No cameras

Не стоило полагаться на терпение, на долготерпение тем паче. У Хосока все еще влажные ключицы и тяжелое дыхание, бессовестно теплый доверительный взгляд и песок на щиколотках, он внес его в номер легкой поступью, втер Юнги в ладони. Он постоянно придирается, растекаясь по белым рукам карамельной патокой. Он вздыхает на ухо и жмется теснее. И Юнги органически не переносит такой уничтожающей сексуальности, но принимает ее безоговорочно, потому как никто другой не может и не должен обладать его сокровищем. ― Ты знаешь, это ведь даже не отдых, ― жалуется Хосоки, похищая с пальцев Юнги настоявшийся в кондиционерной прохладе лед. ― Сплошные, черт возьми, камеры кругом… ― Здесь камер нет, ― Юнги водит губами по его кадыку и прикусывает изгиб плеча. ― Здесь только мы. И это последняя радость, утешительный оазис. Но прикосновения далеко не мираж, и они не заблудившиеся странники. Они уставшие и соскучившиеся по единению влюбленные, давно распрощавшиеся со здравым смыслом. Поцелуй-печать, страсть поднимает на теле волоски, взаимная потеря контроля. Когда Хосок причмокивает в мокром поцелуе, расстегивая ловкими пальцами не рубашку Юнги, но уже его душу, тот чувствует, что ради сладости этих губ стоило родиться и вырасти, окрепнуть. А потом сцарапывать тишину, наслоившуюся морской пенкой на смуглую нежную кожу. На Хосоке тельняшка в красно-белую полосу, на Юнги классика черно-белой. Полосы мнутся зигзагами, бестолковые кривые линии, зачем они вообще нужны. Голоса надламываются, крошась на бестактное. Парадокс заключается в том, что Шуга настолько же терпеть не может Хосокову доступность, насколько и обожает ее. Он начинается в той же прослойке реальности, где обитает его танцор, развязный, пугающе обольстительный. И только Юнги – его цепи. Цепи мертвой хваткой, тонкими пальцами. Но у Хосока тоньше, они почти девичьи и прикасаются с невероятным расчетом на отдачу, гладят грудь и касаются сосков. Он облизывает ушко Юнги, он готов ему отдаться, заглядывает томно, пробуждая низменное желание. И сползает на пол, на колени, ловко извлекая из-под набухшей ширинки твердый член. Хищно обводит языком губы. Можно всё. Его язык накрывает розоватую головку, Шуга откидывается назад, опираясь на руки, и часто дышит, пропуская через раз низкий бас. Языком и ртом Хосок творит чудеса, водит ладонью вверх-вниз, синхронно впуская Юнги максимально глубоко. И Шуга думает: какой дурачок, ведь потом давится и стирает слезы с глаз. Зато Шуга ценит, ерошит ему волосы и, не дав продолжить, берет за подбородок, слизывает поцелуем свой же вкус, поднимает с колен. Юнги решительно опрокидывает красно-белые полосы на спину и подминает под себя, трется о пах, в глаза смотрит пристально-игриво, ласково сжевывает припухшие губы, запуская ладонь под шорты. Хосока пробивает мелкая дрожь, сквозь зубы он цедит: «Возьми», а Шуга упорствует и тянет время, тянет с него одежду и ласково ведет ладонями от колен по бедрам, раздвигая ноги, снова липнет к губам. Мучает. Выцеловал шею, опалил горячим дыханием живот. Соль с кожи Хосока кажется вкусной, по их синим напрягшимся венам бьется само море. Хосока колотит от возбуждения, он перебирает пальцами в волосах Юнги, толкаясь в его горло. Хосоку хочется безропотно ему подчиняться, перед камерами и за ними, сегодня и всегда. Пусть заберет все, что ему нужно, и даже после Хосок ни за что его не оставит. Тошнота не дает Шуге продолжить, а Хосок извивается, шурша простынями, он искренне благодарен, что кто-то в силах принять его бесноватость и выдержать. Юнги опускает язык ниже по мошонке, пихает под поясницу подушку, чтобы присосаться к промежности. И если Хосок не кончит прямо сейчас, то привлечет шумными стонами пол-отеля. Грудь ходит ходуном, Хосок запрокидывает голову и кусает запястья. ― Хосоки, потише, солнышко… ― хрипит Юнги, ему наскоро кивают, сжимаются от капнувшего на ляжки лубриканта. Юнги придерживает его под сгиб колен и осторожно надавливает на сжатое колечко. Потому что Хосоку хочется и колется. ― Поцелуй меня… ― под залог хнычет он, протягивая руки. Исполняя просьбу, с жадностью изучая рот Хоупа, Юнги проталкивается в его тело глубже, разрушая просветы между ними, склеивая из двух одно. Он движется чуть быстрее, и дрожащие пальчики Хосока съезжают с его острых лопаток на поясницу, сжимают твердые ягодицы. Шлепок за шлепком Хосока раскалывает, стачивает уверенная нежность Юнги. Кайма губ горит огнем, а остановить поцелуи невозможно. Купол надежных объятий разрывается, и Юнги выходит, облизывается, смотрит вкрадчиво и почти пошло. Ему ничего не стоит предоставить Хосоку шанс. Без слов тот ставит сахарное бедствие на четвереньки, вылизывает ему зад и, приправив смазкой, входит. С Хосоком нельзя соревноваться в силе бедер, в скорости движений… Он – танцор. С каждым крепким толчком, сдвигающим Юнги к краю кровати, Хосок натягивает его и стонет, дрочит ему и бессовестно шипит на ухо, что теперь ему не отделаться. То есть, им двоим. Друг от друга. Падая плашмя, Шуга прячет стон. Внизу горячо, и Хосок тянет его за волосы, кончая. Юнги резко развернут на спину, он на пределе и счастлив видеть губы Хоупа на своем члене, рад заводить за щеку и в конце концов излиться, взглянуть – как Хоупи проглотит и облизнется… Их затрагивает одинаково странное ощущение, что они не одни в комнате. И это почти правда.