Ain't Nobody Goin' Home

Low Roar – Friends Make Garbage (Good Friends Take It Out) Сид был таким прекрасным. Светлым и цветущим, солнечно-бледным, лучшим, единственным. Ангельское лицо его, усыпанное веснушками, много улыбалось, много щурилось от слишком хорошей погоды, много смеялось, и часто бывало непонятно близко, так, что можно было увидеть синие электрические разряды в глазах, и трещинки на обкусанных губах, и короткие, вечно выгоревшие ресницы, которые отбрасывали маленькую тень в предзакатный час на заливе. Юджин не помнил момента, когда осознал, насколько Сид был прекрасен. Вся лента жизни была словно прошита толстой золотой нитью – от самого начала и до конца, уходящего за горизонт извивающейся змейкой, и всё в этой жизни было о Сиде. Даже когда Юджин не знал Сида, он предчувствовал его все немногочисленные года своей жизни и ждал его. А когда увидел, когда подружился – во всём разобрался и замер, поражённый своим осознанием. Сид лежал в бесконечном море колосьев пшеницы во владениях Филлипсов, прикрыв глаза. И спокойно дышал, не зная, что внутри Юджина что-то рушилось до основания и вновь созидалось. И начинало светиться ярче тысячи солнц. Полюбить его было просто, его нельзя было не любить. И Юджин любил, честно и беспрекословно, как подарок судьбы, как благословение, как блестящие витражи приходской церкви, в которую ходили их семьи. Как бога, который был внутри, но в один момент обрёл плоть и молочные колени, содранные до крови. Сид умел творить чудеса. Соединять звёзды в ночном небе в созвездия и придумывать новые, зажигать светлячков, приносить счастье в вечных поцелуях весны на коже, создавать новый мир с нуля, исполненный лёгкости и брызг солёной воды в бухте Моби́ла. Юджин не умел; возможно, поэтому всё сложилось так, как сложилось. Он отчаянно хватался за счастливые случайности, которые сталкивали их раз за разом, и смелость накатывала на него волной, но, стоило ему окликнуть Сида преисполненным решимости голоса, она уходила назад в море, оставляя холодный и сырой песок под ногами. Юджин про себя произносил пасторские слова утешения своему греху и отходил на шаг назад, прикасаясь пальцами к горящим боязливым стыдом щекам. Осторожное сердце – самое праведное, а тихая любовь – лучше её отсутствия. Юджин был юн, ему было нелегко на душе, но любовь к Сиду была такой большой, яркой, и клялась светить путеводной звездой всю жизнь, и греть холодные руки миллионы ночей подряд. Он бы стерпел свою трусость, он готовился быть счастливым только от того, что Сид просто был рядом. Пускай засматривался на Мэри Хьюстон, пускай тайком курил за углом школы – ему всё можно было простить за блеск карамельных нитей волос и за ангельское лицо, не только прекрасное, но и готовое трепетно и внимательно слушать, понимать почти всё. Юджин думал, что ему, им обоим, была уготована вечность. Но потом Сид взял ружьё и ушёл на войну.

***

Много километров и месяцев спустя Юджин встретил Сида в лагере отдыха на Павуву и разбился об него вдребезги. Юджин раз и навсегда опоздал. Не успел за ним ещё тогда, в невозможно далёком сорок первом, когда протягивал томик их любимого Киплинга на память и жал руку с пожеланием удачи. Эхом, будто издалека, звучало сетование Сида на то, что они не могут поехать на бойню вместе. Юджин хотел сразу же убежать следом, но отец придумал ему шумы в сердце, или услышал их по-настоящему – было, чему клокотать. Солнце прожигало грудь насквозь, электрические разряды щипали, и всё отдавало болью тёплое, прощальное рукопожатие, тёплый же взгляд, который Юджин, кажется, согрел сам. Не то, чтобы теперь всё было зря. И звание рядового вместо офицерского, лишь бы быстрее к Тихому океану, и Сан-Диего, и Кэмп-Эллиот, и крики капрала Доэрти, и учения, после которых в бою, Юджин был уверен, будет нисколько не легче. Это был долг, страна звала – и Юджин откликнулся, не желая сидеть в стороне. Так было необходимо. Но Сид, за которым Юджин сбежал из объятий тихого дома на войну, без вести пропал на россыпи Соломоновых островов, стоило его амтрэку пуститься навстречу пулям японцев. Рядовой Сидни Филлипс стоял на пляже и прятал в море свои глаза, с полузабытым стыдом рассказывая Юджину о том, как трахнул в Мельбурне одну девку, и как всё иначе было там. На Гуадалканале – Юджин пояснял для себя, пытаясь как-то объяснить то, что он видел перед собой. Щетина, короткие спутанные завитки карамельных волос, оборванные рукава формы, сигареты в кармане брюк, масляные пятна пота на спине, расхлябанные движения сильных загорелых рук, пороховой дым и грязь в глазах. Настоящий морпех. Ненастоящий Сид. Им обоим было неловко, но Юджину – больше. Ему не хватало сил смотреть на Сидни Филлипса долго, и он взглядом искал под ногами осколки себя, стараясь не заблудиться в выдуманной лихорадке, от которой бросало то в жар, то в холод. Каждое слово Сидни Филлипса звучало разбитым стеклом и фарфором. На лацкане у него блестела исцарапанная бронзовая эмблема морской пехоты, символ удачи, который Юджин символично потерял в первый же день по пути к Павуву. Сидни Филлипс без сожалений отдал свой значок Юджину, взъерошив тому волосы, будто сыну старых друзей, и сказал не дрейфить, сказал, что всё будет в порядке и он не пропадёт. Юджину не оставалось ничего, кроме как глупо улыбнуться и кивнуть, проглотив желание перебить на полуслове и сказать с горьким упрёком, что любил Сида. Сильно, долго, с самого начала и до конца. Как любили герои романов, что миссис Филлипс вечерами читала у камина (Рядовой Сидни Филлипс, а помнишь ты свой белый колониальный дом в Мобиле, штат Алабама, помнишь вкус жареных зелёных помидоров?), и в то же время не как они. На протяжении многих лет он готовил речь, и часто перебирал её детали, как тёплые деревянные чётки, которые помогали не терять веру в то, что когда-нибудь придёт правильное время, придёт смелость, и Сид всё узнает. Может быть, даже поймёт. Мечты хрупкие, и сколы их острые, как у коралловых рифов. Как же Юджин мог не пропасть на войне - он пропал, когда о ней и речи ещё не шло.