Когда звёзды летят нам в руки

      ...Гарри сдаётся. Ибо находиться под пристальным вниманием этого самца, словно бы каждую его клеточку разглядывали под увеличительным стеклом, просто невозможно. Ник напорист, уверен в себе, не слишком парится — действует, словно получая незамедлительные команды из наушника в ушной раковине. Он красноречив — ничего не скажешь, обалденный и всё такое, но…       Гарри кряхтит и коробится в извиняющемся жесте, отчего улыбка Ника слегка затухает, но и здесь он здорово разруливает ситуацию. — Эй, как созреешь — дашь знать, ладно? — Непременно, — кивает Гарри, прежде чем Гримми удаляется.       Мальчик смахивает капельки пота со лба.       Его только что клеил лучший радио-ведущий Британии — позвольте дать выход его гордости хоть на пару-тройку секунд. Десяток. Пока его случайно не заденут плечом, или чем там обычно орудует Луи Томлинсон.       Гарри абсолютно не понимает его. Его прежнего «прости», его «плюю на тебя» сейчас… Он вообще странноватый тип, как выяснилось. Настроение меняет, как пятнадцатилетняя девчонка в период полового созревания.       А еще он прямо сейчас оголяет загорелый торс на глазах у Гарри, и это уже, правда, ни в какие ворота.       Почему-то Майки нравится Гарри гораздо больше. #       Их ловят папарацци на пути к павильону.       Гарри еще никогда в жизни не видел столько народу, внимание которого устремлено на него — в частности. Львиная доля щелчков фото-камер бросается на Луи, Ника, еще парочку актеров рядом с ними и — него, незнакомого прицелу TV, неизвестного паренька, внезапно оказавшегося под ярким солнцем славы.       Информация, просочившаяся из известного источника, больно бьет по ушам: — Стайлс, это правда, что вы украли роль Лотнера? — Гарри, счастливая случайность или давно спланированный ход? — Отойдите от него! — рявкает Луи, бесцеремонно затыкая рот наглой девице с относительно глубоким, но совсем не привлекательным, декольте. Вместо того, чтобы извиниться (что вообще-то не было в его планах даже на ближайшие десять лет), он пытается увести с пути журналистов съежившегося в растерянный комочек Гарри, внезапно положив ладонь тому на талию.       Находясь в великолепной стрессовой ситуации, ускоряя стремительный шаг, Гарри не сразу понимает, кто служит ему неплохим компасом в то время, как его голова редко поднимается над горизонтом, а глаза спрятаны под завесой отросших кудрей.       Кто-то позади снова орёт, на этот раз, что Стайлс — не слишком удачная кандидатура для роли в дуэте с самим Луи Томлинсоном. Гарри кусает губы, а Луи воображает, что должен шепнуть на ухо утешительное: — Не слушай их, Гарри.       Рука еще плотней обхватывает ткань чужой толстовки, а зоркий взгляд Ника Гримшоу подозрительно скользит по этому полному заботы жесту. Надо же.       Они — наконец-то! — достигают мишени, с облегченным вздохом вваливаясь на съемочную площадку. Ладонь на талии Гарри остаётся в прошлом, а выброшенные в лицо обидные фразы вспыхивают перед глазами яркими искрами. — Гарри.       Гарри не сразу слышит своё имя, или же думает, что ему почудилось. — Гарри, — повторяется.       Он вскидывает голову и видит участливый взгляд Луи. — Не обращай внимания, — уверяет он сдержанным тоном. Гарри не может поверить своим глазам, ушам и ощущениям, но хотя бы способен на краткое «ладно». И он буквально пропитан весь от макушки до пят благодарностью Луи, пока не слышит следующее. — Ты привыкнешь.       И не понять, к чему: наглой настойчивости репортеров, утверждению его статуса «воришки главной роли» или до нытья под ложечкой разносторонности Луи Уильяма Томлинсона.       Гарри предпочитает не углубляться в размышления. # — ‘Пускай оттоптаны босые ноги, меня к тебе уводят все дороги’… Да, так звучит лучше, — Брайан ведет разговор сам с собой, один-одинешенек в хмурой, пустой квартире, обложившись пледами и подушками, держа меж малиновых губ кончик карандаша. В его блокноте осталась всего одна чистая страничка — несомненно, она будет посвящена не кому иному, как…       Кудрявый вздыхает. Грустно усмехается, вздыхает снова. Это всё глупая шутка, не правда ли? Впервые в жизни познакомить его с кем-то, от кого не тошнит на следующую встречу, от кого не пахнет пошлостью или бесконечной скукой, кто не ставит ему капканы и не пытается разрекламировать себя — такой простой, чуточку… нелюдимый, иногда тихий, но чаще – смешной, такой забавный, как нарисованный трехлетним созданием человечек, такой…       Все «такой» заключены в бесконечное число стихов — больших и маленьких, светлых и грустных, со сквозной и эхо-рифмой, или без рифм вообще — на что только не подвигнет Брайана иссиня-серый взгляд с таинственными вкраплениями черного…       В дверь стучат. Кувыркнувшись от неожиданности, Брайан в спешке собирает все свои мемуары в потрепанную временем папку и швыряет ее в ящик стола — кто бы там ни был, гостям Брайана не приходится рыться в его личных вещах. — Брайан, в чем дело?       Снаружи недовольны, да и в самой квартире не пахнет радостным предвкушением встречи. — Секунду.       Он приглаживает кудри, закатывает длинные рукава свитера по локоть — дабы весь его вид не излучал некой сентиментальности, и отворяет дверь. — Привет.       Гарри рад, потому что — к чему лукавить — играть вместе с Ником ему нравится гораздо больше, хоть и волненьице не сковывает его плечи и не сжимает сердце — так что, наверное, так даже лучше. Свет симпатично падает на гостя, пусть его волосы уложены слегка небрежно, да и на плечах болтается грязного болотного цвета куртка. — Проходи, Скотти. — Как знал, что у тебя выходной. — Вторник и суббота второй недели каждого месяца… Ты что-то хотел?       Скот укоризненно сверлит в нем две дырочки. — Я не видел тебя месяц, а то и все два! У тебя нет для меня никаких новостей?       Брайан обводит взглядом комнату, будто надеясь, что облупленные стены или крошечный tv-ящик вспомнят и расскажут ему самому какую-нибудь чудесную новость о его собственной жизни. Ну-ну, как же. Если Брайан и делится прожитыми впечатлениями (о чистой улыбке, звонком смехе), то только со своими стихами. — Не-а. — Жаль. — Скот так сильно огорчается, будто, действительно, ждал от сводного брата речи на пять страниц. — Может, чаю? — И что тебе дома не сидится… — ворчит Брайан, пока направляется в кухню. — Эй, я всё слышу, братец! Наверное, потому, что хочу хоть ненадолго вытащить тебя из… — Откуда? — Брайан смотрит осуждающе из-за угла, понимая, к чему ведёт Скотти — в свой тысячный раз. Брат только разводит руками. — Отсюда, Брайан! — как будто это самая очевидная вещь на земле. — Когда ты в последний раз навещал мать? Приводил сюда кого-нибудь? Или хотя бы просто гулял?! — Я гулял, гулял! — оправдывается Гарри — обреченный младший братик, питающий ненависть к этаким «взрослым» поучениям. — И откуда тебе вообще знать, как я живу и чем занимаюсь! — Да это видно за километр, Брайан!.. Гулял он. Ну и с кем ты гулял, если не секрет? — С Майки! — бросает кудрявый тому в лицо и удаляется. Слышно, как на кухне пыхтит то ли чайник, то ли насупившийся парнишка.       Скотти по-доброму усмехается. Он прекрасно знает, как его младший брат ненавидит всякие воспитательные лекции, но и забыть о его существовании так просто тоже не может. В конце концов, однажды они останутся в этом мире одни — самые близкие друг другу люди. И Скотти, он… чувствует ответственность за него, понимаете? Он должен сделать так, чтобы Брайан не прокисал в этих четырех стенах, а рос, развивался, видел жизнь… какая она есть, во всех ее прекрасных проявлениях.       На полу из-под кровати виднеется что-то белое, и Скотти поднимает листок, читая первую строчку. — Отдай.       Он резко вскидывает голову, глядя на испуганного Брайана — и какого черта в той самой первой строке далеко не первого стихотворения нашлось место мужскому местоимению?! — ‘Он’?! — глаза Скотти лезут из орбит, буквально вскрывая брату черепную коробку. — Какой еще на хрен ‘он’?! — Отдай же! — кудрявый бросается на спасение своей огромной тайны, запечатленной между строк трех простых строф. Вырывает лист, тяжело дышит, пытаясь отразить удар пронзительных глаз напротив. Но небольшой оторванный кусочек бумаги так и остается у Скотти в руках.       Он просто не знает, с чего начать. А Брайан — чем закончить их встречу. — Брайан, — наконец, гаркает Скот. Что ж, неплохое начало. — Скот, — преграждают ему дорогу. — Если ты вздумал контролировать мою жизнь — — Если ты, братец, вздумал подставляться под — — Замолчи! — он не может удержаться от крика, от гнева, ослепляющего его. Да кто этот Скот, чтобы вершить чужую жизнь?! — Не смей орать на меня! — раздаётся в ответ. Брайан осекается. — Да неужели ты… в конец озверел тут один… что теперь и на мужиков вешаешься, а? — это прозвучало уже гораздо тише, но не менее жестко.       Брайан закрывает глаза, обида режет веки. Майки даже в отдалении не достоин нелестных отзывов о себе — сам-то Брайан потерпит, ничего с него не убудет, но Майки… Он не достоин такого дерьма.       Мальчик считает до трех, а потом яростно шепчет: — Убирайся. — Стоп, снято! Это было очень убедительно, мальчики, — отозвался Джи. — У вас перерыв десять минут.       Не передать словами, как Гарри рад, что игра подошла к концу, ибо так вживаться в роль ему еще не приходилось. Ник облегченно выдыхает вместе с ним, и вместе они покидают площадку. — Надеюсь, в жизни я не услышу таких слов от тебя, — смеясь, признаётся он, обращаясь к Стайлсу. Тот отвечает, не мешкая: — Брось! Разумеется, нет, — он улыбается так сильно и долго, что щеки начинают болеть. — Считай, что камень с моего сердца и почти получение твоего согласия на чашку кофе, ага? — Ник непринужденно обнимает Гарри за плечи, но они не прошли бы и пяти шагов, не встань Луи на их пути.       Возможно, они бы удивились, увидев перед собой любопытное лицо (с примесью необъяснимого презрения), если бы не были заняты увлекательным диалогом.       И, конечно, они обязательно поинтересовались бы у Луи, в чем дело и зачем он сверлит их взглядом на протяжении вот уже десяти секунд, если бы Гарри, действительно, не согласился испить с Гримми чашечку зернового даже здесь, на площадке, из кофе-автомата, но Ник готов и на это, а Гарри пока не намерен идти на большее.       Так или иначе, они бы заметили ошарашенные глаза третьего (лишнего), если бы, конечно, рука Ника не сжимала плечо Гарри, а его улыбка была бы чуть бледней.       И, ясное дело, Луи непременно заметил бы мимолетный взгляд из-за плеча на его одинокую фигуру, если бы так не вовремя не дал заднюю и не направился в туалет — смолить третью по счету сигарету за всего лишь утро. #       Гарри нравится Ник. Черт, неудивительно, что ему нравится эта не отягощающая забота и капля особенного внимания к своей персоне со стороны Гримми, эти его милые шуточки, на которые Гарри хихикает не из уважения, а по причине того, что они по правде забавные — под стать хозяину, впрочем.       Они знают друг друга так мало, но между ними набралось уже достаточно общего, и Гарри невыносимо хорошо от этого. Они ненавидят морковь и обожают «Короля Льва», а еще оба категорически отказываются понимать фанатскую шумиху вокруг «Пятидесяти оттенков», потому что как же так можно, товарищи? Гарри громко смеется, когда Ник пересказывает ему тираду двоюродной тети по телефону на этот счет.       Звон голоса Луи безвозвратно теряется, когда они снимают драматические сцены в семье Майки, и малышка Лакс плачет по-настоящему, а потом они всей труппой успокаивают ее, а Луиза даёт Джи словесный подзатыльник. На те, довели ребенка! Гарри вертится вокруг крохи больше всех, мастерски орудуя клубничным леденцом и утешительными словами. Он обещает, что Лакс вырастет знаменитой актрисой, и девочка бесконечно верит ему, утирая влажные щечки. — Зато как натурально вышло! — грохочет Джи, включая сцену на повторе.       Луи знает, что настоящего профессионального режиссера следует и любить, и ненавидеть. Такова уж его доля! А Джи в этом плане — яркий тому бородатый пример.       Он же сам — образец слабости и боли. В конце съемочного дня они выезжают в центральный парк, огораживают небольшое пространство и снимают последнюю на сегодня сцену, где играют только Луи и Гарри, но Ник увязывается вместе с ними, и с этой поры Луи начинает всерьез задумываться о его намерениях.       Майки, сидя на скамейке под раскидистым ясенем, пересчитывает последние купюры на игрушку обиженной дочери, а Брайан — спешит остыть после ссоры с братом и обнаружения им его сокровенности.       Вот только он никак не думал, что эта самая… сокровенность будет поджидать его здесь.       Их опять, словно магнитом, тянет друг к другу с разных концов земли.       Вот и сидят они оба, уставившись в грязь под ногами, устроившись близко-близко друг к другу — так, чтобы даже ветер не пролетел меж ними, разрушив хрупкое тепло. — Я развожусь, знаешь… — шепчет Майки, и Брайан не контролирует пальцы своих ладоней, медленно тянущиеся к воротнику его хилой куртки.       Он хочет сказать что-то важное, непременно утешительное и такое осязаемое, но разум отключается в мгновение, когда он смотрит в эти яркие синие глаза настолько близко и так интимно, что на звуки сил уже не хватает, а только на робкое дыхание — почти у самых губ, тонких, покусанных, но от этого еще более прекрасных губ, которые ему довелось поцеловать однажды.       И как он это делает? Вымывает из мозга Гарри все мысли о Нике, кофе и объятиях одним только этим своим видом?       Если бы внутри Луи существовал маленький город, то сейчас он терялся бы в буйстве грозовой бури и снежных хлопьев, но сквозь них, вопреки всем законам, светило бы успокаивающее, мирное солнце.       Брайан понимает важность всей сцены, ее суть, ее атмосферу. Луи же, кажется, устаёт различать, где есть игра, а где — реальность. Он буквально чувствует, как его кожа обугливается в месте, что попадает под зоркий взгляд Ника — взгляд ревностный, собственнический. О, он уже с радостью присвоил Гарри себе, потому что нельзя быть таким очаровательным, носить имя волшебника из Хогвартса и творить ту же магию с ним, только без помощи волшебной палочки.       Ник не стал бы сопротивляться, если бы на него возложили вину такого страстного желания хотя бы крохотного, незаметного поцелуя этих ярких, сочных губ. Ему, сказать честно, до сих пор невдомек, черт-знает-чем там думает Луи, позволяя этому мальчику находиться в ошеломительной близости от себя и зачем-то воротить нос, при этом… Ник помнит то заботливое прикосновение к талии Гарри, те утешительные слова и... взгляд.       Он помнит эти взгляды — все до одного.       Он уверен: весь этот людской гогот по поводу отобранной роли и неравноценного дуэта ‘с самим Луи Томлинсоном’ не проходит мимо них так просто, и Томмо вечно напряжен, когда Гарри проносится мимо, не обращая внимания на раздутые ноздри и взгляд, выражающий сотню эмоций. Тысячу! Луи всегда был непростым человеком — оттого, наверное, и актер он хоть куда — но чтобы настолько скрывать свои эмоции, свои… чувства? Ник ощущает себя гребаным Шерлоком, так как, думается ему, в чем-то он совершенно прав.       Так-так. Руки Брайана всё ещё на плечах Майки, и последний ждёт — непонятно чего, но ждёт так покорно, преданно, что оторвать пристального взгляда от мальчика, переворачивающего его мир вверх тормашками, невозможно априори.       Пальцы Брайана холодеют. Или пальцы Гарри? Кто из них рвётся навстречу своему проклятию?       Пора, пора. Брайан тянется к Майки, обнимая и кладя подбородок тому на плечо. Не сказать, что поза крайне удобна, но ощущать себя в неловко-теплых объятиях Брайана (Г-а-р-р-и) кажется Луи верхом всей проделанной работы, потому что Ник смотрит — смотрит жадно, испепеляя их до пустого пространства на этой самой скамье. — Что-то… случилось, да? — Гарри соизволил вспомнить свои слова, и потому вышли они внезапным шепотом — но так подходяще, так скомкано и грустно, что Джи вспыхнул от нетерпения похвалить своих главных героев за великолепную игру.       Майки понимает, что над ним вершат суд пушистые кудри и бархатный голос совсем рядом, и мысли затмевает плотный туман из эмоций, необходимых на сцене — и чувств, испытываемых его собственным сердцем. — Случился ты, Гарри.