Ain't Nobody Goin' Home

Искры большого костра расплывчатыми кругами мельтешили перед глазами Юджина. Он был не в себе, он был вне себя. Дешёвый виски так быстро ударил в голову, и то ли ещё было в этой колдовской ночи августа, которая вышла из малинового заката и, схватив Юджина за руки, закружила в хороводе. Сегодня — выстрелы из мелкого калибра и только в воздух. Война закончилась. Батальону сообщили ещё днём, но днём было плохо, и вечером тоже, потому что не было виски. Только сумасшедшее небо, накрытое облаками, будто всё целиком проливало на землю болезненный жёлтый свет, а все вокруг, растерянные, шатались по лагерю и представляли себе будущую мирную жизнь и тех, кто до неё не добрался. Недобро хмыкали, ожидая подвоха. Злобно молчали, готовясь к плохим новостям. А потом в лагерь привезли ящики с виски. Что получше — офицерам, что похуже — рядовым. Но в голову он всё равно ударял одинаково. Юджин улыбался, глядя на искры. Он начинал понимать, почему люди становятся алкоголиками, и почему вообще пьют. Он с радостью отдавался головокружению и готов был забыть, каким путём добрался до этого костра, и был счастлив так, как давно не был. Наконец мысль о близости смерти можно было отпустить. Запах дыма въедался в одежду, запах алкоголя — в дыхание. Юджин смеялся. Он обнимал Бёрджина и Де Ло так крепко, как только мог. Они палили в воздух. Пели о белых скалах Дувра, которых никогда не видели, и том бесконечно далёком завтра, в которое до последнего не верили. Мир стал свободен, и они — вместе с ним. Не хотелось думать о том, что так хорошо будет не всегда, а только сегодня, но Юджин всё же краем сознания думал об этой ночи как о пире во время продолжавшейся чумы. Боль никуда не ушла, но пока её отвлекал виски, можно было дышать полной грудью. Искры отскакивали от почерневших во тьме глаз Снафу. Он медленно раскачивался не в такт песне Веры Линн и был далеко отсюда. Юджин, лишь наполовину поддаваясь всеобщему веселью, неустанно следил за ним, потягивающим из бутылки, которая уже опустела на треть. Он не ждал, что Снафу вдруг вскочит и присоединится ко всем, тоже засмеётся и возрадуется этой ночи. Она не имела над ним власти; никто не имел. Юджину хотелось, разве что, как-то показать, что он рядом. Пусть и не плечом к плечу, но рядом. Не то, чтобы Снафу это было необходимо, но Юджину хотелось, чтобы это было так. Юджин постоянно оборачивался к Снафу, и не мог не выдать себя. Он был рад выдать себя сейчас, чтобы поймать взгляд чёрных глаз, от которых отскакивали искры, и он поймал, чуть не свалившись при этом с ног. Снафу встал со поваленного ствола пальмы и, схватив снятую форменную рубашку, неровным шагом пошёл вглубь лагеря. Как только за него перестал цепляться свет от костра, Юджин начал выпутываться из обступивших со всех сторон пьяных тел, где руками, где попытками пошутить и выдуманными причинами, требующими прямо сейчас деться куда-нибудь. Словно жёсткие кандалы тянули его за Снафу. На вытоптанной дороге между палаток было тихо и прохладно, тьма обступала со всех сторон, но Юджин её не боялся. Он знал свой путь, и будто со стороны наблюдал за тем, как шагает по нему, как сворачивает на перекрестьи тропы и рукой отодвигает брезент. Внутри палатки было ещё темнее, Юджин не видел даже очертаний предметов, пока в отдалении не вспыхнула маленькой копией большого костра спичка. Она на несколько мгновений выхватила из тьмы лицо Снафу и падающей звездой полетела к полу. Он ни капли не удивился, увидев Юджина. Зажёг ещё одну спичку, и всё повторилось снова. — Кем ты меня считаешь? — спросила у Юджина тьма, накрывающая со всех сторон, как вечернее жёлтое небо. — Что? — переспросил он, не в силах совладать с собой. Подвох в вопросе был очевиден, но Юджин не мог понять, что он из себя представляет и каков был бы наименее болезненный ответ. — Кто я для тебя? — медленно, разделяя слова, повторил Снафу. Юджину не стало проще, но новой попытки разобраться он делать не стал. — Друг. Кто же ещё? Он сам почувствовал неуверенность в своём голосе. Возникшие в голове слова, оказавшись произнесенными вслух, неожиданно начали отдавать ложью. — Не знаю, — Снафу зажёг ещё одну спичку. — Спасительная соломинка? Затычка для пробоины внутри? Путеводитель? Вариантов дохера. А кем был тот кудрявый на Павуву? Юджин не сразу понял, о ком шла речь; когда вспомнил — сердце его забилось отчётливее. Конечно, милый солнечный Сид и тень от ресниц на его лице в предзакатный час на заливе, как можно было забыть об этом. И всё же он забыл, не чувствуя вины. Единственное чувство, посетившее его — сожаление. Юджину было жаль, что всё тайное становилось явным, а всё явное было тайным только тогда, когда об этом молчали. Снафу давно знал, давно понял — странно, что только он один, странно, что он так долго над этим полумолча глумился, не делая ничего. Отрицать что-то было бесполезно, но попробовать спасти себя стоило. — Пожалуйста, пообещай что ты никому не… — Я не держу обещаний, — Снафу поднялся с койки, шаркая по земле подошёл к нему на расстояние вытянутой руки. Юджин, привыкший к темноте, видел, как слабо поблёскивает его кожа от пота, почти как змеиная чешуя. — Меня можно заткнуть, только сделав соучастником преступл-е-е-ения. Между ними вспыхнула ещё одна спичка, и Юджин ослеп от её пламени; когда она потухла, он не мог различить и силуэта Снафу рядом с собой, а перед глазами плясали кровавые круги. Он услышал чужое свистящее дыхание так близко к себе, как не ожидал его услышать. Снафу встал так близко, что можно было почувствовать исходящее от его тела тепло, уже знакомое, и Юджин почувствовал его сполна; темнота всё сгущалась и полностью заволакивала его глаза вместе с бившимся сердцем, забивалась в рот, связывала ноги. Осмысливать происходящее было страшно. Юджин хотел спросить, а кто же он для Снафу, но не решался, слишком болезненным был бы любой ответ. Он решил, что правильнее было бы оттолкнуть, и поднял руки, но не нашёл в себе сил и только опустил ладони на чужие липкие плечи. Юджин мог поклясться, что Снафу похабно улыбался, когда их лбы встретились. — Это похоже на волну, пра-авда? — услышал он. О, Снафу, чистая правда. Чистая, как океанская вода, что прибывает и прибывает в раненый амтрэк, и захлёстывает по голову того, кто готов сдаться.

***

Красное солнце проклятых нипов утонуло в Тихом океане навсегда, чтобы пойти на корм рыбам, стать им домом из коралла и ржавчины. Без него было так светло, холодно и бело. Песок на пляже неподалёку от лагеря был похож на снег. Компас показывал северо-запад, часы — шестой час утра. Юджин почти сутки не смыкал глаз. Он не хотел прощаться с уходившей за горизонт ночью, и как мог отгонял от себя сонливость. Не дай бог окажется, что это всё был сон, не дай бог начнётся новый день, который расставит всё по своим старым, правильным местам. Отбросит Юджина назад грубым толчком в грудь. Пьяные крики давно стихли, был слышен лишь шум океана. Почти весь лагерь спал, даже Снафу невинно сопел, безвольно раскинувшись на койке так, что руки касались земли. Ему ничего это не стоило — запереть навеки врата Царства Божия своим поцелуем и невежественно вытереть губы после. Его зубы в оскале влажно блестели, почти как глаза, наблюдая за тем, как Юджин захлёбывался воздухом, склонив голову будто не в желании близости, а в покаянии. Это явно доставляло Снафу удовольствие, но всё же ему удалось оторваться от этого зрелища, ускользнуть из палатки и притвориться, что он ничего не делал, встать за человеческой стеной так, что к нему было не подступиться. Раз за разом Юджин пропускал сквозь свои пальцы мертвенно-бледный песок, пытаясь примирить себя с произошедшим, но крикливый пастор внутри него не уставая цитировал самые острые строчки Нового Завета, втаптывая в мокрый песок. Греховные мысли — это всё-таки одно, тут ещё можно пойти на сделку, а греховные дела — совсем другое. Юджин стал липким от пота, как и Снафу. Пот грязными разводами высыхал на шее, или мутными каплями оставался на руках, стоило её потереть. Он больше не мог искренне веселиться в ту ночь, только время от времени отпивал из бутылки, чтобы навязчивый голос пастора не придавливал к земле так сильно, как сейчас. Надо было храбриться, бодриться, чтобы не показывать слабость, он справлялся как мог. Руки Юджина рефлекторно потянулись в карман за библией, как за спасением в любые моменты бездействия или отчаяния, но её там не оказалось. Конечно, выронил где-то, спотыкаясь о пальмовые пеньки и валуны и шагая вперёд без оглядки. В голове поселилось мрачное чувство похмелья, и он впервые заметил отвратительный привкус во рту. Новый день надвигался грубой неизбежностью, но Юджин намеревался оставаться на месте до тех самых пор, пока его кто-нибудь не хватится. Безразличие охватило его, не на что было опереться, чтобы подняться с песка, незачем было вставать. — Не это ищешь? — услышал он голос позади себя. Накатившее чувство дежавю вызвало раздражение. Какие бесконечные сотни раз судьба сталкивала их вместе так, будто они были одни во всём мире. Юджин и его личный бог из машины, никогда не приходящий за чудесным спасением. Юджин, чуть повернув голову, только краем глаза смог увидеть босые, испещрённые следами от язв ноги Снафу, но ему и этого было достаточно. Он тут же повернулся обратно. Они оба знали, о чем был вопрос. — Можешь оставить себе, — безразлично произнёс Юджин, глядя, как солёные волны омывают песок у кромки берега, делая его тёмным. Эта библия хранила так много секретов, но один, самый большой, Снафу всё равно уже знал и стал его частью. Юджин приедет домой и купит ещё одну. Две библии, да хоть сотню, в них всё равно больше не было никакого прока. — Я не верю во всё это дерьмо. Библия глухо упала, раскинувши крылья. Все же толика религиозного трепета взыграла в Юджине, и он поднял книгу. С шелестом с неё спадали мельчайшие крупинки песка, чуть поблёскивающие в солнце, заглядывающее из-за спины. — Мне не нужна твоя жалость. — Я знаю, — Снафу присел рядом с ним так, чтобы касаться своим плечом его плеча. — Тебе нужно кое-что другое. — А тебе? Снафу не ответил.

***

Их последний лагерь на Окинаве, точно размываемый волнами прилива песочный замок, становился меньше и меньше из-за отбывавших на родину. Юджин радовался тому, что меньше не на него и Снафу. Новость об отправке пятого полка в Пекин на оккупационную службу была воспринята им и вовсе как благословение свыше. Возвращаться домой было страшно, и страшно было оставить здесь всё, как есть, не разобравшись до конца. Удовлетворение — то, чего больше всего ему не хватало, но, казалось, транспортный корабль вел Юджина именно к нему, на всех своих парах рассекая спокойную воду Жёлтого моря. Оно действительно казалось жёлтым, даже золотым под лучами солнца, которое заставляло щуриться, стоило только выйти на палубу. Снафу всё время мутило и он отсиживался в каюте. Морская болезнь — единственное, что могло по-настоящему сбить его с ног. В моменты облегчения он тоже выползал на палубу и смотрел на проплывающие вверху облака, в то время как Юджин смотрел на него, почти кровожадно, но не подходил близко — всё равно тот еле соображал. О, дай мне только добраться до тебя. Зубы чуть скрежетали в предвкушении чего-то, и сердце запутывалось в своём собственном ритме. Мысли об этом встали впереди всех остальных. По прибытии на берег они готовы были целовать мирную землю, не принадлежащую джапам. После месяцев в дикой и жестокой глуши островов, было приятно смотреть на многолюдные, живые города, которые они проезжали на грузовых Доджах. Никто не знал их названий, знали только, что конечной станцией был Пекин. Расположение старой военной базы китайцев выглядело раем, несмотря на оставленный войсками нипов мусор. Белый кафель душевых и умывальных комнат вызывал восторг и возвещал о возвращении в цивилизацию, о возвращении к человеческому существованию. Заново привыкать бриться каждый день, спать на чистом белье, спать крепко и достаточно долго, чтобы отличать явь ото сна. Надеть новую форму, мягкую и свежую, а старую, задубевшую и рваную, сдать. Можно было озаботиться слишком длинными волосами и обломанными ногтями — медленно, растягивая удовольствие, приводить себя во внешний порядок, который обязательно должен был привести и к порядку внутреннему, впрочем, кого угодно, только не Юджина. Это была пятница — теперь можно было следить не только за временем на часах, но и за днями недели, каждый из которых что-то значил. Конкретно этот обещал отдых после изнурительной дороги и уборки в казармах, продолжавшейся до самого вечера. Продохнуть удалось только в последний час перед отбоем, когда воздух на улице охладел, а на небе появилась прекрасная вечерняя синева: много кто заметил её вкупе с луной, чей силуэт был виден ещё в четвёртом-пятом часу дня. Полк готовился ко сну в своём новом доме. Воды было сколько хочешь: чисть зубы, не закрывая кран, ради бога — пусть горячая вода плещется в раковине, поднимая кверху вместе с паром запах мяты. Юджин чистил зубы долго, как бы возмещая все те дни, когда ему сделать этого не удавалось. Он долго умывался, смывая с себя пыль и грязь, которая будто бы обосновалась уже где-то на нижних слоях кожи. Он медлил ещё и потому, что у выхода из умывальной стоял Снафу, оперевшись на стену, и выжидал, провожая пустым взглядом уходящих. Первая возможность остаться наедине за долгое время. Упускать её Юджин не хотел. Стоило ему закрыть щётку в футляре, как со щелчком выключателя погас свет. Снафу тихо притворил дверь и снова наклонился на стену. Хищническое ожидание в напряжённой тишине. Но Юджин уже знал, что ему делать. Оставив на раковине все свои туалетные принадлежности, он направился к Снафу, быстро и решительно, чтобы даже в самый последний момент сила инерции не позволила ему сделать шага назад. Продолжи он делать записи, не побрезговал бы воспользоваться выражением «впиться в губы». Это действительно была жажда — жажда той соленой волны, окатившей в последнем остове войны. Все чувства обострились, смешиваясь между собой. Жгущие огнём руки на его спине и звуки отдалённых шагов в коридоре были одинаково опасны, вызывали дрожь в коленях и заставляли клубок змей внутри всполошиться. Он, наверное, целовался как полный придурок — не на ком было научиться, но сейчас собственная неловкость мало его беспокоила. Юджин крепко держал лицо Снафу в своих мокрых ладонях, не позволяя отстраниться ни на секунду — каждая из них была на вес самой драгоценной в мире материи, но все они пролетали мимо безжалостно быстро. Снафу схватил его за руки и развёл их в стороны, заставляя Юджина себя отпустить. Он медленно перевёл дыхание, будто пробуя воздух на вкус, и улыбнулся, совсем как тогда в палатке. — Не всё сразу, смельчак.