Ain't Nobody Goin' Home

noah gundersen - oh death Брызги солёной воды были так похожи на слёзы. Мысль об этом помогала Юджину отвлечься от низменной природы того, что он делал, и что творилось вокруг него – он вспоминал брызги воды, мягко ударяющие по каске и коже лица. Тихий океан был прекрасен несмотря ни на что, незыблем и вечен. Как скоро он забудет эту бурю в стакане, заметил ли он её вообще? Весь огромный флот с высоты птичьего полёта должен был выглядеть нелепой кучкой злобных паразитов, не способных нанести никакого вреда. Тысячи солдат, миллионы снарядов, один маленький остров, не больше хлебной крошки на льняной скатерти. И океан, который, может, и не подозревал о том, что за нарыв зрел у него на теле. Лодка Хиггинса легко кружила по воде под аккомпанемент бомбардировки и шума моторов. Дымовая завеса застилала глаза, скрывая всю величину мира, сжавшегося до тридцати шести человек. Они стояли строем в четырёх стенах лодки, окутанные страхом. Как только голубые волны исчезли из вида под серой шалью дыма, Юджин зажмурился. Последние минуты перед началом высадки текли каплями холодного пота и океанской воды по шее; вот бы они длились целую вечность, вот бы Тихий океан смыл Окинаву со своей кожи, чтобы не надо было умирать на ней. Новичок по правую руку цедил сквозь стучащие зубы слова молитвы, по левую - Снафу, едва стоявший на ногах от морской болезни, осовело смотрел по сторонам, не говоря ни слова. Сколько потерь обещали следующие часы. Юджин был готов бежать им навстречу, и не готов был спокойно шагать по пляжу в полный рост, слушая шутки о том, что «День Д» расшифровывается как «День дурака». Каждый день на войне был как День дурака. Шутка затянулась. За месяц во сне, наполненном запахом сосновой хвои, цветущими лилиями и чистым небом, пришлось заплатить сполна. Война осторожно подходила ближе: кровавой засадой для одноимённой роты из другого полка, зловещим мерцающим светом на юге, едва различимым грохотом, и, наконец, пыльной дорогой прямиком в бездну на правом фланге. Война подходила медленно и аккуратно, подкрадывалась сзади, чтобы резко схватить за плечи и начать надрывно выть над ухом разрывами всех возможных снарядов, литься на головы отвесной стеной дождя, цепляться за сапоги тающей от воды глиной. Война подошла совсем ненадолго, но рота внезапно обнаружила себя в батальонном резерве, не помнящая себя от тяжёлых потерь. — Помнишь, я говорил месяц назад: «не расстраивайся, ещё успеешь досыта наесться чёртовой японской земли»? — спросил Снафу у случайного новичка, оказавшегося рядом во время рытья миномётных ячеек у батальонного медпункта. — Мне ты ничего не говорил, — ответил он, задыхаясь от усердия. — В любом случае, приятного аппетита, — сказал Снафу и широко улыбнулся. Напарником новенького был де Ло, он постарался одёрнуть его: — Опять из тебя всякое дерьмо лезет? — Это риторический вопрос? — Ты где таких умных слов успел набраться? Юджин поймал на себе ехидный взгляд Снафу, перед тем как он спросил во второй раз: — Это тоже риторической вопрос? — Заткнитесь и копайте! — Бёрджин остудил пыл обоих. — Да, сэ-эр, есть, сэ-эр, — отчеканил Снафу, не прекращая улыбаться. Снова начал капать дождь. Он был похож на пустое проклятье – совсем не то, что брызги океанской воды, в которых было лишь светлое обещание: когда-нибудь всё пройдёт. — Просто держись от него подальше, Хэмм. Он - гнилое яблоко в нашей корзинке, — тихо сказал Джей, работая лопатой. Недостаточно тихо, чтобы это укрылось под разрывами артиллерии от Юджина. Снафу тоже с интересом прислушивался к словам Джея. Может, про себя соглашаясь с каждым словом. Де Ло был славным парнем, незлобным и всегда готовым помочь. Юджин хорошо с ним общался; ещё в Сан-Диего они прибились друг к другу после решения стать миномётчиками, и с тех пор волей случая находились поблизости: на соседних койках в тылу, в соседних ячейках на передовой. Мысли их тоже шагали в ногу – а потому с Джеем всегда можно было замечательно поговорить, разделив на две части груз, давивший на плечи. Трудно было сказать, что именно это было и с чего началось. Де Ло никогда не говорил плохого ни о ком – может, в тот день он слишком сильно устал, может, был внезапно зол, выбит из колеи отходом в резерв. Юджин никогда не выходил из себя, не раздражался по мелочам – может, с ним случилось всё то же самое. Может, что-то ещё. — Со Снафу всё в порядке, — твёрдо сказал он, обратившись к Джею. — Ты уверен? — Де Ло поддержал его тон. — По крайней мере, он промахивается так же редко, как ты попадешь в цель. Из обычной неважной остроты в голове Юджина фраза превратилась в настоящую грубость под проливным дождём. — Бо-о-оже мой, — произнёс насмешливо Снафу, не то пытаясь разгладить грозные складки на лбу Бёрджина, не то передразнивая Юджина. — Это было жестоко. — Жизнь – жестокая штука. — А то, — Снафу повернулся к новичку. — Слыхал, салага? — У меня есть имя! Произношу по буквам: эйч, эй и два эм. Хэмм, — новичок подхватил общую волну, забыв о своей растерянности и робости. — А мне похую на твоё имя, Хэмм с двумя эм, тебе недолго осталось его носить. А твоему первому номеру не мешало бы научиться стрелять и не выёбываться лишний раз, а то у Бёрджи уже идёт пар из ушей. Мы не можем позволить себе потерять последнего нормального унтера. Перепалка закончилась так же быстро, как и началась. Юджин оказался между двух странных огней: с одной стороны находился де Ло, полный обиды и непонимания, с другой – Снафу, таращившийся в спину с вывернутым наизнанку подобием благодарности, которая и не была благодарностью вовсе – скорее каким-то противным сладким удивлением. А Юджин-то, оказывается, умеет плеваться ядом. Он, вы представляете, может дать сдачи, и даже не за себя, а за другого. Маленький породистый мальчик впрягается за своего товарища, как благородный рыцарь за даму сердца. Всё это был написано на грязном лице Снафу. Всё это застряло в голове Юджина – и такое было не смыть ни дождём, ни океанскими брызгами. Блиц на Окинаве начался странно, и продолжался он странно. Тяжёлая, тёмная сила откуда-то извне переворачивала всё с ног на голову. Всё менялось. В медпункт продолжали прибывать раненые из роты «К», подобранные санитарами на поле боя. Юджин провожал знакомые лица, выигравшие себе ранение на миллион долларов. Он думал о них, как о единственных настоящих победителях, или о тех, кто проиграл меньше всех. Его единственной победой на тот момент был выигрыш второй смены в ночном дежурстве; Снафу никогда не везло с подкидыванием монеты. Но и от этой победы не было никакого толку. Ночью японцы продолжили шутить, решив высадиться в тылу и уничтожить их дивизию. Бой опять был где-то вдалеке, его рокот и дыхание эхом доходили до позиций роты «К», которой приказано было смотреть во все стороны в поисках лазутчиков и десанта с их парашютами. Юджин покорно смотрел; это было похоже на пытку. Взмывали в небо осветительные ракеты, чей след ещё долго не исчезал с сетчатки. Куда ни посмотри – везде перед глазами мелькала яркая комета давно потухшего снаряда. Страх быть отрезанным от основных сил медленно растворялся в затишье. Снафу клевал носом, сжимая в руках карабин, который не мог помочь в борьбе со сном. Они сидели в ячейке плечом к плечу, и Юджин чувствовал, как тот вздрагивал, когда вырывался из пут секундного забытья под закрытыми веками, как начинал мотать головой и осматриваться. — Курить хочется, — шёпотом сказал ему Юджин. — Да-а-а уж. Эта новость не вызвала в Снафу и крохи былой радости от того, что до ужаса правильный мальчик под всеобщим гнётом потянулся к его початой пачке сигарет дрожащей рукой. Бессонная ночь отбила у него всякое желание язвить и вообще открывать рот. — Как ты думаешь, ребята из первого надерут нипам задницы? — А как же иначе. — Что-то я уже заждался узкоглазых, это бдение становится невыносимым. — И я. Побережье далеко за их спинами всё было освещено выстрелами зенитных орудий. В воде застыли корабли флота, рядом с ними утонуло солнце, слабым мерцанием подсвечивая тихие волны изнутри. Над головами раздался шум мотора, и все запрокинули головы к небу, угрожая ему винтовками. — Явились, наконец, — сказал Юджин Снафу. — Маловаты самолёты, — отозвался он. По паре «Зеро», мирно пролетевших над позициями морской пехоты, начали вести огонь с кораблей. Юджин повернулся лицом к берегу, наблюдая за ними. Один из истребителей загорелся и взорвался на лету, как фейерверк, а обломки его беззвучно попадали на мокрый песок, затухая. Второму самолёту удалось невредимым подобраться ближе к одному из крейсеров. У Юджина на глазах пилот-камикадзе спикировал и падающей звездой врезался в борт корабля. С огромного расстояния это было настоящим зрелищем. Слишком величественным в своей пронзительной красоте, чистоте и печали. Юджин пытался представить, каково это – не бежать по дрожащей земле к жизни сквозь стрёкот ручного пулемёта и взрывы мин вместе с сотнями таких же, как он, солдат, а с холодной решимостью в поистине гордом одиночестве лететь к своей смерти, блеснуть на краткий миг алым цветком в ночной синеве, и наконец исчезнуть за его лепестками. В этом бескомпромиссном желании умереть за отечество ему виделось что-то запредельное, что-то, на что он сам никогда не смог бы пойти. Медленно Юджин развернулся назад, оглушённый увиденным. Сердце томительно стучало в груди, как от прогулок по пляжу с Сидом, как от его скоротечных объятий и нежных улыбок. После них всегда хотелось уснуть вечным сном, утонув в цветущем маковом поле – чтобы они стали последним, самым свежим воспоминанием, чтобы забыть всё, что было до них и лежать тихо и счастливо. — Следжиха-аммер, — прошептал Снафу ему на ухо, осторожно пихнув локтем в бок. — Да? — Не надо уходить в свою тупую сказочную страну. — Я здесь, — Юджин неловко улыбнулся ему и ткнул локтем в ответ. — Ага, как же. Ожидание вражеского десанта было бесплодным, в оставшиеся часы ночи тишину нарушали только редкие выстрелы из винтовок и короткие пулемётные очереди. Стопроцентную готовность отменили, но предупредили, что с днём придётся идти в наступление. — Ты успеешь перед выходом поспать пару часов, — сказал Юджин, когда вдалеке забрезжил рассвет. — Ложись, Снафу. — Уверен? — Да. Моя вахта. — Здравствуй, матушка-тьма, — прошептал Снафу и сполз на дно ячейки. Он лёг на бок, уткнувшись щекой во влажную землю, и закрыл усталые глаза. Очень скоро Снафу начал тихо сопеть; сон его был удивительно безмятежен для окопного. Только Юджина не покидало тревожное ощущение того, что земля словно бы хотела забрать его себе всеми силами, тянула к себе, как могла. И он тянулся к ней в ответ, как ребёнок на руки матери, зная, что она успокоит и прогонит всех монстров. Как отчаянно Юджин не хотел отдавать ей Снафу. Только не земле. В падающем «Зеро» для него неожиданно зажглась искра надежды. Победа над япошками уже давно не вызывала сомнений, оставался лишь бой с безжалостной военной статистикой. И Юджин как никогда сильно верил: они победят. Снафу, что бы он ни говорил, что бы ни думал на самом деле - пройдёт третью кампанию невредимым, Юджин – вторую, и удача их не закончится. Они вернутся домой.