All fine we have a wine

      Уилл надевает латексные перчатки и защитный полиэтиленовый костюм. Уилл идет в дом, держа наготове платок, пропитанный хлороформом. Ночью никто ничего не увидит, не услышит беззвучных криков о помощи.       Тело трясется в багажнике, его жертва еще нескоро проснется, Уилл успевает. Все тщательно спланировано, все идеально.       Грэм перерезает горло, пуская кровь, стекающую на пленку, укрывающую пол. Ему противно, но в то же время он чувствует облегчение, чувствует, что чувствует Ганнибал — он всегда хотел этого. Молчал и хотел. Это превосходство. Власть. Любопытство. Горячие чувства Ганнибала, его горячее дыхание, опаляющее шею, шепот, вынуждающий не останавливаться. И Уилл режет, неаккуратно вспарывая брюхо под внимательным взглядом, изучающим, благоговеющим. Осторожно положив ладонь на ладонь Уилла, Ганнибал берет из его руки скальпель, показывая.       — Смотри.       Он профессионально вырезает органы, вытаскивая и кладя их на блюдо, от запаха крови немного мутит, но от запаха Ганнибала мутит сильнее, будто опьяненный, Уилл тянется к нему и прерывисто целует в щеку, шею. Ганнибал отстраняется, подняв перед его глазами окровавленный скальпель, и облизывает его. Уилла передергивает, то ли от того, насколько это было мерзко, то ли от того, насколько это было сексуально. Он морщится, но ведет языком по другой стороне, он должен делать, как он, он целует его, опустив его руку со скальпелем.       Уилл смотрит, как кипит масло, как кусочки человечины укладываются на сковороду, шипя; запах жареного мяса разносится по кухне. Он ел человечину, но не осознавал этого, не знал, что было перед тем, как мясо попало к нему в рот. А теперь знает. Потому что сам сделал это, потому что Ганнибал улыбается и обнимает его сзади, целуя в шею, и Грэм счастливо улыбается, повернувшись к нему. Смотри, на что я способен. Смотри.       Ноздри вздымаются от смешанных чувств, но нервная улыбка не сползает с лица, язык ведет по щеке Ганнибала, оставляя мокрый след. Уилл чувствует, как его возбуждает готовка, как возбуждало убийство. Он — не он, но это он собственной персоной. Грэм счастлив Ганнибалу, счастлив тому, что тот позволил ему сделать ужин, счастлив, что помогал ему, направлял его.       К удивлению, Уилл ничего не портит, а Ганнибал делает из кусочков мяса произведение искусства, аккуратно выкладывая их на тарелке. Они едят в столовой за огромным столом, друг напротив друга, друг с другом.       — Восхитительно, — тянет Уилл, пережевав кусочек.       Он хотел понять Ганнибала, и он понял, так странно, так необычно, прекрасно до дрожи; эта изысканность в убийстве и поедании людей — не дикость, не проявление жестокости — особая эстетичность, утонченность. И это понимание давало ему уверенности. Уилл понятия не имел, как дошел до этого. Он спрашивал себя, но не видел смысла отвечать на свой же риторический вопрос.       Он пришел к этому. И все.       — Таков мой замысел, — говорит Уилл, поднимая бокал.       — Наш, — поправляет Ганнибал, протягивая свой бокал к нему.       — Наш, — улыбается Грэм, и звон бокалов эхом разносится по пустому сознанию.