Ain't Nobody Goin' Home

Свет внутри начал стремительно покрываться слоями перламутра, как песчинка в раковине, чтобы было не так больно надрывать лёгкие в беге к новым и новым рубежам на Пелелиу. Все пули с нитями иссиня-белых трассеров прощёлкали мимо, оставив после себя послевкусие, которое было горше их самих – от него плевался и ветеран Первой мировой. Туманный кошмар. Отчётливый ужас. Яд в воздухе, воде, мыслях. От такого не умирают, убеждал себя Юджин. От такого жизнь ценят сильнее, любят её отчаяннее, и видят всё вокруг в миллионы раз ярче и правильнее. От такого вера в Бога лишь крепнет – ведь Он спас, выбрал из десятков товарищей и сохранил жизнь. Чтобы снова мучиться на проклятом Павуву, пахнущим гнилыми кокосами, снова на том же пляже плавиться от жары и жгучих воспоминаний о блице. Сколько времени прошло со дня Д? Юджину было всё равно. Весь остров казался лживой, нарочной издёвкой, начиная от приветливых медсестёр в накрахмаленных белых платьях, разливающих по стаканам грейпфрутовый сок, заканчивая умиротворённо шагавшими навстречу волнам морпехами, которые неряшливо побросали новую форму на песок. Где-то в нём затерялись осколки салаги-Юджина, точно чей-то скелет в зарослях на берегах Гуадалканала. Стал ли близок рядовой Юджин Следж к рядовому Сидни Филлипсу после боевого крещения грязным потом и жаждой в окопах на Пелелиу? Юджин изо всех сил пытался понять. Он не мог спать ночами, не мог не вспоминать все мельчайшие детали и события бесконечной кампании; писал Сиду письма в темноте, рассказывая обо всём, что гноилось в выдуманных ранах, писал Богу на полях карманной библии, превратившейся в дневник боевых действий, и плевать, что вести учёт своим страданиям было запрещено. — О бабе думаешь, небось? От чужого голоса в отравленном море воспоминаний по коже пошли мурашки. Юджин вынырнул из омута и сразу почувствовал, как солнце напекло голову, и как шелестят тонкие листы библии в руках. Как мирно и тихо вокруг, и светло. Рядом с Юджином стоял Снафу и смотрел на него во все свои лунные глаза, чуть приоткрыв рот. В такие моменты он был похож на настоящего сумасшедшего, даже больше, чем когда он вырывал золотые зубы у мёртвых японских солдат. Он начал раскуривать сигарету, будто и не задавал вопроса. Просто стоял как ни в чём не бывало; час или минуту – Юджин не знал. — У меня нет девушки, — сказал он, закрыв библию и положив её в нагрудный карман, чтобы Снафу не успел прочитать то, что было написано на полях. — А я и не сомневался. В голосе его отчётливо была слышна двусмысленная насмешка. Он молча продолжил курить, словно забыв о существовании Юджина в горьком дыму дешёвого пайкового табака. Вот и поговорили. В этом был весь Снафу – ударить и убежать, выбить из равновесия и посмеяться. Главное, чтобы как снег на голову, чтобы всем рядом стало жутко, неловко и холодно. И Юджину стало. Жемчужина у него внутри сверкнула молнией, а Снафу так нравились блестящие вещи, и он так хорошо видел людей насквозь, или умело делал вид. — Но эт хорошо, ни один из нас не вернётся домой, — Снафу прервал его размышления, не вынимая сигареты изо рта. – Мы все здесь подохнем и сгниём, или наоборот, или всё вместе, или уже. У Снафу была странная манера говорить. Он ленился открывать свой большой рот, проглатывал одни звуки, растягивал другие, и фразы невыразительными лентами ползли с его языка, не делясь на слова паузами. Внимательно слушать его было бременем не для всех. Выглядел он тоже странно. Смесь чёрной, красной и белой крови в неизвестных пропорциях. Впалые серые глаза, курчавые волосы, смуглая кожа и дремлющий дьявол в каждой детали. Им он, кажется, упивался, щедро выставляя всем напоказ. Надо было поддерживать образ ротного психа. Им можно было пугать новобранцев: «смотрите, дети, будете долго воевать и станете таким же». Юджин временами любопытствовал, а что там, за камуфляжным занавесом, но заглянуть не решался. — Ты не прав, — сказал он. И тут же пожалел об этом – в карманах была лишь библия и ни одного аргумента, точнее библия как аргумент, а Снафу оживился, примостился рядом на песке, готовый к глупому спору. У Юджина заслезились глаза от едкого дыма, он зажмурился и отвернулся. — Нда-а-а? Я не курю, я не курю, я не буду курить, о боже дайте кто-нить сигарету, Пелелиу зажал яйца в тисках, — Снафу горестно выдохнул слова в щёку Юджину и сделал затяжку. — Ты это к чему? — Тут так же будет, ты рано или поздно поймёшь. Твои убеждения ничего здесь не стоят, и ты всегда в дерьме. Только не как де Ло-о-о, а… а образно. Снафу позволил себе улыбнуться. Юджин называл это «улыбкой наизнанку», потому что Снафу прикрывал глаза, точно улыбался чему-то внутри себя, и это было легко понять – окружающему миру можно было только скалиться. Юджин подавил смешок, вспоминая тот случай с Джеем на Пяти Сёстрах. Они тогда смеялись до слёз, первый и единственный раз со дня высадки на остров. Вокруг был чудовищный смрад, миномётные ячейки были пропитаны кровью предшественников, на позиции лежал бездыханный джап, облепленный жуткими мухами, а остатки роты смеялись над Джеем де Ло, чьи штаны в тот день оказались единственный потерей на пяти зловещих кряжах горной гряды. Поэтому и смеялись. Юджин вспомнил, и ему стало легче, а потом ещё хуже. Несколько дней спустя погиб Шкипер, их Шкипер. Узкоглазая мразь выстрелила из винтовки и убила командира роты «K» прямым попаданием. — А ты, стало быть, всегда прав? — спросил он, не пытаясь скрыть мрачное высокомерие в голосе. — Ну, я тип не своё мнение говорю, — Снафу ни разу не смутился. — Сечёшь? К ним подкрался мелкий сухопутный краб, и Юджин раздавил его ботинком – это не стоило ему и единой вспышки мысли. Подала голос жестокость, успевшая прикорнуть без дела. Она была как засевший в ДОТе нип, только её нельзя было уничтожить огнемётом так, чтобы не пострадать самому. — Нет, — нарочно сказал Юджин под аккомпанемент хитинового треска и шума прибоя. Ему стало интересно, что скажет Снафу. Он имел больше жизненного опыта, чем ума, Юджину было приятно думать, что с ним самим всё наоборот. За эти мысли он не забывал просить прощения у небес. Вытекшие из-под поломанного панциря внутренности гипнотизировали Снафу. Он вмял в них сигарету, и она зашипела. — А-та-та, не строй из себя дурачка, Джи-ин. Ты сечёшь, — произнёс он и уставился на Юджина, как на останки краба секунду назад. Понимание от Снафу не укрылось. Он вяло рассмеялся, столкнув Юджина в пропасть, и пошатываясь, пошёл прочь. — А сегодня приплывёт свежее мясо! — крикнул он издали. — Зна-а-а-атно повеселимся. Когда-то и Юджин был свежим мясом, над ним знатно потешались ветераны, что были старше его от силы на пару месяцев. Над ним издевался и Снафу, пожалуй, больше всех остальных. Юджин был уверен в том, что стоил этих насмешек. В школе он был бы изгоем, если бы не Сид и их дружба. Один зазнайка в дорогих заказных костюмах, нескладно высокий и рыжий, и с которым однозначно было что-то не так – мальчик для битья, два – элитное общество, к которому не подступиться. Ему интересно было взглянуть на пополнение глазами ветерана. Было странно думать о том, что на смену товарищам придут какие-то другие люди, которым придётся доверять, как родным братьям, и идти с ними через огонь. В обед у берегов появился транспортный корабль. Низкие пронзительные гудки оглушали; Юджин слышал их совсем иначе с блестящего горячего борта «Генерала Хаузе». И Павуву он видел райским местечком из книг о морских путешествиях. В нём неожиданно проснулось злорадство: эти салаги ещё ничего не понимали. Он позволил себе закурить трубку, и через минуты три пошёл к лагерю, надеясь, что имеет бывалый и грозный вид. Голова стала тяжёлой, и в горле засела горечь. Пополнение первой дивизии морской пехоты маршировало к медпункту, ёжась от вида отвоевавших своё. Они, с мешками за плечами, столпились на песчаной отмели и с надеждой смотрели на горизонт. Скоро они вернутся домой. Им Юджин завидовал, как не завидовал и Мэри Хьюстон в своё время. Они живы, а он всё ещё балансирует где-то на вероятностной грани. Трубка во рту имела успех – новички смотрели на него с трепетным уважением и любопытством, а он делал вид, что этого не замечает. В их палатке Снафу увлечённо раскладывал по перевёрнутому ящику, накрытому газетой, свои сокровища. Двадцать восемь золотых зубов, чистеньких и блестящих. Он сложил их в круг, точно для зловещего вудуистского ритуала. Он снял ботинки и закинул ногу на колено, чтобы были видны тёмные шрамы от язв на щиколотках; Юджин не забыл, как ярко они горели красным во время их первой встречи. Лёжа на койке, за этими приготовлениями наблюдал Бёрджин. Больше никого в палатке не было. — Долбаный Мэрриэл Шелтон, — сонно протянул он. — Что, чёрт возьми, с тобой не так? — Ск-у-у-ука. Бёрджин и Юджин перебросились многозначительными взглядами. Ага, психопат, но наш психопат – ощутимого вреда от него нет, а во время операций вообще сплошная польза. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не срывало ножом корки нарывов от случайных царапин, лишь бы не приставало к остальным со своим жизнерадостным «мы все здесь подохнем». — Мог бы письмо семье написать. — А я писать не умею, — Снафу оторвался от своих трофеев и бросил рассеянный взгляд в сторону койки у противоположной стены палатки. Брезент тихо извивался от прикосновений ветра. — Ну да, конечно, — Бёрджин зло хмыкнул. Юджин стоял у входа и наблюдал со стороны, закрыв собой часть света. Он с теплотой думал о своих товарищах, даже не смотря на их злое пренебрежение, с которым пришлось столкнуться в начале лета. Второго номера[1] Снафу и лучшего друга Бёрджина убили джапы, Юджин пришёл ему на смену. Незнакомый солдат, который исчез под яростным красным солнцем в восходе, тенью ходил за ним почти всю кампанию на Пелелиу. Снафу назвал его чужим именем во время одного из ударов по позициям джапов. Мир тогда замер в каплях пота, мешающихся с коралловой пылью, и Юджин успел неловко подумать – он будто бы был женой неверного мужа в забытьи измятых простыней. Гражданские, мирные рамки пообещали бы стыд и скандал, но военные дали лишь ощущение собственной хрупкости и неважности. И мир безжалостно рухнул на голову, а потом Снафу промахнулся с наводкой. Он яростно чертыхался, не жалея голоса, и готов был наброситься на Юджина лишь потому, что вместо него хотел видеть кого-то другого. Словно кулисы из камуфляжа приоткрылись, и во тьме за ними оскалился дьявол тлеющими углями клыков. От этого воспоминания стало дурно. Хорошо, что теперь всё было иначе. Юджин присел на свою койку и достал из рюкзака банку «Спэма». Голода он не ощущал, но полдень на часах настраивал мучиться с консервами. За всё время, прожитое на пайках, он так и не научился их открывать. Этим занимался Снафу, вдоволь насладившись его беспомощностью. — Давай сюда, Следжи-руки-из-задницы, — он снисходительно протянул левую руку вперёд, правой доставая кабар. Для него это было просто, так же, как вырвать зуб изо рта япошки. И механизм, по наблюдениям Юджина, был очень похож, особенно в начале. Но выворачивало на изнанку от отвращения лишь в одном случае из двух. — Спасибо. — Обраща-айся. Идти к костру разогревать консервы не хотелось, и Юджин начал есть их просто так, даже не разводя картофельный порошок на гарнир. В это время по лагерю начало разбредаться свежее мясо, выполняя приказ о назначении. То и дело в палатку заглядывали чьи-то гладковыбритые бледные головы, не вызывавшие ничего, кроме раздражения. Они появлялись и исчезали так быстро, что Снафу не успевал наводить на них ужас. — Разведка? — Миномёты, мудила. — Снайперы? — Шестидесятки, пошёл вон. — Рота «I»? — Нет, бля, рота «Me». — Привет, ребят, как дела? Этот вопрос всех застал врасплох, он был встречен молчанием. Бёрджин приподнялся на локтях из лежачего положения и хмуро уставился на рядового, Юджин, поставив на пол полупустую банку «Спэма», взглянул на Снафу. Тот приоткрыл рот и замер, словно ему нечего было ответить. А рядовой дружелюбно осматривал палатку. Аккуратно разложенные на ящике зубы стёрли с его лица улыбку, и Юджин представил, как разряд секундного страха заставляет нити его нервов дрожать, и доблестные стереотипы о дублёных загривках начинают трещать по швам. — Знаешь мою кличку? — невнятно спросил Снафу. — Э-э-э… нет, — в замешательстве произнёс мальчишка. — Оно и видно: те, кто знает, не спрашивают, как у меня дела. Произношу по буквам: Эс-эн-эй-эф-ю[2]. Заруби себе где-нибудь и проваливай из палатки, мясо, а то в моей коллекции появятся новые зубы. Он показательно воткнул в податливое дерево ящика кабар, который начал медленно качаться на лезвии. Повеяло жаром из преисподней. — Боже мой, — произнёс Юджин, когда след ни в чём не виноватого новичка простыл. — Это было жестоко. — Жизнь — жестокая штука, тебе ли об этом не знать, Следжихаммер. Бёрджин воздержался от своих привычных комментариев о душевном здоровье Снафу. — Пойду согрею себе чёртову еду, — вместо этого сказал он, поднимаясь с койки. — Можешь ещё поспрашивать в столовке о наших? — спросил Юджин. — Ладно, попробую что-нибудь выведать. Не скучайте. — Будто бы мы собирались, — Снафу проводил Бёрджина подслеповатым незаинтересованным взглядом. Он сгрёб рукой зубы и подержал их на весу, а потом спрятал назад в карман куртки. Юджин хотел спросить, зачем ему так много, и не пора ли успокоиться с чудовищным мародёрством, но слишком уж очевидны были ответы. — Тебе бы тоже поесть не мешало. Прозвучало глуповато и как-то слишком заботливо, Юджин не успел вовремя одёрнуть себя, как делал это обычно. Не смотреть ни на кого слишком долго, не говорить лишнего, не выглядеть идиотом, не казаться слишком умным, быть простым морпехом, которому нравится смотреть на нарисованных красоток в журналах, и которому ни разу не страшно. То есть страшно, но не до самых глубин души, а где-то хотя бы до середины – чтобы можно было этот страх пережить, перешагнуть, проглотить, как горькую таблетку от малярии, и забыть когда-нибудь. — А я консервы открывать не умею, мамуля, — сказал Снафу и лёг на койку, закрывшись москитной сеткой. В тишине послышался его глубокий, насколько это было возможно, выдох. Как лавина, как опускающаяся на песок бессильная волна вспенившейся солёной воды. Потом скрип продавленного матраца. И Юджину бы снова постараться одёрнуть себя, но он взял тяжёлую банку «Спэма» из рюкзака Снафу, достал свой кабар. Надо же учиться, в конце-концов. Надо что-то сделать для Снафу, он же для Юджина уже сделал немало. Это было проще простого - вбить в податливую жесть (кость челюсти) острие ножа внутренней стороной ладони. И двигать лезвие дальше по металлической крышке, крошить кость, пачкать пальцы в сале консервов, пока зуб сам не упадёт в окровавленные до невозможного руки. Юджин чувствовал, как проступает пот на спине и лбу, раздражение. И голова идёт кругом от воспоминаний о том, как Снафу добывал свои дорогие сокровища. С непосредственной мальчишеской злобой и характерным хрустом, без брезгливости и сострадания. Сам он оживился под марлевой вуалью сетки, и заинтересованно смотрел на муки Юджина. — Ого, каких подвигов я достоин, — выговорил он насмешливо. — Така-ая забота. — Ох, заткнись. Кабар то и дело соскальзывал, удержать банку в одной руке было невозможно. Она заметно деформировалась под натиском оружия, но в итоге всё же нехотя поддалась. Юджин поставил на ящик открытые консервы, едва удержавшись от того, чтобы вытереть грязный нож о штаны, и небрежно бросил: — Приятного аппетита.