Рокировка

После того как Фрэм в некотором роде сблизился с Мартином (взаимовыгодное сотрудничество, в конце концов — лучшая основа для сближения), он считает себя вправе обладать некоторыми привилегиями. Например, являться к нему в Аббатство, когда в Башне Дануолла становится нестерпимо скучно. Первые месяцы после воцарения Эмили проходят в увлекательной работе над лекарством от Чумы — Фрэмлин даже неоднократно обсуждает некоторые научные вопросы с Соколовым и Пьеро, отчасти ради возможности понаблюдать за их перепалками, отчасти — из уважения к их талантам. Но после того, как загадка оказывается разгадана, Фрэмлин ощущает меланхолическую тоску — он больше не чувствует себя нужным и важным, и перед ним не стоит задачи, которая могла бы увлечь собой. Поэтому — Мартину приходится смириться с его визитами, а также закрывать глаза на то, что порог Аббатства переступает человек, лично отмеченный Падальщиком. Правда, Мартин — человек утомительно деятельный, и его не всегда получается застать на месте, но его помощник, похоже, считает явления Фрэмлина неизбежным злом вроде похмелья, и потому безропотно носит ему чай и книги из архивов, пока Фрэм ожидает Верховного Смотрителя в кабинете. Иногда они затевают полемику, в ходе которой выясняется, что несносный юнец — его зовут Оскар, но Фрэмлин каждый раз делает вид, что забывает об этом — весьма языкаст, но что в нем действительно нравится Фрэму, так это наличие питомца, маленькой и совершенно ручной крысы. Обычно она сидит у Оскара в верхнем левом кармане; Фрэм считает ее самым симпатичным субъектом в Аббатстве и подкармливает печеньем. В один из визитов Фрэмлина Мартин встречает его хмурым взглядом и без всяких вступительных слов говорит: — Мне приснился сон. — О, я могу разъяснить вам природу этого явления, если вы обнаружили прискорбный пробел в ваших знаниях. Видите ли, Мартин, мозговая активность... — Это не был обычный сон, — перебивает его Мартин. — Я имел приватную беседу с вашим... покровителем. Фрэмлин сам удивляется, когда классифицирует вызванную этими словами эмоцию как ревность. — Вы нашли его приятным собеседником? — спрашивает он, стараясь казаться совершенно незаинтересованным. Мартин продолжает хмуриться; выглядит он помятым и невыспавшимся. — Честно говоря, Фрэмлин, ваши визиты не так уж плохи, — неожиданно говорит он. — Оскару вы даже нравитесь, хотя, конечно, порядком его утомляете. Но я не хотел бы иметь из-за наших встреч проблемы с высшими силами. У меня и без того достаточно забот. Фрэм приподнимает брови. — Мне показалось, Верховный Смотритель, вы только что причислили демона, охочего до людских душ, к высшим силам. — Я прошу вас переговорить с вашим другом, — говорит Мартин, игнорируя шпильку. — И разъяснить ему в максимально понятной форме, что я не собираюсь оспаривать его... права на ваш интерес, душу или что там еще. — Я ему передам, — кивает Фрэмлин и отчего-то чувствует себя польщенным. У них с Падальщиком установилось некое взаимопонимание — Фрэмлин предполагает, тот просто слышит все обращенные к нему мысли — и потому Фрэм, вернувшись в свой особняк, не сильно удивляется, когда обнаруживает божество в своем кабинете. Запах грозы подсказывает, что он не заставил своего покровителя ждать. — Мне бы не хотелось, чтобы Мартин умер в муках, — говорит Фрэм. — И здравствуй. Падальщик молча разглядывает его, и Фрэмлин развязывает шейный платок, чтобы чем-то занять руки. Он долго ищет слова — обычно у него нет такой проблемы, но он редко бывает по-настоящему откровенен. Но, в конце концов, Падальщик слышит его мысли (наверное), так что Фрэму нужно лишь собрать всю имеющуюся у него смелость, чтобы сказать: — Иногда люди бывают достаточно любопытны, чтобы я хотел разговаривать с ними, но никогда — чтобы я... испытывал к ним что-либо, выходящее за рамки научного интереса. Ты — не человек, и я хочу... Фрэм не успевает не то что произнести, даже додумать. Ему кажется, что его подхватывает ветром; ощущение напоминает падение, и Фрэмлин вскрикивает — и обнаруживает себя лежащим на столе. Он видит черные глаза Падальщика за миг до того, как тот его целует — и в этом он весь, от молчаливого равнодушия — к стихийным порывам; Фрэм уступает под этим напором, приоткрывает губы, но он совсем не умеет целоваться — что уж говорить об остальном — и секундный испуг сменяется растерянностью. — Я знаю, — говорит божество, на мгновение переставая терзать его губы — они ощущаются горячими и припухшими. Фрэмлин осознает, что ступает в полностью неисследованную область. Осторожные, как дуновение бриза, теплые пальцы касаются его обнаженной шеи, заставляют ощутить смутное волнение — от осознания хрупкости плоти под этой рукой или интимности прикосновения, сложно определить — и он закрывает глаза, безмолвно соглашаясь на все. В следующий миг Падальщик опускается на него сверху, вжимается между бедер, и возбуждение накатывает внезапно и душно. Фрэмлин откидывает голову, елозя затылком по столешнице, и прерывисто выдыхает из-за прикосновений к шее, из осторожных ставших собственническими и жадными. Он вспоминает страшные сказки о Падальщике, питающемся человеческой плотью, и последняя связная мысль, что посещает его, прежде чем Фрэм ахает и толкается бедрами вверх — навстречу руке, которая пробирается в штаны и сжимает член так восхитительно-тесно, что Фрэмлина прошибает дрожью, и ему нечем дышать — нужно будет все же написать монографию.