Когда звёзды летят нам в руки

      Явление постановщика трюков в мелодраме поистине странно. Поэтому Джулиан решает, что они справятся с двумя каскадерами — благо, ни взрывать дома, ни переворачивать тачки они не собираются. Этот съемочный день пройдет под девизом «Ударь меня красиво!», потому что каждый — рано или поздно — должен за всё платить.       И сегодня Майки платит за то, что он не вправе отдавать указания своему сердцу. Как глупо, что Луи проводит узкую параллель и на минуту впадает в транс. Джи советует ему собраться, иначе чужой кулак, действительно, врежется в челюсть его ни черта не соображающей головы.       Луи нервно усмехается, полагая, что хватит с неуёмной судьбы отвратительных шуток.       Гарри глядит на него потухшими глазами — почти с испугом, понимая, что, кажется, косанул, но в большей степени он сделал бы это, согласившись на предложенную интрижку в лице сомнительного свидания, но в посеревших глазах партнера, коллеги, чужака плещется такой силы злость, какую впору разглядеть только Гарри, такой вышины ярость, что он невольно волнуется за довольного Ника, летящей походкой приближающегося к съемочной площадке. Стайлс пропускает мимо ушей всю инструкцию Джи, что обращена прямиком к обоим актерам, стоящим, кажется, по обе стороны от лакомой добычи — настойчиво переманивающим одеяло на себя.       Гарри убежден в том, что он нравится Луи, этими потеплевшими взглядами, касаниями под одеялом, желанием поцеловать. Он так же знает, что и Гримми без ума от него. И тут-то весь смак сложившейся ситуации будто оглушительно дубасит его по башке: он нравится двум не уступающим друг другу знаменитостям, а сам тянет кота за хвост, не давая ни одному, ни второму. В известном смысле, конечно. Он не готов нырять в постель при первой же возможности — за исключением уже ставшей чуточку родной кровати на площадке. Гарри невольно улыбается, вспоминая все произошедшие на ней приключения.       Выныривает из мыслей и поднимает глаза на съемку он в тот момент, когда слышит дядино: — Пробный дубль.       Ник хватает Луи за ворот: он почти на голову выше Томмо, но это не убавляет последнему ни отваги, ни дерзости.       И Луи не строит из себя опешившего, растерянного Майки, которого схватил за грудки какой-то ненормальный; его глаза не полны испуга за Брайана, за него самого и их маленький выстроенный мир: напротив, стоит Луи вспомнить о Гарри, как это имя мигает на подкорке изнурительным красным светом, побуждая к действию.       И он, не щадя партнера, больно впивается в его плечи пальцами, стараясь достать ногтями сквозь хлипкую ткань до самой кожи. Ник болезненно морщится, но звука боли не подаёт: ему всё ещё кажется, что Луи — глубоко в своей роли, однако злобный отсвет зрачков ненароком убеждает его в обратном. Томмо скалится: он знает, что первым удар примет на себя, но что будет потом — лишь в его власти.       Джи ведь хочет, чтобы всё было красиво.       Значит, не случайно резко отброшенный в сторону Ник успевает взмахнуть кулаком и легонько коснуться точеной скулы — в монтаже это будет коварный удар в челюсть, но сейчас — не об этом. Луи дотрагивается до места неполноценного удара ладонью — и замечает, как его щеки горят. Он невыразимо сильно хочет расквитаться с этим подонком за всё былое.       За Гарри.       Не контролируя собственную силу, костяшки его руки, свистя на лету, сталкиваются с вытянутым от недоумения лицом Ника; Джи, хмуря брови, кивает, всё ещё надеясь, что Томлинсон держит себя в руках, до боли естественно сжимая второй кулак и наливая глаза нездоровым блеском. Стайлс держит ухо востро — оба актера начинают тяжело дышать.       Удар впивается в остолбеневшего Ника не только своей силой, но и смыслом: это уже не игра, это начало настоящей битвы не на жизнь, а — того, кто не понимает, что происходит в этом чокнутом мире и почему каждый, кого он хоть как-то любит, в конце концов, страдает.       Гарри мог бы достать из-за пазухи яркий плакат с эмблемой своей «команды», да только ему самому невдомёк, за чьё благосостояние он тревожится больше.       Ник фыркает, расправляя плечи, принимая правила игры: он не сводит взгляда с противника и нет, он не требует остановить съемку — он лишь хочет восстановить справедливость. Вместе с последней добродетелью он умело впечатывает в морду Луи как будто стальной кулак: голову Томмо отшвыривает на несколько дюймов, на площадке кто-то испуганно охает.       Но всё это происходит за неисчисляемые мгновения: Томлинсон, с присущим ему бешенством во взгляде и чертовым патриотизмом в сердце, набрасывается на Гримми так, как тому и не снилось. Они оба оказываются на полу — Ник едва ли не ударяется головой, а лежащий поверх него Луи даже не думает завершать свой порочный круг, однако вовремя успевает стать обездвиженным благодаря цепким рукам противника: — Что ты творишь! Прекрати!       Джулиан торопливо пролистывает сценарий, краем разума подмечая, что, кажется, подобной реплики в истории нет. Гарри подаёт голос первым: — Да он же убьёт его!       А Луи и вовсе, по-видимому, не против этого: пока до окружающих, наконец, медленно и тягуче доходит, что текущая сцена давно вышла за рамки игры; что Томлинсон пропитан истинной, неиссякаемой ненавистью к бывшему, как бы сказать, товарищу; что кровь на губах Ника и из носа Луи — настоящая, Томлинсон ухитряется еще и двинуть тому по переносице лбом: из глаз Гримми шныряют искры, и он уже откровенно орёт, чтобы ему помогли. — Слабак, — шипит в его ухо Томлинсон, пока его оттаскивают от несчастного под нескончаемый басистый аккомпанемент режиссера; он знает, что почти лишён работы и что Джи будет в нескончаемой ярости еще года два; он впечатлён собственной решимостью и окрылён адреналином, успешно секретируемым его вздёрнутым организмом; он полагает, что у него есть хилая попытка списать всё на увлечение ролью, вот только…       Гарри оказывается у подстреленного Ника мгновенно, не чувствуя долга хоть краем глаза взглянуть на того, кто затевал весь этот каламбур исключительно в его честь.       В следующую секунду Луи разбит. Своей же глупостью, ничтожностью и ненужностью.       Идиот. Какой же он идиот. #       В подсобке прохладно и немного сыро: недаром его отправили сюда «остудиться». Он прикладывает влажное полотенце к ноющей челюсти, другим краем подбирая ошмётки крови с ней же, и глядит куда-то под ноги.       Ему хочется бежать. Бежать далеко, без передышки, без подмоги, без чего-либо, напоминающего ему то, к чему он пришёл: оборванные у сердца проводки — теперь он не может управлять им, контролировать его окончательно; пошатнувшаяся репутация, осквернённое уважение, несостоявшийся триумф. А что самое главное и отвратительное — это потеря человечьего облика в таких значимых зеленых глазах; потеря всего, на что он так наивно рассчитывал.       Гримшоу в сотню, тысячу, триллион раз лучше него, и с этим глупо спорить, сейчас — уж точно. Луи качает головой, потирает усталые веки, кусает губы. Внутренности скручивает от предстоящего (последнего) разговора с режиссером, от первого после случившегося контакта с Гарри, от ужасно прекрасного образа самого Гарри — кудрявого мальчика, который своей скромностью, трудолюбием, великолепием приручил такого крутого парня, как Луи. Вынудил встать перед ним на колени, покорно склонив голову; вынудил целовать песок под его ступнями. Черт, Томлинсон слегка драматизирует в собственной голове, но в ней — мать его, геркулесовая каша, и его можно понять, ребята.       Он устал. Устал от одиночества.       Кто-то решительно входит в подсобку, затворяя за собой дверь. Кто-то, кто, конечно, сейчас же оставит от Луи лишь сизый пепел, предсказуемым покашливанием заставляет Томмо поднять голову. — У меня только один вопрос, — Джи садится напротив него, корпусом подаваясь вперед и кладя локти к себе на колени, беря проникновенным взглядом, точно штурмом, самую его душу, — ты добился, чего хотел?       Луи рвано, обреченно смеется, качая головой. — Назревает иной вопрос, — голос Джи строг, но до безобразия спокоен и как будто даже приветлив… — неужели нельзя было пойти другим путём?       Ей-богу, Джулиан словно знает всю их историю наперёд! Он ждет, когда ему ответят, вот только… если бы Луи сам знал, чего и какими путями он хочет.       Хочет ли он просто надрать задницу самолюбию Гримми и завоевать для себя Гарри, эту прекрасную кукольную оболочку, этот детский лепет, эти румяные щеки? Или желает видеть его в своей постели, на своей груди по вечерам, на члене — чуть чаще, во всей своей жизни и каждом ее миге по отдельности?.. — Мне кажется, тебе стоит поучиться у своего героя, — поучительно говорит Джи, дружески дотрагиваясь до соседского плеча. — Поучиться искренности, Луи. Поучиться правде.       Уставший мальчик закрывает глаза. Во вселенной, где его признают лучшим актером десятилетия, где красная дорожка расстилается под ногами чаще, чем городской асфальт, чертовски сложно верить людям и быть верным собственной искренности. Быть наравне со своей правдой.       Луи изо всех сил старался оставаться собой, но ничто не может уйти из-под окружающего влияния. Нет, деньги и слава не испортили его: он всё так же общается с мамой и сёстрами, помогает больным детишкам, посещает благотворительные фестивали и даже раз в неделю добродушно отвечает своим фанатам в Твиттере, вот только… за всей этой мишурой, до безумия привлекательной и манящей, Луи позабыл о самом себе. О том, кем он был в начале своего пути.       Внезапно он понимает, кого напомнил ему Гарри в самый первый день их встречи. Его самого! Это были времена полосатых футболок и разноцветных подтяжек, всевозможных усилий и великой жажды творить и развиваться. И нет, Луи всё так же живёт согласно своей воле, не прогибаясь и не загибая других (он сам придумал это выражение), но… настоящая цель, предназначение, блин, любого живущего на земле человека — то, ради чего поют песни, пишут картины, разбрасываются миллионами… (Луи знает, что последнее с Гарри никогда и ни за что не прокатит. Если же делать последнее, только с чувствами…) — вдруг пропала и обернулась в розыск. — Я не буду тебя увольнять, — голос режиссера становится чуть громче. — Но и защищать перед другими не собираюсь. — Это справедливо, думает Луи. Чертовски справедливо, если учесть, что он — полнейший засранец. — Но я возьму с тебя штраф. — Так, ладно, засранец здесь не только Луи. — И обещание. — Парень поднимает тусклый взгляд на друга. — Ты скажешь ему обо всём, что чувствуешь, Лу. — Тишина. — Просто скажи ему об этом.       Как же всё, оказывается, просто. — У него есть Ник, — хрипит Луи, заламывая пальцы. — Ты сам-то в это веришь?       Луи хочется обнять Джулиана. Так, знаете, крепко-крепко.