Когда звёзды летят нам в руки

      Постельные сцены снимаются в присутствии минимального состава съемочной команды.       Однажды, на заре своей карьеры, Луи пришлось проникнуться подобными моментами — режиссер одобрительно кивал, но для самого актера это казалось чем-то глупым, липким и неприятным. Кстати, тогда он валялся в постели исключительно с женской половиной населения, и это было так же не в его стиле.       Он отчетливо помнит свой первый раз: тогда Гай Ричи деликатно поинтересовался у Луи, находился ли он когда-либо в столь интимной близости с кем-то и в окружении смущенных людишек одновременно? Луи тут же заверил его, что, даже не смотря на свой первый опыт в этом нелегком деле, он сделает это. Сделает так, как нужно Гаю — нежно или страстно, бурно или плавно — любой его каприз. А в глаза юной напарницы он, возможно, взглянет только на следующий день.       Ныряя с головой в собственные воспоминания, Луи издали понимает, каково сейчас кудрявому мальчику с потными ладошками температуры ниже нуля. Потрясающее зрелище.       Джи, конечно, обработал Гарри перед тем, как обозначить перед ним главную цель: съемку постельной сцены, где по возможности следует отбросить все комплексы и предрассудки и — расслабиться. «Легко сказать!» — орёт на всю черепную коробку Гарри, но вида отчаянной монашки, с которой сейчас же проведут необратимую качественную реакцию, не подаёт. Пытается не подать. — Я сделаю так, чтобы вам обоим было максимально комфортно на площадке, ты меня слышишь? — интересуется Джи у племяшки. — Вы будете в одной комнате вместе со мной и еще четырьмя членами съемочной группы, Гарри. Каждый из них будет заниматься своим делом, выполнять данную ему обязанность, а не подсматривать за вами или хихикать. Понимаешь? — В ответ кивают. — Слушай, я… — он понижает голос, — заметил, в каких странноватых отношениях вы с Луи, и, я подумал… может, ты хочешь, чтобы на съемках присутствовал кто-нибудь, кого ты хотел бы видеть рядом с собой в такой момент? Может… Ник? Он довольно славный. И я вижу, как он смотрит на тебя, так что. — Ник? — с надеждой вопрошает Гарри. — Я чт.. что-то даже не подумал об этом, — растерянно глядит он по сторонам. — А можно? — снова с надеждой взирает на Джулиана, и тот смеется. — О чем я и говорю, Гарри. Только… убедись, что он сам хочет этого. Ты ведь… понимаешь меня?

— Прежде, чем ты решишь что-то сказать, сперва я выслушаю ответ Гарри на вопрос, куда мы пойдем сегодня вечером…

— Я имею в виду… сделай так, чтобы он не пожалел об этом, ладно?

— Даже не думал испортить ваше недоделанное свидание, парни! Упс…

— Эй, Гарри? — Стайлс отмирает, качая головой в знак согласия. Джи хмурится. — Да-да, я… понял.       Дядя дважды хлопает его по плечу и удаляется. — Съемки начнутся через двадцать минут! Гарри и Луи, не забудьте снять с себя всё лишнее и запастись мужеством!       Кто-то робко прыскает со смеху. — Хей, — это Ник легонько дотрагивается до талии Гарри, убеждая его повернуться к себе лицом. — Ты как? Волнуешься?       Стайлс убирает мешающиеся прядки со лба и пожимает плечами, поджав губы. Ник недоверчиво смотрит, а затем — тепло обнимает мальчика, даря всю свою заботу и безмолвную поддержку. Гарри не возражает, а лишь облегченно выдыхает тому в плечо: — Вообще-то, ужасно волнуюсь.       А еще Гарри думает, что друзья, действительно, могут вот так обнимать и волноваться друг за друга. А еще менять дюжину попыток свиданий на виноватые зеленые взгляды. — Эй, у тебя получится, клянусь! — лицо Ника снова предстаёт перед Гарри. — Ты же не трус несчастный, Гарри Стайлс! — Он улыбается сладко и очень, очень нежно. — Правда?       Гарри в его руках млеет, но последняя мысль о друзьях почему-то постепенно начинает покидать его… Ник не достоин такого отношения, честное слово.       Но сейчас проблема в другом, поэтому — — Тебе не кажется странным, что ваши герои с крыши сразу же оказываются в одной постели? — наивно хмурится он, выпуская Гарри из рук и косясь в его сценарий. — Там многое остаётся между строк, — отзывается Гарри в ответ. — Последняя сцена, она… предполагала всё это. Мы же, вроде как, без ума друг от друга. — Мы?.. — Ну… да-а-а, — растягивает Гарри. — Брайан и Майки, ага. — А, вон оно что, — кивает Ник. — Точно. Конечно. — Он мнётся, это очевидно, не решаясь что-то сказать… или сделать… — Слушай, будь осторожен, ладно? — в итоге выдаёт он. — Думаешь, Луи может раздавить меня весом своего тела, как букашку? — нервно хихикает Гарри. Ник усмехается. — Я думаю, это не единственная проблема, с которой ты можешь столкнуться.       Теперь Гарри уверен, что свидетелем будущего откровения может быть кто угодно, но только — не Ник.       Джи громко оглашает список тех, кому следует остаться на площадке — остальным же он машет рукой. Разговор Гарри и Гримми обрывается. — До встречи, Гарри. — Спасибо тебе. До встречи. #       Раз — уютная обстановка. Два — приглушенный свет. Три — кровать. Небольшая, но довольно удобная. Четыре — Луи с натянутыми на бёдра угольно-черными боксерами с белой резинкой сверху. Черт, черт, черт.       Гарри хочется бежать отсюда. Сорваться с места и, не разбирая кричащих позади голосов, бежать далеко и стремительно — да так, чтобы пятки сверкали.       В наивную мечту бесцеремонно врывается хрипловатый мужской голос. — Гарри, ты готов?..       Всё-таки простудился.       Луи смотрит на него боязно — и парня можно понять: кудри Гарри уложены чертовски сексуально; его губы слегка обкусаны из-за волнения, и потому горят алым цветом спелой ягоды; молочная кожа играет в дуэте с выведенной черным бабочкой на животе — и, стало быть, теперь можно выдохнуть. — Готов, — твердо, уверенно заверяет его Гарри. Джи, услышавший этот краткий диалог, мысленно перекрещивает племянника. — Итак, — привлекает он внимание на себя, — расклад таков: сперва вы стоите перед кроватью близко друг к другу, целуясь. Затем ты, Луи, переходишь на его шею, водишь ладонями по его телу, окей? Потом — опускаешься вместе с Гарри на постель. Обстановка в ней будет следующей: ты находишься сверху, но не забываешь открывать обзор камере слева от вас — пускай опорная рука будет правой. — Джи усердно жестикулирует, повышая концентрацию красного на щеках Гарри почти до предела. — Затем, спустя небольшую прелюдию — в монтаже всё равно будет не весь отснятый акт, а, скажем, обрывки, которые в итоге дадут цельную картинку — ты, Луи, начинаешь непосредственно половой акт, и бога ради, следите, чтобы одеяло не слетело с вас, договорились? — Боковым зрением Гарри видит, как Луи спокойно кивает, как если бы Джи беседовал с ними на тему экономической обстановки Англии. Всё нормально, просто они сейчас будут иметь друг друга. Не по-настоящему. В присутствие пяти людей. И в отсутствие контроля. — После этого ты, Луи, играешь с его кудряшками и тому подобные нежности. Вы слышите меня? — довольно громко заявляет он. — Покажите мне любовь, ребята. — А… А что делать мне? — сипит Гарри с растопыренными глазами. Ответ Джи бьёт все ожидания. — Наслаждаться. #       Они стоят так близко друг к другу, что сводит зубы.       У Гарри нет времени на воспоминания, но в голову всё равно лезет самая первая совместная сцена — злой, насмешливый Луи, кому в партнёры нагло подсовывают несчастное деревце из школьного спектакля, тычет пальцем в сценарий, приглашая опробовать одну из сложнейших задач — поцеловать его. Незнакомого, чужого. И Гарри, переступая через себя несколько сотен раз, исполняет его «желание», ни смея пожалеть об этом.       Только об этом никто, никто не должен знать.       Да только теперь от того, злорадного и дерзкого Луи не осталось и следа. Человек, стоящий сейчас перед Гарри, глядит грустными глазами, ожидая команды режиссера, и дышит зеленоглазому в губы, не прекращая при этом неустанно облизывать свои. Казалось бы, этот момент измеряется в секундах, но Гарри безошибочно ловит все эмоции, отражающиеся во взгляде Луи.       Нежность.       Сегодня он не причинит Гарри боль. — Камера, мотор. Поехали!       Шеи Стайлса касается тонкая полоска шёлка. Если бы он не знал, что это — губы Луи, он бы подумал именно так. Шёлк. Приправленный, однако ж, легкой дрожью под теплыми подушечками пальцев.       Луи касается его плеч — легко, словно держит в ладонях хрупкую бабочку. Губы шепчут всего лишь второй поцелуй чужой коже, но этого довольно для того, чтобы Гарри шумно вздохнул, подаваясь прикосновениям. Ему нравится. Очень нравится.       Внезапно мальчик распахивает глаза, понимая, что губы скользят дальше — чуть ниже, правее, переходят на ключицу, проводят по ним своей влагой. О, господи. — Гарри, ты отлично справляешься, — негромко замечает Джи, и Гарри с ужасом обнаруживает, что они здесь не одни.       За эту полминуты, сказать честно, он успел позабыть собственное имя.       Теперь Луи ведёт ладонями вниз по рукам не верящего в происходящее, и следом — берёт их в свои, да так ласково и невозможно, что Гарри снова забывает личную информацию — на этот раз фамилию и возраст. Да ну их к чертовой матери.       И теперь Томмо смотрит точно ему в глаза. Гарри усердно вдалбливает в свою глупую голову, что Луи Томлинсон — безупречный актер, способный настолько мастерски, красочно визуализировать неистинные свои чувства, что ты поверишь в них дважды, трижды, миллион раз... Но постойте-ка. Нельзя же быть настолько правдоподобным. Невозможно касаться другого тела так, ничего не чувствуя!       Гарри глуп от рождения, поэтому не верит в то, что попался на удочку собственным мыслям, но в следующий миг, если честно, ему становится не до мозговой активности. Луи укладывает его на постель.       Удивительно, но сейчас они действуют как единый, слаженный механизм. Луи поддерживает Гарри за талию, легко окунает его в эти белоснежные простыни, не путаясь меж его ногами и прекрасно зная, куда деть свои. Их руки, колени, взгляды играют в одном ритме, темпе.       Танцуют в безукоризненной, изумительной рифме.       Гарри хочется плакать. Орать с высоты птичьего полёта, оповещать навзрыд всю планету Земля о следующем факте: Луи Томлинсон целует его. Почти голый и абсолютно невозможный Луи Томлинсон находится в дюйме от его тела, что питается теплом исключительно от этого подтянутого животика, сильных рук, омута глаз… Иисусе, как он смотрит на него, как он смотрит…       Да, Луи. Ты красиво проиграл этот бой. Достойно. Похвально. Можешь забирать свой золотой кубок, и пускай мамочка гордится тобой.       Да только сейчас — тот самый долгожданный момент, когда Луи Томлинсон не чувствует себя поражённым. Иначе говоря — он мечтает проигрывать этому юнцу с кудрявым нимбом над головой дальше. Всегда.       Он не справляется. Блять, он не справляется с нахлынувшим напряжением чуть ниже пупка в момент, когда Гарри неподдельно скулит под ним. Это происходит — на самом деле! — когда Луи подаётся чуть ниже всем своим весом и случайно касается пахом трусов Гарри. Твёрдых, мать его, трусов.       Всё очень плохо. Идеально плохо. И Луи хочется только хуже.       Он целует того, кто так открыт перед ним сейчас. Он целует его сначала воздушно, как если бы шоколадные пузыри таяли на кончике языка. Затем — чуть напористей, но всё так же невыразимо нежно. В губы Луи транслируются все до одной мысли из сумасшедшей кудрявой головы — еще, еще, еще.       Пожалуйста.       И Луи срывает крышу. Ко всем чертям.       Он стонет Гарри в горло, прижимаясь всем телом еще ближе к нему, создавая между, упаси боже, не ожидающими подобного членами силу трения. Правая рука упирается в подушку справа от Гарри, как Джи и просил, левая блуждает по лицу мальчика — робким щекам, удивительным скулам, затем подаётся пальцами в кудри и легонько оттягивает их — как, наверное, Джи и предполагал.       Но чего режиссер точно не ожидал — так это неукротимого, расточительного, всепоглощающего сексуального напряжения. Настоящего.       Они целуются всегда. Каждую секунду, каждую минуту и так далее. Всё, на что способен сейчас покорённый мальчик — отдаваться во власть нежнейшего в мире мужчины. Да, черт подери, не смотря на все виды трения, что теперь окружают их, Луи удаётся каким-то чудом сдерживать не что иное, как страсть, и вести себя куда более нежно, чем кто-либо на всём белом свете.       Гарри всё ещё хочется плакать от этого.       Что он и делает, в общем-то.       Эмоции и ощущения проливаются через край. Тонкая душевная организация не выдерживает такого напора чувств — и плевать, что там подумает Джи — актёрская это игра или слабоволие кудрявого — крохотная слезинка, не спрашивая позволения, быстрёхонько скатывается по гладкой щеке, являя для Луи всё, как есть.       Луи знает, что сцена в фильме будет под чертовски душевный саундтрек, и говорить какие-то слова здесь бессмысленно — но это значит, что в ход идут исключительно взгляды и жесты.       И Луи улыбается этой слезе, закусывая губу, и трогательно стирает ее пальцем свободной руки, побуждая Гарри открыть глаза в странном испуге. Луи заметил.       И тогда Томмо снова искусно руководит своим талантом, и, пока паника Гарри не испортила весь гвоздь программы, на секунду припадает к ушку Стайлса, закрытому от камеры, и шепчет: — Хей, всё хорошо.       Гарри зажмуривает глаза, не понимая, за что ему досталась эта мука и это… счастье одновременно.       Потому что Луи снова смотрит на него — такого податливого, испуганного, разбитого, но на самом деле — склеенного по мельчайшим кусочкам заново, ведь прятать свою глупую мальчишескую влюблённость в самого успешного актёра десятилетия было ужасно, ужасно трудно!..       И если после всего этого кошмара Луи не взглянет на него так, как смотрит сейчас — Гарри рассыплется снова.       Будто почуявший замешательство, раздаётся гром среди ясного неба. — Не держите себя в руках! — командует Джи. — Нежность, желание, любовь! Ты любишь его, он любит тебя! Так покажи это ему, Майки! Покажи, Луи! Гарри!       Эти слова действуют на обоих, точно зеленый свет.       Ведь самое интересное только начинается.