Когда звёзды летят нам в руки

— Не держите себя в руках! Нежность, желание, любовь!..       Руки Гарри точно прикованы к мягкой простыне, но будь иначе — ему потребовалось бы всё накопленное годами мужество, чтобы подарить хоть одно прикосновение этому бесподобному телу.       Личное пространство мальчика целиком занимает свежее дыхание Луи — он нежно тянет его верхнюю губу, следом хватая губами другую, и эта незатейливая игра в «поцелуй третьеклашки» вызывает на юном лице лучезарную, но робкую — как тонкая полоска солнечного света сквозь плотную занавесь — улыбку. Луи замечает его настроение, но дёрнувшийся в трусах член перехватывает инициативу в свои руки. Уголки губ Гарри опускаются.       Луи шумно выдыхает, вдыхая затем Гарри в настоящий, кипящий поцелуй. Из-под власти Стайлса с успехом проскальзывает новый мелодичный стон, и подытоживает катастрофу довольный голос Джи: — Да, Гарри! Покажи мне секс.       Вдогонку этим словам летит тяжелое дыхание Луи в момент, когда он настойчиво подаётся всем телом чуть ниже, двигая членом точно по паху Гарри, осознавая и его чрезвычайное положение. Его глаза широко распахиваются, и Гарри читает сотни эмоций в этом взгляде.       Всякие оковы слетают с Томлинсона, когда он повторяет движение, только уже наверх. На этот раз держать глаза открытыми не удаётся.       Он попался.       Луи вспоминает их первую встречу: робкий взгляд, наивная дерзость. В ответ мальчишке — обнажившиеся клыки, выпущенные когти. Еще движение — на этот раз давление увеличивается вдвое, и Гарри почти подскакивает на кровати, шатко цепляясь за складки успевшей сбиться в кучу простыни.       Если Гарри правильно понимает, это начало их своеобразного полового акта, и… черт, Гарри не может понимать что-либо правильно здесь и сейчас, так как всякие рациональные соображения нынче просто абсурдны. Его мозг затуманен, его член… с ним дела обстоят чуть хуже.       За день до этого… знаменательного, скажем, дня, он просмотрел N-ное число роликов о том, как снимают постельные сцены и с чем их, собственно, едят. Самое яркое впечатление оставил какой-то неизвестный ему режиссер, который говорил довольно интересные вещи. К примеру, никто не отвечает за возбуждение актера на съемочной площадке. Даже самый профессиональный режиссер, черт бы его побрал, не может лезть к актеру в штаны и регулировать уровень его стояка по пятибалльной шкале. Не всё так просто.       Проблема в том, что актер собственноручно обязан справляться с этой большой, большой проблемой. Налитой кровью, твердой и ужасно возбужденной неполадкой. Там, вроде бы, существуют какие-то сомнительные препараты, способствующие блокированию эрекции, но… погодите-ка, Луи Томлинсон похож на того, кто за день до важного мероприятия обегает все местные аптеки в поисках зелья, способного скрыть его стыд и позор?! Отнюдь. Да и, похоже, Луи не слишком стыдится всего этого — что красноречиво доказывает его очередной выдох, повышенный до полустона.       Гарри предпочитает держать в своем уме это без приставки «полу».       Из этого Стайлс заключает, что возбуждаться прямо на съемках и терпеть, что есть сил, высоковольтные трения члена самого лучшего мужчины на планете, торжественно, блять, разрешается! Гарри не может поверить, что в один прекрасный момент ему становится плевать на абсолютно все правила.       У него начинается грёбанная паника, потому что: А) Луи, Б) член Луи и В) трение члена Луи обеспечивает ему нехилую тряску: дрожь пронзает судорогой его тело так же внезапно, как Луи издаёт порывистый стон, успевая, однако ж, при этом глотать дефицитный на данный момент воздух. Мастер своего, вашу мать, дела.       Руки Стайлса без всяких предупреждений срываются с цепи, хватая Луи за плечи, отчего последний разжимает глаза, опаляя кожу мальчика яростным взглядом, и… понимает, что дело приобретает немыслимые обороты. Член в трусах гудит от возбуждения, и голодный взгляд затуманенных глаз совсем не прибавляет замершему Гарри спокойствия. С, кажется, целую вечность они глядят не в глаза — в души! — напротив, питаясь страхом друг друга, а потом — снова вместе, в одно мгновение — решают сделать дело и гулять, сука, смело!.. Джи не может поверить своим глазам. Если сейчас же они начнут трахать друг друга до смерти — он не остановит их, иначе не видать в его фильме самого настоящего пика чувств — вот так-то! Вспотевший сам, он потирает ладони, жадно глотая всё, что видит на своем экране.       А видит он… любовь, знаете ли.       Потому что никто из окружающих не мешает Томмо наращивать амплитуду, частоту и давление своих колебательных движений по горячему, распростертому под ним телу, голос которого громом раздаётся в его ушах: еще, еще, еще! Это трение меж ними настолько невообразимое и обезнадеживающее, что хочется кричать от боли, но получается — только от наслаждения.       Закрыв глаза, Гарри шарит руками в этих растрепанных по всем сторонам света каштановым волосам, ощущая под пальцами удары битов, играющих у Луи в голове — он отказывается убирать руки, он хочет поселиться здесь навсегда! Луи опрокидывает голову назад, обнажая при этом свою загорелую шею, и вид этого зрелища выбивает из груди Гарри воздух.       Которого, по правде говоря, там было не так уж и много.       Он вонзается губами в эту такую манящую кожу, плюя на последствия внезапного захвата ее зубами — Гарри ставит на нем печать, несокрушимое доказательство того, что Луи был с ним — он был моим, был моим, м-о-и-м!..       Вид двух отчаянно желающих друг друга мужчин ни у кого не вызывает двояких чувств. Скорее, они заинтригованы. Более того — Джулиан хочет кричать «на бис!», когда они оба — в унисон, как будто могло быть иначе — стонут при очередном точном попадании в десятку.       Луи перестаёт думать о камерах, когда нестерпимо хочется хоть одним пальцем дотронуться до собственного (или же того, что совсем рядом) возбуждения, размазывая по стволу вязкую смазку, но… не дано, черта с два, непозволительно. Сильные руки впиваются в матрац по обе стороны от кудрявой головы, а глаза распахиваются при ярком звучании хриплого стона в дюйме от его губ.       Как же красиво звучит. Да он издевается.       Занятная мыслишка красным светом мигает на краю сознания Томлинсона: Гарри уже не играет, он — живёт рядом с ним, он хочет его по-настоящему. Он так же страдает без прикосновений и так же стонет под ним, как маленький девственник, потому что невозможно быть настолько натянутым струной без явного контакта — кожа к коже.       Луи всерьез задумывается о своем состоянии после состоявшейся прекрасной катастрофы.       Последние секунды они стенают, утопая друг в друге так, как если бы Луи, действительно, двигался у Гарри внутри, вызывая приливы острых укусов, словно невидимых иголочек по всему телу — начиная с пят.       Это будто бы земля расступалась у них под ногами: сперва дало бы крохотную трещинку, потом — линию, дальше — целую полосу длиною в метр, два и три, и только потом — рассыпаясь под ступнями в расколы, ямы, пыль.       Так же и развязка этого апокалипсиса незаметно подступала к обоим с кончиков пальцев: крадясь по стройным ногам, попутно рождаясь в глубине живота, расплескиваясь оттуда по груди — до твердых сосков и шеи, добираясь, наконец, до самой глотки, а там — в раскаленный воздух из красных, зацелованных губ…       Луи резко распахивает глаза, чувствуя под собой нечто теплое — даже жгучее — стремительно увлажняющее его собственные «Calvin Klein», как бы напоминая о своем внезапном появлении и непостижимых разуму последствиях… Оглушительный звон стона Гарри играет в пьяной от чувств голове.       Режиссер зажимает рот рукой.       Луи ничего не остаётся, как стать вторым.