Ain't Nobody Goin' Home

Яркое солнце мельтешило перед глазами, то прячась в рядах деревьев, которые стремительно проносились мимо, то безжалостно вспыхивая в прорехах между ними. Монотонное покачивание вагона вызывало тошноту. Пить в последнюю ночь всей ротой было плохой идеей, но, конечно, не самой худшей из всех. Подгонять своё физическое состояние к эмоциональному было даже по-извращённому приятно. Правда, чтобы по-настоящему сократить эту пропасть, лучше бы всё-таки было броситься под поезд на ближайшей остановке. Считанные часы отделяли Юджина от Мобила, который в воспоминаниях стал затхлым, пыльным, склизким городишкой, таким, что его не смогла бы отмыть вся вода Тихого океана. Считанные часы были до расставания, которое, никто в этом не сомневался, на всю жизнь. Долгую и счастливую, которую не потревожит больше ни одна горесть, настолько же жестокая, как то, что им уже удалось пережить. Не будет больше лишений и боли, которая потрясает до самого основания, до таких глубин, до которых никогда не добраться обывателям, заплывавшим жиром в своих милых чистых домах из имбирного теста. Один из них уже распахнул двери для Юджина. Кухарка уже срывала зелёные помидоры с кустов под чутким руководством матери, отец задумчиво выбирал вино в погребе, будто бы разбирался в нём. Солнце вспышками билось об глаза, перестававшие отчётливо видеть. В вагоне было чересчур многолюдно, а от запаха пота не спасало открытое окно. Бёрджину осточертело болтать ещё две станции назад, и он спокойно дремал напротив. Снафу отлучился покурить в тамбуре минут десять назад; он уже вернулся, но остановился на полпути до своего места, пристав к какой-то девушке. До Юджина обрывками доносились его приторные фразочки, мерзкие и неискренние — всё в лучших традициях. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Снафу дали пощёчину. Он всё равно не выглядел расстроенным, присаживаясь напротив Юджина. Будто ждал и напрашивался на этот хлёсткий удар. — Какая дикая, — довольно произнёс Снафу, присаживаясь рядом со спящим Бёрджином. Он дотронулся до горящей щеки пальцами, продолжая с полуулыбкой смотреть куда-то за спину Юджину — на ту девушку, конечно. Его стоило бы ударить за это — уже не ладонью, а сжатым до судороги кулаком. Повалить на пол, бить так, чтобы брызги крови попали Юджину на лицо. Но Юджин ничего не сделал. Самообладание — такое хорошее умение, иногда оно даже не подводило его. — Мы возвращаемся домой. А ты не верил, — сказал он, обращая на себя внимание. — Нда–а–а? — удивлёно промычал Снафу, разбудив этим Бёрджина. — Придурок, — пробормотал тот, пытаясь снова устроить свою голову так, чтобы было удобно спать. Снафу никак не отреагировал, только перевёл свой пустой взгляд на Юджина — напрасно тот отчаянно пытался отыскать там отражение своих собственных чувств. Или угадать их в чём-то: в неловко дрожащих пальцах, особенной полуулыбке. Ничего этого не было. Юджин начинал ощущать зачатки фантомной боли, у которой не было центра. Снафу не делал вид, будто ничего не произошло. Он вёл себя, дышал, смотрел так, что самому Юджину вдруг начало казаться, что всё, что было прожито в Китае — не больше чем сон. Снафу не давал возможности убедиться в обратном, всегда ловко ускользая из рук, точно аквариумный карп в ресторане. Юджин не понимал, что сделал не так. Наверное, сразу всё, прямо с рождения в душном доме, в который предстояло сегодня вернуться. Будет так много простора для душераздирающей рефлексии. Бёрджин так и не смог уснуть снова. Он долго думал над тем, что бы такого сказать, и в итоге спросил: — Что будете делать, как вернётесь домой? Не сговариваясь, Снафу и Юджин одинаково мрачно усмехнулись и ничего не ответили. На получасовой остановке поезда они вышли из вагона покурить и подышать воздухом. Точнее, это Снафу вышел — Юджин просто слепо поплёлся за ним в надежде урвать хоть какую-то кроху внимания с его стороны. Они стояли рядом и курили — сигареты из разных пачек. Юджину уже осточертел собственный снобизм и он выкинул трубку куда-то далеко в джунгли прямо перед отправлением корабля, а Снафу осточертело делиться. Когда сигареты подошли к концу (у Снафу уже вторая), они продолжили стоять у здания станции, с некоторой толикой отвращения разглядывая радостную разношёрстную толпу. Они не могли быть её частью. Счастливые дамы с цветами бросались в объятия солдат-кавалеров, гордые родители встречали сыновей, спасших мир. Маленькие дети улыбались беззубыми ртами, когда их отрывали от земли, обнимали и целовали. От этого зрелища ком вставал в горле. — Я не знаю, как буду жить с тем, что я сделал. И чего не сделал, — процедил сквозь стиснутые зубы Юджин, будто бы обращаясь ко всему потоку людей, проплывавшему мимо. — Будешь жить дальше, как и все, Юджин Бондюран Следж. Юджина поразила нелепостью эта фраза. Возмутила. Ударила под дых. Он — не все, он никогда не был всеми, и уж кому, если не Снафу, знать об этом, и уж кому, как не ему, знать о том, что едва ли Юджин будет жить. — А ты? Снафу ничего не ответил, только закурил новую сигарету. У Юджина в руках оставалось последнее оружие, самое мощное, как он считал. Понизив голос, настолько тихо, насколько это было возможно на железнодорожной станции, он твёрдо сказал: — Я люблю тебя. Его слова чуть было не потонули в разрывающем барабанные перепонки гудке поезда. Показалось, что и в этот раз Снафу просто проигнорирует его; впрочем, молчание тоже стало бы исчерпывающим ответом. Юджин весь повернулся в его сторону, уже даже не для того, чтобы заметить какие-то малейшие изменения в выражении лица, которые должны были бы появиться после сказанного, а просто чтобы получше запомнить его. Юджин знал, он чувствовал — с этим образом в голове он и будет проводить долгие ночи дома, не приносящие облегчения, и чем лучше он всё запомнит, тем будет больнее, а чем больнее, тем будет лучше. Тем более живым он будет себя ощущать. Кудрявые волосы Снафу еле заметно подрагивали от тёплого ветра. Горечь сигаретного дыма, который он выпустил изо рта, лёгким облаком поплыла в сторону Юджина и поглотила его с головой. — О, Джи–и–ин, — Снафу знал, что сказать, чтобы начисто разрушить любые ожидания. — Прям выстрел в упор. Юджин не увидел ничего, кроме холодной насмешки. Таким он и запомнил его навсегда.

***

Возвращение было с помпой. На вокзале Мобила Юджина встречали отец с братом, встречали так, что кости трещали, от вымученной улыбки болело лицо, и с каждой минутой нужно было всё повышать и повышать градус выплёскиваемой в мир радости. Эд не переставал громко говорить за двоих и шутить всю дорогу. Это было на руку Юджину, рассматривающему, словно в первый раз, родной город. За всё время, что он провёл на другом конце света, не изменилось ровным счётом ничего, кроме него самого. Вся радостная родня, все когда-то друзья выплыли на веранду, завидев издалека резкий свет фар. Да-да, Юджин герой, возмужал, обязательно расскажет про Китай, нет, он не привёз сувениров, как Эдвард — вы бы написали в письме, он отсыпал бы в карман горсточку золотых зубов, обязательно, каждому по одному с запёкшейся кровью. Неурожайный год, да что вы? Ставленник отца возглавил окружной госпиталь? Сид женится на Мэри Хьюстон? Нет, Юджин не сможет стать шафером, ведь он пару часов назад умер. И уж точно не будет танцевать сегодня, хоть под Дюка Эллингтона, хоть под Веру Линн.

***

Юджин медленно переваривался ежедневной рутиной. Дни одновременно и тянулись, как меласса, и стремительно проносились мимо — он не мог объяснить, как так выходило. О нём все так трогательно заботились. Брат болтал о тяготах войны, понимающе подливая в кофе коньяк из фляги, которая теперь всегда была при нём. Отец то и дело пытался позвать на охоту или рыбалку. Мать настойчиво просила менять рубашки почаще. Первое время Юджин думал о том, что нужно хотя бы попытаться. Он честно вставал к завтраку, ходил вместе со всеми по воскресеньям в церковь и смотрел на её прекрасные витражи, представляя, как святой дух снисходит к нему и всё вдруг обретает смысл. Пытался искренне порадоваться за красавчика Сида и красотку Мэри с их лёгкой и глупой любовью, в которой — ни грамма соли, боли и пороха. Даже рассуждал с отцом о своём будущем, чем же ему заниматься дальше, как налаживать свою жизнь. Как собрать её из осколков, которые были мелкими как песок. Юджин делал вид, будто пока не знает ответа. Чем ближе лето катилось к закату, тем тяжелее было всё это выносить. Прелая осень пахла смертью. Кошмары становились ярче, и безжизненное лицо Снафу, курящего третью сигарету подряд, становилось всё отчётливее. Курить дома Юджину было нельзя, мама сразу упала бы в обморок. Нельзя много чего ещё: игнорировать гостей, ничего не делать целыми днями, грустить. Мать называла состояние Юджина грустью, ему было от этого очень смешно, и её это пугало. По ночам Юджин открывал окно нараспашку и впускал запах сырости к себе в комнату. Приятный и знакомый, но всё равно не тот. И даже на заливе не тот. Не настолько солёный и горький. Ничто в этом тесном мирочке не могло напомнить о Тихом океане, но воспоминания — это единственное место, где Юджину теперь хотелось находиться. Жизнь вокруг казалась страшнее. Её комфортность и головокружительная сложность сводили с ума. Рядом не было никого, кто бы это понимал. С кем бы ещё в этом городе могло случиться то же самое, что случилось с ним, с кем бы ещё во всей Америке могло случиться то же. Только с одним — и он был бесконечно далеко, даже когда был близко. Юджин начинал понимать, что Снафу всегда был для него посторонним. Он всегда был где-то за гранью, которую Юджин был полон решимости перейти, но так и не перешёл. Снафу сам остановил его. В один день, шагая по умирающему под натиском близких холодов лесу наперевес с двуствольным ружьём, Юджин оглядывался по сторонам. Перед глазами то и дело вспыхивала сырая и ужасно яркая зелень джунглей. Он не верил, что снова смог взять в свои липкие руки оружие. Отец шёл далеко впереди, но постоянно оглядывался — не растворился ли его сын во влажном воздухе, как героиня греческого мифа. Страх приливными волнами подбирался к ногам, всё выше и выше. Сильный запах гнили ударил в нос и выбил из равновесия. Юджин споткнулся и упал на колени. Из его глаз покатились слёзы. Снафу был с самого начала прав. С войны не возвращается никто.