать уже нет, - просто не отрываясь. Особенно когда ты играешь на гитаре или читаешь. Если бы я мог, я бы рисовал твои руки постоянно. – Обычно люди рисуют то, что им нравится, - прокомментировал Бледный. – Я думал, тебя они пугают. – Пугают, но в то же время завораживают. Ты не поймешь, наверное. – Пойму. Меня некоторые вещи тоже завораживают. Твой голос, например. Он проникает в меня до сердечной мышцы и до подкорки. Мне нравится, когда ты заполняешь меня своим голосом. Сфинкс задохнулся, забывая, как вентилировать легкие, заполненные чужими словами. – Дальше? – Слепой наклонил голову. Сфинкс прочистил горло, и, наконец, вдохнув, продолжил: – Твоя одежда всегда висит на тебе, как на бродяге. Она тебе велика, будто с чужого плеча. Это делает тебя чуть больше, но иллюзорно. Джинсы рваные, и острые коленки торчат из них, когда ты сидишь, прижав ноги к себе. Знаешь, в такие моменты ты выглядишь очень беззащитным, особенно если обнимаешь себя. Тогда хочется подойти к тебе и обнять. – Так подходи и обнимай. Объятия протезами тоже объятия. Действие показывает намерение. – Если бы я мог, я бы обнял тебя сейчас. Сфинкс замолчал, прикусив язык после несдержанного порыва. Это было слишком откровенно даже для такого момента. Но Слепой так не считал. Он молча обнял друга, прижимаясь к нему всем телом, острыми локтями касаясь поясницы, остановив ладони на лопатках друга. Нос выдохнул теплый воздух в ключицу. – Я без протезов… – Я знаю… Я говорил об эмоции. Безрукий сделал то, что мог – пригнулся и положил подбородок на плечо Слепого. Так они и стояли, чуть дыша, чувствуя тепло друг друга, воспринимая, как искрит вокруг них прозрачный воздух, заполненный всем, чем они сами были в этот момент. – Подожди, - Слепой чуть отстранился, давая Сфинксу почувствовать пустоту. – Ты не сказал про губы. – Про губы, - повторил Сфинкс, договариваясь с нежеланием возвращаться в мир без объятий Слепого. – Про губы. Они пухлые и очень длинные, Курильщик назвал бы это непропорциональностью. Они выделяются на лице ярким пятном, и иногда краснеют и припухают… как сейчас. – Тебе нравится, как они выглядят? – Да, они… хорошо очерченные. И если бы я мог… – Я могу, - сказал Слепой, не дав договорить. Сфинкс смотрел, как лицо Слепого приближается к его собственному, и как его губы на выдохе ловят губы Бледного. Легкое касание тепла оставило влажный след и желание продолжить. Сфинкс продлевает первый в своей жизни поцелуй, и Слепой отвечает его открытости, целуя чуть дольше, на грани нежности и страсти, не переходя черты, забирая весь момент до капли. Сфинкс чувствует пальцы Слепого на своих скулах. Зря в Доме считают, что у Слепого ледяные пальцы. Они теплые.