Ain't Nobody Goin' Home

Юджину снилось детство, которое вдруг стало кромешно далёким. Словно сквозь близорукую пропасть он смотрел, вспоминал, как отец учил его разделывать зайцев после охоты. Их тёплые внутренности расплывались в мареве лета. Прикасаться к ним можно было только силой воображения, но Юджин не помнил, чтобы испытывал какое-то особое отторжение. Это сейчас он словно остался без кожи, и всё было в разы больнее и тяжелее. Тогда просто хотелось уйти с кухни, убежать из дома и пуститься с Сидом на велосипедах к заливу, и чтобы мама не смотрела странно на его неправильное счастье. Да, опять с Сидом. Мама, он мой лучший друг. Мне никто не нужен больше. Хотелось уйти, но ноги приросли к кафелю плитки. И вот уже не заяц лежал на столе, а мёртвый солдат. Юджину оставалось лишь безвольно внимать советам отца. Было даже не отвернуться. Он проснулся без крика, без ледяной дрожи – просто открыл глаза, успевшие ослепнуть от памятных ярких красок дома. Через полчаса Юджин бросил попытки заснуть, и вышел из палатки, полной чужого дыхания и храпа. Снаружи было чуть прохладнее, но этого было недостаточно, чтобы почувствовать себя лучше. Юджин пошёл к раскладным столам столовой, не встретив по пути ни одного часового. В его голове крутилась глупая мысль о том, что япошки решат атаковать их на маленьком острове уже далеко в тылу. И если затянуться сигаретой в темноте – увидят их наблюдатели, обрушат шквал огня на яркую точку. Бессонные ночи всегда были хорошим временем, чтобы всё обдумать. Давно не было их – бессонных спокойных ночей, давно важные мысли были под строжайшим запретом. Юджин отсрочивал этот момент изо всех сил, но вот он сидел за столом, покрытым жирным налётом, и смотрел на навесы над полевой кухней глазами, полными песка и стеклянной крошки. Без карандаша, без Библии под рукой. Был он и вся его жизнь, прошитая золотой нитью любви и спокойной судьбы, казалось бы, от начала и до конца. Был он и тлеющий конец этой нити, и солёные брызги слёз, океанской воды и крови, и окаменелый свет внутри, и ярость, и ненависть. Всё надо было соединить воедино, как осколки разбитого зеркала, пусть это и бессмысленно – паутина трещин не денется никуда, а начнётся новый блиц – и все усилия снова пойдут прахом. Юджину нужна была ночь длиною в двадцать лет. — Эй, луна-а-атик, чего не спишь? Юджин даже не стал гадать, кто это. Снафу словно и не ложился спать – по-прежнему в форме, не уставший и не сонный, такой же, как днём на пляже. Он так же зажёг сигарету и сделал сильную затяжку, задержав дым в лёгких, а потом чуть запрокинул голову к небу и выдохнул. В свете луны его кожа казалось бледной. — Это риторический вопрос? — Чего-о-о? — Ничего. Снафу схватил стул и сел на него верхом, обхватив руками спинку. — Слыхал последние новости? Нас в роте восемьдесят пять человек осталось. Ну, я новеньких за людей пока не считаю. — Сколько?.. — голос Юджина жалко надломился. Он ещё на корабле, едва почувствовав, что смерть отошла на шаг назад, едва вдохнув полной грудью морской воздух, начал расспрашивать о своих знакомых из других отделений, считал в уме погибших и раненых, но всё же не пытался до конца осознать их количество. Три, два, десять. Много, просто очень много. Колоссально много. После Пелелиу Америка так чудовищно осиротела, что сама не понимала этого. Снафу будто бы смутился. Он неуверенно сделал затяжку, глядя Юджину в глаза. — Эй, ты же сам хотел выяснить, — сказал он. — Да, но... но как ты узнал? Боже… — Юджин протянул руку к Снафу, и тот дал ему сигарету. — Ребятки званием старше хреново следят за своим сейфом. Мудаки слепошарые: если к нам проберутся узкоглазые, они об этом даже не узнают – их всех прирежут раньше. Влажно сверкнули его зубы в слабом подобии улыбки. Юджин закрыл лицо ладонями – правая пахла табаком и жжёной бумагой. Ему казалось невероятным то, что он продолжал дышать. — Тридцать шесть, — произнёс он через минуту. — А? — Вероятность остаться невредимым – тридцать шесть процентов. Это мало, это… это пиздец как мало, Мэрриэл. Снафу удивился своему имени так, будто впервые его услышал. Типичный трюк по привлечению внимания – назови по имени, и всё станет важно, серьёзно. Так звали не солдат, так пытались достучаться до людей, которые в солдатах спали. Юджин смотрел на него с необъяснимой надеждой, ждал, что он скажет что-нибудь спасительное, мудрое, правильное. — Я тя обрадую: вероятность остаться невредимым – ноль. — Спасибо, мне стало легче. — Будто я здесь для того, чтобы вытирать тебе сопли, — фыркнул Снафу. — Тогда зачем ты здесь? — Я просто сижу и курю, а ты придумываешь себе всякие небылицы. В напряжённом молчании Снафу докуривал сигарету. Юджину не терпелось, чтобы он ушёл и оставил его наедине с ночью и её покоем. Или остался, но другой своей частью – которая вздрогнула от звучания имени, что было словно плеск стоячей воды в луизианских болотах, накрытых дымкой ночного тумана и блуждающими огнями. Снафу бросил окурок в песок и придавал его ботинком. Он не собирался никуда уходить. Он сидел очень близко, и в его глазах луна повернулась к Юджину своей тёмной стороной. — Я думал… — Юджин сбился с мысли и нервно усмехнулся, не зная, стоит ли продолжать говорить. — Я думал, что знаю, на что иду. Я думал, у меня нет иллюзий по поводу того, что меня ждёт здесь. Снафу пустым и скучающим взглядом обвёл пространство. — О чём я тебе говорил днём? — спросил он, подавив зевок. — О том, что мои убеждения ничего здесь не стоят. — Ну вот, за это время ничего не успело измениться. Юджин несколько раз кивнул, едва ли пытаясь согласиться с этим. — Мне кажется, если кто-то ещё умрёт на моих глазах, я сойду с ума. Всё это слишком бессмысленно. Мы просто идём и умираем, и в этом… нет никакого смысла для человечества в целом, для мира, в котором мы живём. Он невообразимо огромен, и мы на деле не больше песчинок, и зачем-то должны проливать свою кровь, испытывать нечеловеческие страдания. — Каким мутным дерьмом ты себе голову забиваешь, с ума сойти, — Снафу взъерошил себе волосы и непременно поморщился бы, не будь ему лень. Юджин пытался разглядеть в его глазах огонёк понимания, но лишь увяз в их илистом дне, протянувшем к нему грязные руки. Он говорил в мёртвую, холодную пустоту. — Как будто ты об этом никогда не задумывался. — Неа. Я любое дерьмо тут же из своей головы достаю и бросаю его в кого-нибудь. Не только весело, но и полезно. Юджин снова кивнул и усмехнулся, не веря. — Ответь мне на один вопрос. Зачем ты пошёл добровольцем в морпехи? Снафу долго сидел в раздумьях, приоткрыв рот. Чем дольше он молчал, замерев в одном выражении лица, тем Юджину становилось яснее – правды ему не дождаться. — Биг Изи* заебал, — нехотя сказал он, бросив взгляд в сторону. — И стало интересно, кто такие морпехи – по морю пешком ходят, что ли. — Серьёзно? — Наверное, — Снафу пожал плечами. Юджин понял, насколько бессмысленна была скользкая тропа этого разговора. Он, ощущая во рту слабую кислоту обиды, думал о том, что, успей он на бойню у мыса Глостер, всё было бы совсем иначе. Снафу с тенью задумчивости смотрел на него, не двигаясь с места. — А, да, я ж ещё кое-что выведал, но не совсем, — произнёс он, опомнившись. — Юджин Бэ Следж, у тебя какое второе имя? Он произнёс его имя на французский манер, с окончанием на последнем слоге. Раньше так делала только его мать, и у Юджина пошли по спине мурашки от воспоминания о доме. — Тебе лучше не знать, — смущённо произнёс он. Пришла его очередь отводить взгляд и выдумывать полуправды. Своё второе имя он считал нелепым, как и двубортные пиджаки – а мама думала, что всё это ему идёт, очень облагораживает. Она так хотела, чтобы её сын поступил после школы в Гарвард и легко шёл по ровной дороге, не вынимая серебряной ложки изо рта; судя по содержанию писем, она до сих пор не понимала, где именно находился Юджин – за партой в амфитеатре или в окопе. — Да ла-адно, не ломайся, — протянул Снафу, наконец-то с нотками любопытства, которые были так важны Юджину ещё минуту назад. — Нет, серьёзно. — Ну и я серьёзно, говори уже. Как это было странно: всё, что они знали друг о друге, можно было бы легко уложить в одну строчку тетрадного листа. Звание, имя, фамилия, кличка, родной город. Этого было более чем достаточно, чтобы рисковать жизнью ради друг друга, чтобы стеречь сон друг друга окопными ночами, и слишком мало для того, чтобы по-человечески поговорить о том, что тревожит и душит. — Бондюран. — Юджи-ин Бондюран Следж, охренеть, — Снафу снова поставил ударение на последний слог, и это из его уст звучало так красиво, правильно, непринуждённо – в разы лучше, чем это выходило у матери. — Спасибо. Потом Снафу небрежно пробубнил себе под нос что-то на французском, кажется, сам не заметив перехода. Это никак не вязалось с образом, который Юджин составил у себя в голове; ошибаться ему было неприятно. — Ты знаешь французский? — спросил он, искренне удивившись. — Неа, тебе показалось. Снафу встал со стула, задвинул его на место и пошёл по ротному проезду к палатке, а Юджин словно ступил одной ногой в трясину, и начал медленно погружаться на самое тёмное дно.