All fine we have a wine

      Уилл остановился.       Эбигейл сидела на пороге дома Ганнибала, уставившись под ноги невидящим взглядом. Сглотнув, Уилл вздохнул, медленно подошел к ней и осторожно сел рядом, словно боясь спугнуть. Эбигейл не боялась. Больше ничего не боялась.       — Привет, — сказал Уилл. Эби подняла на него глаза и улыбнулась.       — Привет.       Грэм заметил, что у нее нет уха. В сердце кольнуло, глаза защипало от подступивших слез.       — Это Ганнибал с тобой сделал? — дрожащим голосом спросил Уилл, протягивая к ней руку и тут же опуская.       — Он защищал тебя, — ответила Эбигейл, касаясь рукой волос с той стороны, где отсутствовала ушная раковина. — Ты ему небезразличен.       — Я знаю, — шепотом произнес он, приобнимая ее, опустил голову ей на плечо, прикрыл глаза. — Мне не страшно.       — Мне тоже.       Они замолчали. Двое, сидящие на пороге своего триггера*, сломленные, уставшие. Они не боятся — ждут Ганнибала, как смерти, неизбежной, дарующей покой. Они так устали.       — Ты арестуешь его?       — Нет.       Нет полномочий, нет доказательств. Нет жизни без него. Он слишком глубоко вплелся в жизнь Уилла, и Грэм прекрасно осознавал это. Ганнибал не убил Эбигейл. Мог, но не убил. Это было ради Уилла, любящего ее, как собственную дочь, радующегося возможности снова любить ее. И Ганнибала. Безумно умного маньяка-каннибала, ценящего и Уилла, и Эби — свою странную семью-не-семью.       Было много значений у этого простого «нет», но Уилл не хотел о них думать. Не мог. Отрицал.       — Ты останешься с нами?       Уилл обнял Эбигейл сильнее, всхлипывая.       — Я думал, что потерял тебя.       — Я думала, что ты хотел убить меня.       — Ганнибал хотел, — покачал головой Грэм.       Они уже слышали приближение машины на пустой улице.       — Какая разница, кто хотел? В смысле... я здесь, ты здесь, он тоже скоро будет здесь, — вымученно улыбнулась Эбигейл, дернув Уилла за плечо.       Он молчал. Молчал и ждал приближения своего покоя. Убить, арестовать, оставить жить. Остаться? Уилл слышал, как захлопнулась дверь машины, слышал шаги. Он знал, что Ганнибал видел их. И не боялся.       Лектер остановился прямо перед ними, говоря спокойным взглядом: «Здравствуйте, прекрасная погода сегодня, чтобы отужинать человечиной». Солнце катилось за горизонт, ко всем чертям. Уилл, погладив Эби по голове, поднялся со ступеней, сжал руки в кулаки и скрипнул зубами.       Все трое молчали — нечего было говорить.       — Скажи, — попросил Уилл. — Скажи, что это правда.       — Что — правда? — переспросил Ганнибал, раздражая своей непринужденностью.       Уилл задрожал, легкие задушило тяжелое дыхание. Зубы зажевали нижнюю губу; Грэм не знал, куда деть руки. Пальцы вцепились в лацканы пальто Ганнибала, Уилл согнулся, притянув его к себе, прижался головой к его груди, умоляя:       — Трупы, Лектер. Человеческие гниющие останки, которые ты так предусмотрительно ешь, практически не оставляя следов. Скажи, что ты правда... Их...       Ганнибал молчал. Грэм сходил с ума, прижимаясь щекой к темной ткани пальто, перебирая пальцами чертовы лацканы. Ну же, док, покажи хоть одну эмоцию, скажи что-нибудь...       — Скажи! — дрожащим отчаявшимся голосом крикнул Уилл, встряхивая Лектера, — скажи, и я останусь! С тобой и Эби. С трупами и с... С трапезами из человечины, которой ты всех рад накормить, — выдавил из себя он. — Ты не этого хотел?       Эбигейл и Ганнибал обменялись молчаливыми взглядами. Эби просила, умоляла своими блестящими от слез глазами открыться Уиллу. «Скажи!», — молча кричала их девочка.       — Уилл, — проговорил Ганнибал и положил руки на его плечи. — Уилл, я не хочу больше причинять тебе боль. Я убиваю тебя, — и было видно, что вот он, стоит перед ним, настоящий, не Лектер-психиатр, не Лектер-сама-доброжелательность, его опора и друг, пытающийся достичь света дружбы, он — это он, словно вырвавшийся из собственного плена.       — Плевать, что ты там делаешь со мной, — отрицал Уилл, смотря Лектеру прямо в глаза — он должен был видеть, слышать его, должен был дождаться его откровения, долгожданной правды.       — Я люблю тебя, — совершенно серьезно сказал Ганнибал, сжимая руки на его плечах сильнее.       — Я... — запнулся Уилл, пытаясь сглотнуть ком в горле. — Я... хочу любить тебя. Только скажи правду. Я не могу любить, не зная, кого я люблю, — больно, жалобно — еще немного, и Уилл бы сорвался, приставив к горлу лежащий в кармане нож, и не важно, к чьему — своему или Ганнибала.       И Ганнибал сказал, нагнувшись к самому его уху:       — Да, я убиваю и ем людей. Я кормлю других их плотью и строю из их костей загадки для ФБР, такого близкого ко мне, но такого далекого от правды обо мне. Я подставил тебя, чтобы спасти, я...       Грэм не слушал. Отстранившись, он обхватил лицо Ганнибала ладонями и прижался губами к его открытому рту, поцеловал затяжно, обнимая за шею. Эбигейл, наблюдавшая за душевными истязаниями Уилла и страхом открыться Ганнибала, спокойно выдохнула, опустив голову, обхватила руками колени и улыбнулась.       — Эбигейл помогает тебе?..       — Нисколько, — сразу закачал головой Ганнибал, крепко обнимая Уилла, — не хочу стать ее вторым мертвым отцом.       — Я тоже.       — Не станешь.       Они больше не боятся. Ничего и никого — особенно друг друга.