Когда звёзды летят нам в руки

      Если бы Луи был книгой, у нее было бы название «Как быть мудаком». Нет, не так.       «Как быть знаменитым мудаком»!       Так-то лучше.       И нет, ее страницы не были бы пустыми — потому что, якобы, учиться сему искусству совсем не нужно: таковым следует всего лишь родиться.       Но Томлинсон вполне может переименоваться в «счастливого знаменитого мудака», потому что вслед за Джи — правда, с интервалом в десять мучительных, полных бессмысленного ожидания и скребущегося самобичевания, минут — входит Гарри. Он, блин, сам подходит к нему — его даже никто не заставляет это делать. И глаза блещут ясностью — и не обдолбан тоже. Мистика какая-то… И как он вообще делает это? Вот так спокойно, будто ничего и не случилось, глядит на Луи, что сей же час воспламенится под этим пристальным взором, полным решимости?       Луи всё ещё невероятно красивый — даже с чумазым лицом, с чувством вины на бледной мордашке. И на самом деле решительности в Гарри столько же, сколь в Луи — желания прыгать на разноцветном батуте: просто мальчик… хочет, наконец, чтобы что-нибудь, да изменилось.       Томмо опускает голову на руки, когда Гарри садится напротив него в совершенно противоположную позу Джи: колени сведены, руки болтаются вдоль туловища, не имея понятия, куда деваться, взгляд мечется от пола к потолку и обратно.       Всё-таки насильно привели. Так, моральную поддержку оказать. Да пошли все к черту! Не нужно Луи от них никаких подачек! Незаметно для себя, он начинает пыхтеть, словно набирающий ход паровоз. — Ты понимаешь смысл фразы «Когда звёзды летят нам в руки»? — раздаётся в тишине.       Луи только фыркает: уж это явно не то, чего ему хотелось услышать. — Джулиан — законченный романтик, вот и весь смысл. — Нет, — будто зная ответ, пересекает вышесказанную реплику кудрявый. — Не правильный ответ, Луи.       Его голос, пониженный почти до шёпота, так прекрасно хрустит, словно корочка только-только вынутого из печи пшеничного хлеба, что Луи не смеет и вдоха сделать без его разрешения.       И он молчит, надеясь услышать правду. — Есть люди, — начинает Гарри, — которым в жизни не светит ни одна падающая звезда. Я имею в виду… Звезда, желание, исполнение — понимаешь меня? — Луи тихонько кивает, давая добро на следующую фразу. — А есть те, кому звёзды летят прямо в руки: им нужно всего лишь поймать их. — Сердце Луи трепещет внутри. — Слышишь? Поймать.       Не сжимая ее в руке, но и не позволяя ей снова вырваться на свободу. Иначе не видать человеку… звезды, желания, исполнения — понимаете? — А есть ты, — грустно усмехается Гарри, глядя куда-то вниз, отчего веер его ресниц затмевает Луи все земные светила. Изящная линия век, неторопливо двигающиеся губы. Звезда, желание. Исполнение.       Он просто не может поверить. — Тот, кто не может ее поймать?..       Гарри кусает губы. Он хочет, чтобы впредь до него дотрагивались так, как это делал Луи. Чтобы на него смотрели так, как смотрел Луи. Чтобы кто-либо в его сердце был такой, какой есть Луи, но стоит ли заострять внимание на вредной натуре Луи? Его внутренней бурлящей энергии, смывающей всё на своём пути? Его дурости? Его гордости?       «Он привык видеть во мне лишь плохие стороны», — думает Луи. И невыразимое желание дотронуться до Гарри, снова ощутить подушечками пальцев это неизмеримое ни с каким солнечным светом тепло… разрушает Луи ещё сильнее. Он недостоин его. Он, весь из себя, самый лучший и сексуальный мужчина года, не достоин этого простого мальчишки — но не от слова «просто», а от слова — «настоящий». — Или тот, кто поймал не ту звезду.       Гарри говорит это так легко, так спокойно, а у Луи — заканчивается воздух, и холод зеленых глаз, пронизывающий до костей, намеревается доползти скользкими щупальцами до самого-самого сердца.       Гарри снова глядит точно в его глаза: в них плещется разочарование, сожаление, а еще — слезы, потому что невозможно быть таким одиноким и таким влюбленным одновременно.       Гарри плевать, если Луи считает его плаксой: плевать ему и на то, что за площадкой начинает разгораться какой-то конфликт, и в один момент он отчетливо слышит голос Ника — «Гарри, приди сюда, оставь его!»… ведь ему абсолютно точно не кажется, что Луи начинает слабеть по-настоящему тоже. — Не говори так, — процеживает он сквозь зубы, но не ядом, а болью — но не той, какую он предлагает зрителю. Эта боль настолько оглушающая, что ее невозможно услышать. И такая осязаемая, что ее и не почувствуешь вовсе. Эта боль такая… настоящая, что, если бы не надломленный голос Луи, Гарри бы подумал, что она его поглотила. — Неужели ты не видишь, сколько глупостей я делаю из-за… — Он хочет назвать его имя, это имя на букву «Г», но он не простит себе, если Гарри почувствует себя какой-то дурацкой причиной, виной, острым камнем на глади дороги, — …из-за того, что ты нужен мне? — Нужен настолько, что от ненависти до любви шел целые мили?.. — Я был дураком, Гарри! Да, я облажался не единожды. Но ведь ты, ты! Что ты скажешь в свое оправдание? Этот… этот чертов Ник со своими креветками! Откуда мне знать, что он там делает с тобой? Откуда мне знать, что он вообще что-то делает? Я не хочу знать, касается ли он тебя так же, как я тогда, обнимает ли так же крепко или… если он поцелует тебя где-нибудь у подножия Эйфелевой башни, дай мне знать, ладно? — Стайлс просто не верит своим ушам. — Хотя хорошенько подумай, прежде чем Ник отхватит от тебя еще больше!.. И вообще. — Джи просил просто сказать ему — а значит, это откровение посвящается исключительно режиссеру. — Я думаю о тебе постоянно. — Как дважды два, правда, Луи? — Я думаю о тебе так часто, как в жизни ни о ком никогда не думал. И из-за этого я не могу нормально функционировать! Что ты делаешь со мной? Слушай, я — ушлёпок, каких еще поискать. Точнее, был им. Пока не пришел ты со своими этими… кудрями и… — Гарри выдавливает очаровательную улыбку, отчего прервётся, конечно, даже самая благоразумная мысль, что уж говорить о разбитом (или склеенном?) Луи, — … ну, вот, снова. Кто тебе дал право быть таким… таким совершенным, Гарри?.. — Никто не совершенен, Луи. — Правда? Скажи это своим губам?..       Вопросительная форма, но яркий, восклицательный взгляд насыщенного зеленого: Гарри так близко, что протяни руку — и пальцы зароются в россыпь густых кудрей, и будет счастье, и будет новый день. Луи сгорает. Какие 36,6, когда рядом с тобой тот, кто вот так улыбается, не смея сдерживать подступивших чувств? — Просто скажи, что я не зря несу сейчас всю эту чушь, — выдыхает Луи, прикрывая глаза в наслаждении вдыхать аромат Гарри. Запачканное полотенце падает на колени, и Стайлс не может поверить, что Луи действительно сделал это. Сухие губы, разглаженная складочка меж бровей и даже такой неповторимый слой двухдневной щетины. Гарри нравится это. Гарри нравится Луи. Очень. Безумно. Ненормально.       И когда Луи слышит бездонную пустоту в ответ, и его веки приоткрываются, дабы убедиться в том, что он не стоит для Гарри и гроша, последний… он не перед камерой и даже не в споре на миллион долларов — он просто обхватывает ладонями молочно-белое личико и притягивает к себе, а дальше — а дальше то, что по обыкновению происходит в счастливых сказках, в добрых детских историях… сладость губ, горечь скорой разлуки, но между этим — обретший для них обоих, такой славный и чувственный, вечный и громкий смысл. — Не зря…       Луи, черт возьми, знает, что он поймал свою истинную звезду.